Итальянские войны (1492–1518)

I. Начало правления Франциска I

С первых дней царствования чувствовалось, что новый король и те, кто его окружает, охмелели от большой удачи, на которую они так упорно надеялись и шансы на достижение которой долго были такими сомнительными. Посланцам Карла Австрийского, видимо, было нетрудно добиться, чтобы утешения, которые они адресовали Франциску I, а именно «что все человеческие существа, великие и малые, смертны, тем более что (и к тому же) покойный король был человеком старым, хилым и больным, и что во всех делах следует сообразовываться с волей и расположением Господа», были благосклонно приняты. Гаттинара мог написать (вероятно, не без иронии), что мать короля выглядит «намного свежей и моложе, чем четыре года назад». Вместе с ней и сыном радовались все спутники его мрачных дней, вся молодежь, особенно дворяне, вельможи.

Луиза Савойская получила графство Ангулемское, возведенное в ранг герцогства, герцогство Анжуйское, графства Мен и Бофор. Герцогу Алансонскому, мужу сестры короля, предложили прерогативы «второго лица Франции». Шарля де Бурбона 12 февраля назначили коннетаблем, а также наместником и губернатором нескольких городов или провинций королевства. Артюс Гуфье, сеньор де Буази, получил должность Главного распорядителя французского двора, его брат Бониве — адмирала Франции; Дюпра стал канцлером. Тем не менее, кое-кого из состава правительства Людовика XII оставили на своих должностях; Роберте нашел способ остаться в фаворе. «Парижский горожанин» в своем «Дневнике» перечисляет назначения, дары и привилегии. Список длинный. При прежних сменах монархов подобный дележ всех материальных выгод от власти встречался редко.

Вместе с Луизой Савойской, «Мадам», как ее называли, правительство возглавил сеньор де Буази, «к которому король питал любовь и с которым был особо близок» и «под контролем которого при дворе короля делалось всё». В самом деле, Буази, родившийся около 1475 г., прежде был наставником Франциска I. Это был человек уравновешенный; все очевидцы дружно говорят о его здравомыслии. В первые годы царствования, столь очаровательные и веселые, он выглядел немножко ментором; он был столько же министром короля, сколько и его опекуном. Его безвременная смерть в 1519 г., возможно, переменила ситуацию.

Один из историков Франциска I написал об этом монархе: «Чем он занимается первым делом? Миланской областью и Неаполитанским королевством. Чем он будет заниматься в продолжение всего царствования? Миланской областью и Неаполитанским королевством». В самом деле, с первого дня король только и думал о том, чтобы перейти Альпы и появиться в Италии, единственной стране, где он творил великие дела и, главное, совершил очень громкие подвиги. Но для начала надо было уладить дипломатическую ситуацию, ведь император, папа, король Арагона и швейцарцы по-прежнему были едины и готовы защищать Милан.

Постарались сохранить мир с Англией; Франциск I, не скупясь, признал, что должен Генриху VIII миллион экю вместо 800 тыс., не считая вдовьей доли Марии, вдовы Людовика XII. Но переговоры о заключении окончательного мира затянулись до 1518 г. Когда к тому времени пообещали заплатить 600 тыс. экю за Турне и откупиться от Уолси, претендовавшего на сан тамошнего епископа, город был возвращен Франции. Это должно было приучить Франциска I к мысли, что от Англии всегда можно отделаться, если заплатить.

Иной характер и иную значимость имели требования Австрийского дома. Любопытное совпадение: Карла Австрийского признали дееспособным, едва ему исполнилось пятнадцать лет, через пять дней после воцарения Франциска. Так сразу же обозначились параллели в судьбах соперников. И сразу же в основу всех переговоров, всех соглашений или всех разногласий лег бургундский вопрос. Ни Максимилиан, ни Маргарита никогда не отказывались от притязаний на наследство Карла Смелого. Сам Карл Австрийский, по меньшей мере в течение пятнадцати лет, будет с этим наследством связывать самые продуманные и самые стойкие из своих замыслов. Это будет для него делом чести.

Но прежде всего попытались добиться сближения обоих монархов. При первых контактах между ними интересно отметить различие тона, принятого тем и другим. 3 января один делегат Маргариты написал: «Я нашел речи короля довольно едкими. Я сказал ему, что господин эрцгерцог (Карл Австрийский) твердо намерен жить с ним в дружбе... Он сказал мне, что ему это не важно, что он будет тому добрым родственником и добрым сеньором, ведь тот (эрцгерцог) — его вассал, но что он не хочет, чтобы тот управлял им, как император и король Арагона управляли покойным королем». После довольно энергичного возражения король смягчился, но он явно считал себя выше Карла, своего вассала, который был на шесть лет младше. Какие бы уроки ни давали ему неудачи, он сохранит это чувство на всю жизнь.

В Париже состоялись переговоры. Вначале представители Австрийского дома попросили возобновить Камбрейский договор. Они также сделали предложение о браке Карла с Рене Французской, второй дочерью Людовика XII, с тем чтобы она принесла в приданое области Милана и Асти. Но у них был также приказ завести речь о Бургундии и напомнить, что присвоение этого герцогства французскими королями вызвало много споров и что в будущем это следует учесть. Канцлер заявил, что эти требования кажутся ему «выдвинутыми ради игры, потому что все они неразумны». Он предложил дать Рене такое же приданое, какое принесла дочь короля Людовика Сварливого, на что Гаттинара ответил, что она получила Наварру, Шампань и Бри. Канцлер промолчал. Тем не менее, 24 марта в Париже был подписан договор, который предусматривал союз между монархами и обещал брак между Карлом и Рене. Последняя должна была получить в приданое Берри и 200 тыс. экю. Если этот брак не состоится не по вине жениха, ему в качестве неустойки следовало отдать Понтьё, Перонн, Амьен, Монпелье и Абвиль. Тем самым почти что возвращались к Блуаским договорам 1504 г. Франциск I договорился также с Венецией, возобновив соглашения 1513 г., и добился от дожа Генуи возвращения Франции прав суверенитета над этим городом. С другой стороны, папа, швейцарцы, король Арагона и их итальянские союзники не смогли ни найти общего языка, ни действовать сообща.

II. Кампания Мариньяно

Франциск I начал подготовку к войне в начале мая. Его посланцы стали наведываться в Германию, набирая там ландскнехтов. Герцог Гельдернский обещал прибыть лично с войсковым корпусом. Пытались вступать в переговоры со швейцарцами, но безрезультатно — к ним придется возвратиться во время самой кампании. Франциск I регентшей королевства назначил мать и приехал в Гренобль, куда со всех сторон стекались солдаты.

Баррийон пишет, что королевская армия насчитывала три тысячи ордонансных жандармов и тридцать тысяч пехотинцев, из которых десять тысяч были французами, а двадцать — ландскнехтами. Имена «принцев и сеньоров, которые перешли горы вместе с королем, чтобы помочь ему вернуть герцогство Миланское», представляли всю французскую знать, но по большей части на сцену вышло новое поколение. Почти все, кто вершил военную историю в царствование Людовика XII: Ла Палис, Ла Тремуй, д'Обиньи, Луи д'Ар, Тривульцио — оказались на вторых ролях. Зато упоминаются герцог Алансонский, Шарль де Бурбон, граф Неверский, Буази. Артиллерией командовал Жак Галио де Женуйак. Педро Наварро, который в царствование Людовика XII служил Фердинанду и которого Альбре переманили на сторону Франции, возглавлял французских пехотинцев и саперов. Он обещал, что будет верен Франциску I «всеми потрохами»; инженерное дарование придавало его службе особую ценность. За армией следовали канцлер Антуан Дюпра, генерал финансов Бойе, казначей Франции Роберте, главный раздатчик милостыни, епископы, докладчики прошений. Некоторые из них при Мариньяно окажутся на самом поле боя.

Миланская область, казалось, должна иметь очень сильную оборону. Папа послал в Пьемонт Просперо Колонну с полутора тысячами рыцарей, а в Пьяченцу — своего племянника Лоренцо Медичи с тремя тысячами. Вице-король Неаполя двинулся к реке По, имея под началом восемьсот тяжелых кавалеристов и тысячу легких. Но прежде всего следовало опасаться швейцарцев. В количестве от пятнадцати до двадцати тысяч они перешли Альпы и расположились на самом выходе из них, в Сузе и Пинероло, заперев тем самым оба перевала, которые до тех пор считались проходимыми, — Мон-Сени и Монженевр. Это была существенная перемена стратегии, так как в прежних кампаниях они ограничивались попытками отбить страну, вместо того чтобы помешать французам войти в нее. Ведь с 1513 г. их армия заняла Миланскую область; кроме того, Швейцарская конфедерация подписала договор о дружбе с герцогом Савойским.

Пересечь Альпы в обычных местах было невозможно и следовало предпринять обходное движение. Тривульцио указали перевал к северу от Аншастрея, на высоте 1995 метров[63], между верховьями Юбая на западе и Стуры на востоке. Он был тогда едва проходим, даже для пеших. Педро Наварро с саперами численностью от тысячи до тысячи двухсот «срезал скалы, чтобы проложить дорогу для всадников и артиллерии». 9 или 10 августа в ущелья вступил авангард Бурбона, а за ним последовала основная часть армии. Они потратили три дня, чтобы пройти от Амбрёна через Сен-Поль, Ларш, Арджентеру, Демонте «до конца больших гор».

Венецианский агент, находившийся в Демонте, с удивлением смотрел, как здесь проходит вся армия. В первый день прошли триста страдиотов, Тривульцио и его сын; «великий коннетабль герцог Бурбонский, superbamente»[64]. На следующий день — г-н де Сент-Андре, Педро Наварро с шестью тысячами пехотинцев, герцог Гельдернский. На третий день — Ла Тремуй и остальные войска.

Артиллерия прошла лишь позже. Король покинул Амбрён 13 августа, в полном вооружении, как и его спутники. Исключительное снаряжение, «в самой странной стране, где когда-либо бывал человек из этого сообщества», как писал он матери. Почти все время надо было идти пешком и вести коней под уздцы. Одновременно по тропинке меж скал и потоков мог пройти только один человек. В редких деревнях, через которые они проходили, не было никого, потому что жители укрылись на вершинах гор. Поэтому «пили только воду» и были вынуждены обходиться какой-то провизией, которую взяли с собой.

Узнав о переходе, армия Конфедерации отошла к Кивассо и Верчелли, между тем как французы вошли в Турин, где герцог Савойский вел себя осторожно, пытаясь организовать соглашение между Франциском I и швейцарцами. Потом, следуя по пятам за швейцарцами, король захватил Новару, пропустил их обратно в Милан и двинулся к Мариньяно, продолжая завязанные с ними переговоры, в ходе которых 8 сентября разработали проект договора. Казалось, всё улажено, сам папа готов был пойти навстречу. Но между солдатами Конфедерации и делегатами кантонов не было согласия. Этим воспользовался кардинал Шиннер. Упредив ратификацию, он созвал войска миланского гарнизона, произнес перед ними проповедь с обычным неистовством и, хотя многие солдаты и капитаны отказались нарушать слово, данное королю, увлек за собой большую часть войска. Во второй половине дня 13 сентября они неожиданно вышли из Милана, направляясь навстречу французским войскам. Их сопровождал Шиннер в кардинальском облачении, держа перед собой легатский крест. Он явно рассчитывал на внезапность, ведь в Лоди, в нескольких льё от Мариньяно, стояли лагерем венецианцы. Если бы король успел их предупредить, армия кантонов оказалась бы в чрезвычайной опасности.

Битва при Мариньяно[65] была очень простой в тактическом отношении и ничего не добавила к истории военного искусства. Она была по преимуществу героической с обеих сторон; лучший рассказ о ней, поскольку он отражает весь характер короля в молодости и открывает его душу, — это письмо, которое он написал матери в самый вечер победы: письмо сбивчивое (автор еще не совсем остыл от боевого пыла) и, можно сказать, написанное на пушечном лафете. Здесь чувствуются его рыцарская отвага, даже военный инстинкт, позволявший прежде всего принимать быстрые решения, а также почти детская радость, с какой он рассказывал — матери и дамам — о своих прекрасных подвигах. Впрочем, в том, что он пишет, по основным пунктам особых преувеличений нет, и другие источники почти не расходятся с его описанием.

Долина, где состоялся бой, не имела возвышенностей, но была пересечена рисовыми полями, каналами и рвами и непроходима для кавалерии, кроме нескольких широких дорог, совершенно прямых.

Французская армия едва не была захвачена врасплох, как и надеялся Шиннер. Войска Лиги двигались плотными отрядами с восемью-девятью тяжелыми орудиями с фронта. Пыль, какую они поднимали из-за жаркого дня, издалека выдавала их приближение, о котором несколько разведчиков прибыло сообщить Бурбону. Предупрежденный король надел боевой доспех, «на удивление хорошо сделанный и удобный», а потом поспешил к авангарду, чтобы согласовать с коннетаблем последние приготовления.

Распоряжения по французской армии предписывали немногое: традиционное построение, состоящее из авангарда (под командованием Бурбона), основных сил (под командованием короля) и арьергарда (под командованием герцога Алансонского); жандармерия — на дорогах, где она могла атаковать; артиллерия то спереди, то на флангах.

Конфедераты хотели сначала захватить артиллерию, охраняемую ландскнехтами. «Один толстый швейцарец из кантона Берн» поклялся в одиночку заклепать два-три орудия. Лишь между тремя и четырьмя часами они вошли в контакт с авангардом и оттеснили жандармов на пехоту среди страшной неразберихи: «Уверяю вас, сударыня, что невозможно подступить ни более неистово, ни смелее». Но подоспел король: «Я счел нужным их атаковать, как и сделали, и заверяю вас, сударыня, что каким бы хорошим ни было их сопровождение и какими молодцами — они сами, мы в количестве двухсот жандармов разгромили добрых четыре тысячи швейцарцев и весьма крепко их отразили, вынуждая бросать пики и кричать "Франция!"». Очень хаотичный бой, исход которого оставался неопределенным, затянулся до вечера; его продолжали даже при неверном свете лунной ночи. Но пыль сделалась настолько плотной, что стало невозможно узнавать друг друга, и пришлось остановиться. Солдаты кантонов огласили тьму звуками рожка, чтобы собраться; им отвечали трубы французского лагеря, звучавшие вокруг короля. Обе армии оказались наполовину перемешанными, а оба лагеря — перепутанными между собой. Ночь обе стороны использовали, чтобы немного восстановить порядок, собрать рассеявшихся людей, сосредоточиться для завтрашнего боя.

Франциск I крайне спешно написал военачальнику венецианцев Альвиано, зовя его на помощь. Он сохранил деление армии на три части, поставив ее несколько позади вчерашнего поля боя, но более четко обозначил фланговое построение: он сам по центру, коннетабль справа, герцог Алансонский слева; артиллерию расположили в расчете скорей на оборону, чем на атаку. При первых лучах рассвета битва возобновилась. Швейцарцы, похоже, решили сдерживать центр, чтобы обойти французскую армию, главным образом с левого фланга. «Они оставили у меня под носом восемь тысяч человек и всю свою артиллерию, а обе других банды послали на два крыла моего лагеря, одну — на моего брата коннетабля, другую — на моего брата Алансона».

Венецианские агенты видели короля с копьем в руке в самой гуще схватки (так они говорили сами), преисполненного боевого пыла. Но герцог Алансонский на левом фланге не удержал свой фронт. Беглецы добежали до Мариньяно, крича, что все пропало.

В этот-то момент и подоспел Альвиано, «около восьми часов утра», как пишет Баррийон, с тремястами жандармами, которые шли галопом от самого Лоди. Прежде всего, он пришел на помощь левому флангу, опрокинул швейцарцев, уже уставших от четырехчасового боя, и восстановил положение в этом месте. К одиннадцати часам показалась венецианская пехота. Солдаты кантонов, обескураженные героическим сопротивлением короля и герцога Бурбонского, напуганные появлением венецианского корпуса, отступили, а потом бросились в бегство. Кавалерия устроила им страшную резню. Когда стали зарывать мертвых, их, по словам Баррийона, насчитали 16 500 человек, из которых от тринадцати до четырнадцати тысяч составляли враги. Почти те же цифры, немного меньшие, приводят венецианцы. Пало несколько французских вельмож, в том числе принц де Тальмон и герцог де Шательро.

На следующий день король с особым расположением принял Альвиано и венецианского посла Контарини. Они вошли в его палатку, когда он вставал с постели. «Он очень по-дружески взял их за руки», а потом пошел к венецианским войскам. Он был отчасти обязан им победой; он признал, что одержать ее было тяжело: «Битва продолжалась со вчерашнего дня по сегодняшний, нельзя было понять, проиграна она или выиграна, сражались и сражались, и артиллерия стреляла день и ночь... Ее решили тяжелые кавалеристы, и думаю, что не солгу, сказав, что, всякий раз по пятьсот, они произвели тридцать прекрасных атак, прежде чем бой был выигран. Сенешаль Арманьяка со своей артиллерией вполне может сказать, что причиной победы в сражении отчасти был он, потому что никогда человек не оказал ради этого лучшей службы».

Милан сдался. Коннетаблю и Педро Наварро было поручено осадить замок. Король удалился в Павию, где принял послов от всех сторон, прежде всего от верховного понтифика. 4 октября Массимилиано Сфорца отказался от своих прав на Миланскую область за сумму в 94 тыс. экю, которую следовало выплатить в течение двух лет, и за пенсию в 36 тыс. экю. Миланцам даровали прощение; Мороне, маркиза Гонзага и других обещали пожаловать должностями или дарами.

III. Прекращение Итальянских войн

С 1515 по 1519 г. Франциск I вел две политики: одна, с помощью которой он пытался уладить итальянские дела, была продолжением политики Людовика XII; другая, с помощью которой он рассчитывал обеспечить себе императорский престол, была его собственной. В первой из них он то и дело возвращался к комбинациям, которые были уже испробованы.

Битва при Мариньяно была закончена не полностью. Максимилиан строил планы похода на Миланскую область, громогласно объявляя о них. Он обратился к Генриху VIII, который не хотел глубоко в них втягиваться и, главное, почти не отвечал на просьбы о деньгах, даже в виде займов; ведь кесарь, как говорил английский посланник, «имел привычку откладывать выплату своих долгов до греческих календ». Максимилиан рассчитывал на Швейцарию, снова ставшую открытым для всех рынком человеческого товара. Он послал туда Маттеуса Шиннера, который встретил со стороны горцев, даже тех, кто весьма не жаловал Францию, сильное недоверие: «они считают, что обещать и держать слово — две разных вещи; к первому император достаточно привычен, второе ему не очень свойственно». Тем не менее, ему обещали от десяти до двенадцати тысяч человек. Наконец, он вступил в тайный сговор с миланцами, всегда готовыми к переменам. Несколько изгнанников уже рыскали по герцогству.

В марте 1516 г. Максимилиан вступил в Италию с тридцатью тысячами бойцов; надолго он там не остался, хотя обещал, что будет на Пасху в Милане. Коннетабль де Бурбон в этой крепости приготовился к обороне, а Максимилиан стал лагерем северней Мариньяно. Проведя там от силы три дня, он под покровом ночи покинул свои войска и с простым эскортом удалился в Верону, откуда вернулся в Германию. Агенты Маргариты несколько дней отказывались признавать весть об этом жалком сходе с дистанции. Они писали, что французы распространяют «чудовищную клевету»; но перед лицом очевидного им пришлось смириться.

Первым к Франции вновь обратился папа. Весть о победе при Мариньяно его расстроила. Он рассердился на венецианцев, которые ей способствовали; он уже видел, что Неаполитанскому королевству грозит вторжение, а Франциск I господствует во всей Италии. И прежде всего он постарался разобщить короля и его союзников и в то же время втянуть его в собственную политику. Сразу после поражения швейцарцев его посол Лудовико ди Каносса возобновил переговоры, начатые еще до битвы[66]. Несмотря на усилия венецианцев, Франциск I пошел на соглашение, и 13 октября были заложены первые основы договоренности. Король и папа обязывались поддерживать друг друга; король должен был помочь папе и церкви вернуть все их владения. Он обещал защищать Флорентийскую республику, «которая очень дорога папе», и сохранять в ней семейство Медичи «таким, как оно есть». Взамен он получал поддержку Льва Х в сохранении Миланской области, ему передавались также Парма и Пьяченца.

Это был договор двух монархов, но для Льва Х было как минимум столь же важным согласие между духовной и светской властью. Созыв Пизанского собора побудил папство бдительно пресекать поползновения духовенства на независимость и очень ясно поставил вопрос о власти верховных понтификов над церковью. А ведь один из главных бастионов сопротивления папской централизации Священная коллегия видела во французской Прагматической санкции, и Латеранский собор с последней повел борьбу. В Риме недавно приняли решение, которое отменяло ее и предписывало королю явиться по этому вопросу к папе.

Но Лев Х был не из тех, кто ведет себя грубо, тем более по отношению к победителю: он предложил королю встретиться. Каждый из двух суверенов рассчитывал провести другого. Лев Х знал, что он проницателен и красноречив, Франциск I любил слушать похвалы своей привлекательности для всех, кто с ним общается. Король считал, что очень ловко умеет манипулировать людьми. «Я убежден, — говорил он, — что его я обману». Было решено, что оба суверена увидятся в Болонье. 11 декабря Франциск I вступил в город, куда несколько дней назад прибыл папа; его вышли встречать двадцать два кардинала в парадных облачениях. Улицы были украшены триумфальными арками, где можно было прочесть восхвалявшие короля надписи. В три часа он направился в зал, где находился папа; на нем было платье из золотой парчи, отороченное соболем; его сопровождали знатнейшие вельможи королевства. Лев Х сидел на папском престоле, в тиаре, окруженный кардиналами и всеми послами. Оба государя «поцеловались в уста». Потом Дюпра произнес изысканную речь на латыни, на которую папа ответил несколькими словами.

На следующий день после этой торжественной встречи, уже в узком кругу, был подготовлен конкордат. Как и оба монарха, их окружение весьма непринужденно общалось между собой. Французы вели себя «более учтиво и более человечно, чем им было свойственно»; они осыпали папу знаками почтения; они то и дело весьма набожно целовали ему ноги и испрашивали благословения; они массово причащались. Некоторые, похоже, даже умоляли Льва Х простить их за то, что они боролись с его предшественником. Он не возражал.

Конкордат — одно из важнейших событий в церковной истории Франции; о его содержании, характере и последствиях мы узнаем дальше [на страницах, не вошедших в этот перевод]. Что касается итальянской политики Франциска I, то этот акт внушил ему надежду на союз с папой. К концу 1515 г. такой союз был еще не гарантирован, и враги короля старались побудить Льва Х действовать в их интересах. Тем не менее, в ноябре 1516 г. епископы Лодева и Сен-Мало, направленные в Рим, наконец заключили от имени короля Франции лигу с верховным понтификом, Флорентийской республикой, герцогом Урбинским и всеми представителями дома Медичи.

Довольно скоро после Мариньяно правительство Франциска I попыталось сблизиться со швейцарцами. Оно «изумлялось, как оные господа из кантонов, люди разумные, понимающие и прозорливые», доверились речам врагов. Оно им напоминало, что их союзники покидали их прямо во время борьбы. Оно им внушало, что выгодней объединиться с ним, чем с кем-либо другим. «Об императоре они знают, как он носит свой арбалет», — говорило оно довольно пренебрежительно. Делая предложения конфедератам, оно в то же время сохраняло в их отношении всевозможные подозрения. Французские послы получили рекомендацию быть предельно осторожными, «не слишком все прояснять и уточнять, чтобы не позволить им понять слишком многое и не навести их на мысли, каких у них нет»; надо было добиваться не просто мира, а союза «на каком бы то ни было основании». Но делегаты кантонов давно обнаруживали проницательность; впрочем, Швейцария оставалась расколотой — Фрибур, Берн и Золотурн, стоявшие за короля, перетянули на свою сторону пять кантонов, остальные оставались враждебными. 7 декабря 1515 г. в Женеве после долгих переговоров был заключен первый договор всего с восемью кантонами.

В мае 1516 г. Франциск I возобновил переговоры. Он, как и прежде, прибегнул к системе пенсий или подарков. Он советовал жаловать «тех, кто направляет и ведет простонародье», и «проявлять в этом изрядную искусность». Надо было убедить пять инакомыслящих кантонов, особенно Швиц и Ури, известные как самые влиятельные, присоединиться к остальным. А ведь они выражали готовность подписать мирное соглашение, но не союз. Наконец король сумел добиться общего договора с тринадцатью кантонами. 29 ноября 1516 г. во Фрибуре подписали знаменитый «Вечный мир». Швейцарцы получали 700 тыс. экю, в том числе 400 тыс. за «расходы и ущерб», которые понесли, осаждая Дижон, и 300 тыс. за расходы и ущерб во время миланского похода, — им компенсировали затраты на борьбу с Францией. К этому добавлялась сумма в 300 тыс. на восстановление замков в Лугано, Локарно и крепостей Вальтеллины, Беллинцоны, остающихся за конфедератами. Кроме того, каждый кантон получал ежегодную пенсию в две тысячи франков; у Баррийона были некоторые основания писать, что «швейцарцы не стесняются просить».

Этой ценой обеспечивали прекращение всех прежних ссор и заключение союза. «Швейцарцы не должны ни соглашаться, ни допускать, чтобы они шли на службу государям, сеньорам, общинам, которые возжелали бы нанести ущерб означенному государю королю в его королевстве, в его герцогстве Миланском и в его владениях». «Мир» считался вечным, чтобы «дьявол» не мог его поколебать. По сути это было возобновлением, и успешным, всей первоначальной политики Людовика XII, — швейцарские наемники на службе Франции. Тем не менее, Франциск I добился своего только наполовину: на самом деле он получил скорей мир, чем союз, или в лучшем случае просто оборонительный союз.

В отношении Карла Австрийского он тоже во многом вернулся к политике, какую Людовик XII вел в отношении Филиппа Красивого, когда Филиппа противопоставляли Максимилиану или Фердинанду. Молодой принц все больше избегал своей тетки Маргариты и деда Максимилиана. С 1514 г. приближенные должны были защищать его от всевозможных упреков — в стремлении действовать самому, в упрямстве, в высокомерии. Он сблизился с Франциском I, поскольку всецело в нем нуждался. Смерть Фердинанда Арагонского, случившаяся 23 января 1516 г., сделала для него еще более необходимой дружбу французского короля, «его господина доброго отца», как он называл Франциска. Ведь у матери и брата Карла тоже были права на Кастилию; сами арагонцы были не очень расположены сохранять унию королевств, и всем испанцам довольно мало нравился Карл, который, по их словам, был чересчур фламандцем. Франциск I, казалось, находится в выгодном положении: «Означенный государь имел некоторых сторонников в королевствах Кастилии и Арагоне, так что, пожелав оказать поддержку недовольным и протянуть им руку, он легко овладел бы оными королевствами, ни на кого не нападая». Он этого не хотел, считая, может быть, Карла слабей, чем тот был на самом деле, либо рассчитывая обратить его против Максимилиана и добиться от последнего всяческих уступок. Это была оплошность.

Прежде всего переговоры, начавшиеся в Нуайоне 1 мая, были отложены до 1 августа; эта задержка была выгодной для молодого испанского короля. Наконец, послы встретились: французы приехали с инструкциями, предписывавшими им добиваться прекращения всех ссор и достижения всеобщего мира, с тем чтобы предпринять войну с турками и вызволить «бедных христиан из плена, где они пребывают». Но между обеими сторонами вновь стали возникать разногласия, затруднявшие соглашение. Послы Карла подняли бургундский вопрос, а список провинций, на которые они выдвинули притязания от его имени, включал почти пятую часть Франции. Со своей стороны послы Франциска I имели поручение потребовать «по самой меньшей мере Неаполь и Руссильон». Сверх того, они должны были потребовать ни много ни мало Арагон, Каталонию, Майорку, Минорку и в довершение всего двести тысяч экю. Эти чрезмерные требования, которые будут выдвигаться с обеих сторон в течение всего царствования Франциска I и иногда обсуждаться очень серьезно, давали дипломатам лишь повод демонстрировать красноречие и эрудицию: французские инструкции для переговоров в Нуайоне содержали семь страниц истории прав, на которые претендовали французы. После этого пришлось все-таки перейти к практическим вопросам.

Они были разрешены 13 августа в переговорах между Буази и сиром де Шьевром. Решение еще раз попытались отыскать в австро-французском браке. Только в этот раз был придуман другой мастерский ход: вместо Рене, дочери Людовика, решили сосватать Карлу дочь Франциска I, принцессу Луизу, появившуюся на свет очень вовремя — в прошлом году. В приданое за ней давали часть Неаполитанского королевства, на которую претендовала Франция. Карл, со своей стороны, не настаивал на Бургундии. Все былые ссоры растворились в сердечной привязанности обоих королей. Нуайонский договор был актом братства или попыткой его достичь.

В договоре присутствовало «дружеское» упоминание Наварры. После смерти Фердинанда Франциск I написал семейству Альбре, «что настали час и время приложить старания». Но этими расплывчатыми ободрениями он и ограничился, в то время как 22 февраля 1516 г. наваррские кортесы признали королем Карла. Между двумя совещаниями в Нуайоне, 17 июня, очень кстати для Карла умер король Наварры Жан д'Альбре. К горестному положению его вдовы и детей выразили сочувствие и даже заявили в отдельной статье, что Карл постарается «удовлетворить» их. Но, поскольку к этому добавляли, что король Франции ни в коем случае не отступится от союза с католическим королем, наваррский вопрос был похоронен. Франциск I вновь поднимет его слишком поздно и неуверенно, когда после 1519 г. осознает, чего ему стоит «союз и дружба» с Карлом.

В тот период стала заметной одна черта характера Франциска, оказавшая заметное влияние на его политику, — доверять своим первым впечатлениям и слепо им следовать; словом, это был человек увлекающийся, а значит, переменчивый и непостоянный. В 1516–1517 гг. его всецело занимал союз с Карлом, а тот уже примеривался к роли арбитра Европы, континента, для которого позже попытается стать главой. Он старался примирить Францию и Священную Римскую империю и обеспечить мир в Италии. Договорились, что в Камбре соберется рейхстаг, чтобы окончательно уладить оставшиеся вопросы в отношениях между Максимилианом и Франциском I.

Буази, направляясь в Камбре, взял с собой пространные инструкции. «Первое предложение будет посвящено Греции, ее завоеванию общими усилиями и разделу на равные части». Это был возврат к идее крестового похода, и, правду сказать, султан Селим к тому времени добился успехов, способных обеспокоить Европу. В 1515 г. он победил персов, а в течение того же 1516 г. завоевал Сирию. «Если это предложение не будет одобрено», Буази мог предложить совместное завоевание Кале, которое осталось бы за королем Франции, а Турне был бы отдан императору. «А если после этого будет желание пойти дальше, можно будет без труда завоевать Английское королевство и обогатиться за счет имущества, какое там есть». Потом можно будет разделить надвое Италию: Ломбардию, от Альп до Савойских гор — французскому королю, полуостровную Италию — императору и католическому королю. Наконец, «последнее предложение, какое можно будет сделать, — насчет швейцарцев и раздела их страны». Эти идеи были тем более безумными, что инструкции, полученные Буази, были проникнуты вполне обоснованным недоверием к Максимилиану. С его стороны опасались и ожидали какого-нибудь «подвоха». Подозрительным считался даже Карл Австрийский, «несмотря на добрую дружбу, союз и конфедерацию», потому что в силу молодости он мог легко поддаться внушениям. Что касается бывших союзников Священной лиги, то хоть они в большинстве и поддержали французскую сторону, подчеркивалась необходимость следить за ними, «постоянно искусно раздувать размолвки, взаимную ненависть и зависть и не позволять им усыпить нас красивыми словами». То есть в Камбре поехали, подготовившись и вооружившись.

Так что не стоит удивляться, если «заключен был лишь маленький договор». Его 11 марта 1517 г. подписали полномочные представители. Содержание статей сводилось ко взаимному покровительству государств трех договаривающихся сторон — Франциска, Максимилиана и Карла и к плану крестового похода против турок. Король Франции и император решили «увидеться» в ближайшем мае. Но Максимилиан точно так же не увидит Франциска I, как не видел Карла VIII или Людовика XII: он предпочитал беречь силы. И он, похоже, сообщил английскому королю о странных предложениях короля Франции — его или Карла, ведь во всем этом очень чувствуется почерк последнего.

Тем не менее, на время вся Европа еще раз перевела дух. «Королевство Франция жило в прочном мире и спокойствии, и не ходило тогда ни слуха, ни молвы о войне, расколе или пристрастии. Купцы возили свои товары в полной безопасности, как по суше, так и по морю; и мирно торговали вместе французы, англичане, испанцы, немцы и все прочие нации христианского мира, в чем состояла великая милость, каковую Бог даровал христианскому народу».

Этим идеальным состоянием христианский мир наслаждался недолго. В ноябре 1516 г. в Амбуаз приехал граф Франц фон Зиккинген; он прибыл пообещать Франциску I «содействовать всеми силами тому, чтобы оный государь был избран императором, как только императорский престол освободится». На смену химерическим мечтам о завоевании Милана и Неаполя или о разделе Европы приходила химерическая мечта об избрании в императоры.

К 1518 г. Итальянские войны как таковые закончились; то, что начиналось, было куда в большей степени борьбой Французского и Австрийского домов за верховенство в Европе, чем борьбой за обладание самой Италией. Эти войны около двадцати пяти лет требовали политической, дипломатической и военной активности почти от всей Европы, ведь их влияние распространялось далеко за пределы Апеннинского полуострова, между тем как исходило с его территории.

Главным инициатором событий была Франция; именно она начала войну, она первой вооружила Европу против Италии, и именно против нее самой почти всегда поднимали оружие великие державы и Италия. Каких результатов она добилась? Миланской области, ненадежного владения, которое она то и дело теряла и обретала вновь. Что касается Неаполитанской области, первой причины конфликтов, о ней с 1503 г. почти не было речи, даже формально или как о деле чести.

Стоили ли этих результатов затраченные усилия, пролитая кровь? Не будем говорить о проявленном героизме, о прекрасных подвигах: итальянская земля могла вдохновлять на них так же, как и любая другая. Не будем говорить и о Возрождении: оно добралось бы и до Франции и, возможно, прошло бы без серьезных потрясений.

Может быть, скажут, что поколению Карла VIII и Людовика XII надо было дать выход своей воинственности? Надо признать, своеобразное философское толкование истории прошлого, странным образом принижающее ее. Но даже если вновь обратиться к этой проблеме, то разве не было на французских границах — на востоке, на севере, даже на юго-западе — обширных областей, где можно было реализовать жажду деятельности французских королей? Ведь впоследствии именно туда они и обратили свое оружие.

И потом, если думать не только о Франции и Европе, то разве не странно и не досадно, что наша страна заперлась в Средиземноморье — когда появилась возможность выйти в Океан, и на европейском континенте — когда открылся Новый Свет? Правда, в течение более чем двух веков другие правительства тоже были немногим прозорливее нашего.