Из жизни глухих улиц

ВВЕДЕНИЕ Улица

Наша улица находится на восточной стороне, на Эст-Энде. Нечего говорить на восточной стороне чего, это само собой разумеется. Эст-Энд большой город, пользующийся известностью не менее всякого другого города, построенного человеческими руками. Но кто знает Эст-Энд?

— Да это там, за Корнгиллем, пройдя Леденгаль-стрит, — скажет один; — это прегадкое место: я ходил туда раз с одним священником; там масса грязных улиц, на которых копошатся какие-то человеческие существа; там развратные мужчины и женщины живут одним только джином, воротники и чистые рубашки — неизвестная роскошь, все ходят с подбитыми глазами, и никто никогда не причесывает волос.

— Эст-Энд, — скажет другой, — это место, где живут рабочие без работы. А рабочие без работы — это существа, не выпускающие изо рта глиняной трубки и ненавидящие мыло; они иногда появляются целыми толпами в Гайд-парке и постоянно судятся в соседних полицейских судах за преступления, совершенные в пьяном виде.

Третий знает Эст-Энд, как то место, из которого приходят просительные письма разных попрошаек. Тамошним жителям вечно не хватает денег на покупку угля и теплого платья и всем им почему-то всегда надобно съездить на несколько дней в деревню. Много у людей разнообразных, более или менее туманных представлений об Эст-Энде, но каждое из этих представлений содержит в себе лишь некоторое подобие истины. Правда, в Эст-Энде есть грязные улицы, так же как и в Вест-Энде; правда, там есть бедность и нищета, как она есть везде, где скучено много людей, борющихся за существование, но нельзя сказать, чтобы жители Эст-Энда в общем охотно выставляли на показ свою нищету.

Наша улица имеет около 150 ярдов и все дома на ней построены по одному образцу. Они не красивы на вид. Небольшой грязноватый кирпичный дом в 20 ф. высоты, с тремя квадратными отверстиями для окон и одним увеличенным для двери, не представляет привлекательного зрелища; каждая сторона улицы состоит из нескольких десятков таких домов, стоящих рядом, стена об стену, и очень похожих на хлевы.

В конце улицы, за углом, есть булочная, свечная лавка и пивная. Их не видно из квадратных отверстий, представляющих окна, но каждый обыватель знает их и знает, что свечной торговец ходит по воскресеньям в церковь и платит за свое место. Другой конец улицы упирается в узкий проулок, который приводит к улицам, менее приличным: там на окнах некоторых домов виднеются надписи: «Здесь катают белье» и двери таких домов остаются открытыми; в других грязные женщины сидят на подъездах, из третьих девушки в белых передниках ходят работать на фабриках. Несколько таких более или менее приличных проулков соединяют нашу улицу с соседними.

Жители нашей улицы не очень шумный и беспокойный народ. Они не ходят в Гайд-парк со знаменами и редко дерутся. Может быть, некоторые из них, вследствие стечения несчастных обстоятельств, и задолжали поставщикам угля и теплого платья, но они скорее готовы умереть, чем объявить открыто об этом позорящем обстоятельстве.

Некоторые из обывателей нашей улицы работают в доках, другие на газовом заводе, третьи на корабельных дворах, уцелевших около Темзы. Обыкновенно в каждом доме помещаются две семьи, так как в нем 6 комнат; иногда принимают молодых людей жильцами, иногда взрослые сыновья платят за комнату и стол. Взрослые дочери обыкновенно очень рано выходят замуж. Поступать к кому-нибудь в услужение считается унижением, всякое звание ниже модистки или портнихи не совместимо с личным достоинством. Только в проулках на конце улицы, там, где катают белье, можно встретить молодых служанок, а фабричные девушки живут еще дальше, на самой окраине. Каждое утро, в половине шестого, на улице происходит странное явление. Раздается громовой стук у каждой двери и изнутри на него отвечает глухой удар. Этот стук производит ночной сторож или полицейский, или оба вместе и с помощью его они оповещают рабочих, что пора идти в доки, на газовый завод, на корабельный двор. Рабочий, желающий чтобы его будили таким образом, должен заплатить за это 4 пенса в неделю и из-за этих четырех пенсов ведется ожесточенная борьба между ночным сторожем и полицейским. По настоящему должность будильника принадлежит по праву ночному сторожу, но ему приходится уступать часть получки, так как не может он одновременно, ровно в половине шестого постучать во все двери на пространстве ³\4 мили. Когда замолкнут эти стуки и удары, поднимается шум отворяемых и затворяемых дверей, рабочие расходятся по докам, газовым заводам и корабельным дворам. Несколько позже двери снова отворяются и множество маленьких ножек отправляется вдоль мрачных улиц в мрачное здание бесплатной школы. Затем среди улицы водворяется тишина, прерываемая лишь возней какой-нибудь опрятной хозяйки да писком больных детей. Через несколько часов снова шаги маленьких ножек, которые несут отцам в доки, на газовые заводы и на корабельные дворы обед, завязанный в красный платок, и потом возвращаются в школу. В домах идет глухая возня и перебранки хозяек, иногда замечается попытка украсить квадратное отверстие, представляющее окно, и заботливая рука льет воду на цветочный горшочек с тощим растеньицем. Затем маленькие ножки направляются к продолговатым отверстиям домов, а за ними слышатся более тяжелые шаги рабочих, возвращающихся домой; по всей улице распространяется запах копченых селедок; темнеет; мальчики дерутся среди улицы, иногда и взрослые мужчины затевают драку на углу около пивной; все ложатся спать. Так проходит день на нашей улице, и каждый день с безнадежным однообразием повторяется предыдущий.

Каждый день, исключая только воскресенья. В воскресенье утром запах печеного хлеба распространяется из полуоткрытых дверей булочной и маленькие ножки шагают по улице, таща свертки с мясом, с зеленью и с пуддингом, у отца хороший заработок, он принес домой все полученные деньги, и маленькие ножки счастливы и щеголяют в воскресных сапожках; а как зато жалки ножки в истоптанных башмачках, поддерживающие маленькие фигурки в поношенных, будничных платьях: у отца нет работы, или он болен, или запил, и воскресный обед готовится дома, а, может быть, а совсем не готовится.

В воскресенье, утром, двое или трое отцов семейства появляются в удивительно парадных черных сюртуках с побелевшими швами. Около и сзади них выступают неутомимые маленькие ножки и из под стареньких бархатных шапочек и соломенных шляпок выглядывают необыкновенно торжественные личики, лоснящиеся от усиленного мытья. Разодетые таким образом, они важным шагом направляются по мрачным переулкам в мрачную молельню диссидентов, где встречают других людей, одетых так же нарядно и выступающих так же важно; часа два проводят они в молельне, слушая как проповедник грозит им всеми муками ада.

Большинство мужчин проводит воскресное утро лежа в постели полуодетыми и читая воскресную газету; впрочем, некоторых из них хозяйки выгоняют из дома, чтобы они не мешали домашней работе, и они стоят кучкой на углу улицы и ждут, когда откроется пивная. Так проходит воскресенье на этой улице, и каждое воскресенье похоже на все остальные, однообразие будней прерывается однообразием праздников. Для женщин, впрочем, воскресенье не отличается от других дней, а если отличается, то только лишнею работою; для них однообразное течение жизни прерывается днями стирки белья.

Никакое событие внешнего мира не отражается на нашей улице. Государства могут возвышаться и распадаться; а здесь бесцветное сегодня идет своим чередом в течение 24 часов точно так же, как шло вчера и пойдет завтра. Во внешнем мире, может быть, происходят борьба партий, войны, ожидания войны, общественные торжества; здесь шаги маленьких ножек не ускоряются и не останавливаются. Маленькие женщины — девочки, с материнскою заботливостью относящиеся ко всем мальчикам и девочкам моложе себя, по прежнему ходят на рынок с большими корзинами и считают цену на свинину самым важным мировым вопросом. Ничто не волнует нашей улицы, ничто, кроме разве забастовки.

Никто здесь не смеется; жизнь представляется всем слишком серьезным делом, никто не поет. Один раз здесь появилась женщина, которая пела, молодая женщина из деревни. Но у нее родились дети и голос ее ослабел. Потом ее муж умер, и она перестала петь. Ее выгнали из дома; она собрала своих детей и навсегда ушла из этой улицы. Прочие женщины относились к ней презрительно; они называли ее «беспомощной».

Одно из квадратных отверстий на этой улице, отверстие, находящееся в нижнем этаже, оказывается при ближайшем рассмотрении не похожим на остальные. Очевидно, его пытались превратить в окно магазина. Полдюжины свечей, несколько свертков сахару, несколько копченых селедок, моток шнурков и две три связки растопок составляют весь запас товара, который по ночам освещается маленькой керосиновой лампочкой или свечей. Здесь живет высокая сухопарая вдова с впалыми красными глазами. У нее есть и другие источники дохода, кроме торговли свечами и шнурками: она днем стирает белье, а ночью шьет дешевые рубашки. Двое «молодых жильцов» занимают верхние комнаты ее дома, дети ее спят в задней комнате, а сама она, повидимому, нигде не спит. Полицейский не стучит утром у ее дверей: вдова сама будит своих жильцов, и когда вся улица уже спит, в ее окне все еще светится огонь и иголка ее быстро двигается. Это молчаливая женщина, она редко разговаривает с соседями, у нее и без того много дела; женщина с твердым характером, благотворителям было бы неудобно, даже, пожалуй, небезопасно, предложить ей угля или теплое одеяло. Именно она-то и выказывала наибольшее презрение к беспомощной женщине, которая пела; это недружелюбие имело отчасти и личную подкладу: по дороге на рынок певшая женщина раза два встретила вдову у дверей кассы ссуд.

В общем нашу улицу нельзя назвать грязною. Дом вдовы один из самых чистых домов и ее дети тоже очень чисты. Другой дом, еще более опрятный, управляется одною деспотическою шотландкой, которая не пускает ни одного разносчика ступить на свою выбеленную лестницу и вытирает ручку дверей всякий раз, как кто-нибудь до нее дотронется. Шотландка несколько раз пыталась отдавать комнаты «молодым жильцам», но все эти попытки оканчивались бурными ссорами.

На нашей улице нет ни одного дома без детей, и число детей постоянно увеличивается. Девять десятых визитов врача имеют отношение именно к этому увеличению, служащему темой для таинственных бесед женщин около заборов. Беспрестанно являются на свет новые маленькие пришельцы, чтобы вести такую же плоскую и бесцветную жизнь, какую ведет вся улица. Дежурный акушер входит в дверь одного из прямоугольных строений, слабый крик заявляет, что родился новый человечек, и этот человечек будет в поте лица таскать жалкое существование по старой избитой колее. Через несколько лет послышатся шаги маленьких ножек в школу; потом луч солнца осветит молодую жизнь, так как любовь заглядывает даже в нашу улицу; после этого шаги маленьких ножек, уже новых ножек, стирка, домашние хлопоты, пустой горшок цветов; конец утомительного трудового дня; последнее возвращение домой; ночь, сон.

Луч любви, освещающий какой нибудь уголок нашей улицы, обыкновенно является в раннюю пору жизни и бывает очень бледным. Он является рано, потому что это единственная светлая точка, какую видит улица, на нее все смотрят, о ней все говорят. Мальчики и девочки ходят под руку взад и вперед по улице в таком возрасте, когда у них еще естественно не исчез интерес к игре в шары и в куклы. Они «водят компанию», по местному выражению и обычаю. Молодые люди обыкновенно начинают с того, что ходят парами. При этом они не обмениваются обещаниями, не принимают на себя никаких обязательств, не объясняются в любви. Они шагают взад и вперед по улице обыкновенно молча или болтая о пустяках. Никакие танцевальные собрания, никакие катанья и пикники не устраиваются для сближения их; им приходится или ходить по улице, или совсем не быть знакомыми. Если какой-нибудь паре надоест ходить вместе, она расходится и каждый начинает ходить с кем-нибудь другим. Когда таким образом юноша найдет себе подходящую подругу, он покупает кольца и сватается по настоящему. Но до этого сватанья молодые люди несколько месяцев гуляют вместе. Оба периода ухаживания одинаково называются «вести компанию», но заинтересованные лица строго различают их один от другого. Впрочем, и в период совместного гулянья считается бесчестным гулять не с одним или с одною, а с несколькими зараз. По сравнению с любовью в других местах, любовь в нашей улице кажется очень жалкой. Она и начинается, и кончается слишком скоро.

Никто из нашей улицы не ходит в театр. Идти в театр далеко; кроме того, это стоит денег, а на деньги лучше купить хлеба, или пива, или сапоги. Кроме того, те обыватели, которые по воскресеньям облекаются в черные сюртуки, считают театр грехом. Никто у нас не читает ни романов, ни поэтических произведений. Самые слова эти здесь неизвестны. Воскресная газета, получаемая в некоторых домах, доставляет запас чтения, удовлетворяющий все улицы. Случалось иногда, что среди вещей какой-нибудь подраставшей девушки находили дешевенький роман, но его тотчас же конфисковали. Воздух этой улицы неблагоприятен для идеальных стремлений.

В какой части Эст-Энда находится наша улица? Во всех. Она составляет одно звено в длинной, прочно спаянной цепи, один из переходов запутанного лабиринта. Эта улица с своими квадратными окнами тянется на несколько сот миль. Мы, правда, изображаем ее в небольшом масштабе, но на всем свете нет улицы, которую с большим правом можно бы назвать единственною в своем роде, вследствие ее утомительного однообразия, полного отсутствия в ней чего-либо выдающегося, чего-либо составляющего красу жизни.