Из жизни глухих улиц

Обращение

Некоторым людям обстоятельства постоянно мешают вести хорошую жизнь, так, по крайней мере, уверяют они со слезами на глазах добродушных миссионеров. Обстоятельства были всегда против Скьюдди Ланда, вора по профессии.

Его настоящее имя было Джон, но это имя все давно забыли. Прозвание «Скьюдди» ничего собственно не значит, не происходит ни от какого особенного слова и, повидимому, не было придумано никакой определенной личностью. Но Джона обыкновенно все так называли и многие из его знакомых носили такие же прозвища неизвестного происхождения. Скьюдди отличался чувствительным сердцем, он был способен умилиться до слез какою-нибудь трогательной песенкой, и вот почему миссионеры не отчаялись в его исправлении.

Это был человек лет 26, маленького роста, худощавый, моложавый на вид, с выдавшимся подбородком, желтоватым лицом и хитрыми глазами, на лице его виднелись лишь слабые признаки растительности, но зато голова его была покрыта целою тапкою густых, жестких, всклоченных волос.

Несчастия Скьюдди Ланда начались рано. Он первый раз поддался искушению, когда был еще в школе, но это кончилось ничем. Затем, он поступил мальчиком в колониальный магазин; тут у него вышли неприятности из-за выручки и он был вызван на суд полиции. Во время разбирательства дела, мать его, сидя среди публики, не знала, куда деваться от стыда, а он обвинял в своем проступке больших мальчиков, которые подучили его украсть; его отпустили, прочитав ему наставление о вреде дурного общества. Один добродетельный филантроп нашел ему место за городом, где он был удален от дурных влияний. Там он жил довольно долго, дольше, чем его предшественник, который должен был уйти вследствие пропажи нескольких денежных писем. При нем денежные пакеты тоже стали пропадать и в конце-концов ему пришлось снова каяться перед другим судьей, которому он искренне обещал исправиться, если его проступок будет прощен. В этот раз он уверял, что причиной его несчастия был тотализатор на скачках. Судья принял во внимание, как трудно слабохарактерному молодому человеку устоять против пагубного влияния тотализатора, и приговорил его всего к одному месяцу заключения, тем более, что за него ходатайствовал и его хозяин, ничего не знавший о колониальном магазине и о деле с выручкой.

Отсидев свой месяц, Скьюдди превратился в вора по профессии; он снова занялся выручкой, но не выручкой в каком-нибудь определенном магазине, а всеми выручками вообще, во всех магазинах, куда можно было проникнуть незаметно. Он занимался этим несколько времени, пока не сообразил, что спокойнее и безопаснее стоять на улице и посылать вместо себя на работу мальчика. Кроме того, он обратил внимание на багаж пассажиров и забирал на железнодорожных станциях всякие свертки и чемоданы, оставленные без призора. Дело шло удачно, пока один раз он, неся в руках тяжелый саквояж, встретился лицом к лицу с собственником этого саквояжа. Теперь он стал обвинять в своем падении пьянство. Его погубило, взволнованным голосом говорил он, пьянство; падение его началось с того дня, когда один лицемерный друг уговорил его выпить стаканчик за компанию; он был бы честным, правдивым, порядочным человеком, если бы не проклятое вино. С этой минуты он к нему не прикоснется. Его присудили к трем месяцам тюремного заключения с принудительными работами, но миссионер продолжал возлагать на него надежды: человек, который так ясно сознает причину своего падения, может исправиться.

После тюрьмы Скьюдди несколько времени жил спокойно, не затрудняя себя большой работой, занимаясь то выручками, то чемоданами, а иногда и квартирами. Правда, эта последняя работа имела свои неприятные стороны, когда окно было слишком высоко, а подручный мальчик недостаточно ловок. Нередко приходилось спасаться бегством. Но голод не свой брат и, чтобы добыть себе пропитание, Скьюдди готов бы взяться за всякое дело, не слишком тяжелое и не очень опасное. Удивительно, сколько вещей можно незаметно присвоить себе на улицах и задворках Лондона, не подвергаясь при этом оскорблению действием. Так шла жизнь Скьюдди, прерываясь случайными несчастиями, в роде месячного или даже шестимесячного заключения. Миссионеры продолжали надеяться на его исправление, так как он всякий раз уверял, что причиной его несчастия был или голод, или жажда, или игра, или внезапное искушение, или что-либо совершенно исключительное, и он действительно всякий раз искренне раскаивался. Он так трогательно вспоминал свое невинное детство, был так благодарен за всякий добрый совет, за всякий ничтожный подарок!

Однажды Скьюдди сделал смелую попытку вступить на лучший путь. Он решил отказаться от воровской деятельности и стать полицейским сыщиком или шпионом. Работа была не трудная, не влекла за собой тюремного заключения и с помощью ее он мог загладить свое прошлое. Но как только он начал деятельность шпиона, некоторые из обывателей Кэт-Стрита напали на него и избили его до полусмерти. Это было неприятно; очевидно, неумолимые обстоятельства снова восставали против него. К этому присоединилась еще одна неудача; теперь уже ни один из мальчиков не соглашался «работать» для него. Встречая, его они все громко кричали: «Вон идет Скьюдди Ланд, полицейский шпион!» Вся Цветочная и вся Церковная улица были против него. Скьюдди чувствовал себя плохо.

С тяжелым сердцем бродил он однажды, вечером, по улицам; в кармане у него ничего не было, кроме кусочка угля, который он носил на счастье. Дела его шли очень дурно: точно будто весь свет знал его и был на стороже. Лавочники мрачно стояли в дверях своих магазинов. Пассажиры упорно сидели на грудах своего багажа и нельзя было подступиться ни к одному чемодану. Все дворы были пусты, все двери наглухо заперты. Все те безделушки, которые обыкновенно так легко захватить, пройдя милю или полторы по улицам города, как будто исчезли с лица земли, и Скьюдди повернул на Бэкер-рау в самом грустном настроении. Отчего одним живется на свете так легко, а другим так тяжело? Разве он виноват в своей жизни, он человек, умеющий чувствовать и понимать. Отчего другие могут жить спокойно, не боясь никакой полиции? И потом, отчего другим выпадает такое счастье, что они сразу могут хапнуть полсотни фунтов, а он не может! Нет, что говорить, много несправедливого делается на земле, и он несчастная жертва этой несправедливости! Он шел все дальше и дальше, погруженный в самые печальные размышления.

На одном углу собралась толпа около женщины, которая пела под аккомпанемент шарманки. Скьюдди остановился послушать. Она пела надтреснутым голосом грустную песеньку о «чужой стороне» и о «мирном доме».

Песенка как-то странно гармонировала с настроением Скьюдди. Он взглянул на небо. Вечерняя звезда сияла на потемневшем своде сквозь дым фабричной трубы. Откуда-то доносился приятный запах копченой колбасы. Все это были впечатления, способные растрогать чувствительное сердце. Он попытался думать о «доме», о «мирном, родном доме» и чувство умиления наполнило сердце его. Какое это было хорошее, приятное чувство!

Он перешел через улицу и завернул в переулок. Хромая старуха сидела на тротуаре и продавала; рядом с ней маленький темный проход вел в молельню миссионеров. У входа в пассаж стоял один из членов миссии: он внимательно оглядывался по сторонам и зазывал прохожих. Положив руку на плечо Скьюдди, он сказал ему:

— Друг мой, не хотите ли прийти к нам и послушать слово Божие?

Скьюдди остановился: звук органа и пения многих голосов слабо доносился до него из пассажа. Это подходило к его настроению. Ему захотелось еще раз испытать приятное умиление и он решил войти.

— Бараньи ноги! — предлагала ему хромая старуха с заискивающим взглядом, но он отвернулся от нее и вошел в пассаж, между тем как она снова занялась своим товаром. В пассаже пение раздавалось еще громче; когда он открыл дверь в конце его, он ясно услышал слова гимна:

Человек, стоявший у дверей, тотчас признал в нем чужого и нашел ему место. Пение гимна кончилось и проповедник, руководивший собранием, невысокий человек с блестящими глазами, непокорными волосами и низким голосом, объявил, что отец Спайерс произнесет молитву.

Спайерс выступил вперед; это был высокий, широкоплечий работник с красной шеей, огромными руками и всклоченной бородой; вероятно, какой-нибудь кузнец или каменщик. Когда он молился, все тело его приходило в движение. Он широко распростирал руки, откидывал голову назад, опускал ее на грудь и страстно выкрикивал несвязные фразы своей молитвы. Жилы на его шее натянулись, из горла его вылетали судорожные, отчаянные рыдания, пот крупными каплями покрывал лицо его.

Он просил у Бога благодати, молил его теперь же, в этот самый час, призвать к своему стаду все заблудившиеся души и ниспослать им дар веры; если нельзя спасти всех, то хоть некоторых, хоть немногих. Наконец, хоть одну, хоть единственную несчастную душу избавить от огня вечного. Произнося с видимым усилием свои молитвенные воззвания, он как будто весь переродился, он был великолепен.

С разных сторон послышалось «аминь», произнесенное взволнованными голосами; раздались вздохи, стоны, рыдания. Скьюдди Ланд, увлеченный общим потоком чувства, стонал вместе с другими. После молитвы снова запели гимн. Кто-то сунул в руки Скьюдди открытую книгу гимнов, но он почти не заметил этого. Поддаваясь гипнотическому влиянию толпы, певшей вокруг него, он испытывал необычайное волнение и наслаждался им. Он слышал пение, и сам присоединял свой голос к прочим, но ничего не понимал, он только чувствовал.

После гимна все сели и проповедник начал свою речь; он говорил сначала спокойно, а затем с таким же одушевлением, как и человек произносивший молитву, но в другом роде. Проповедник был красноречив и речь его текла потоком, только вследствие сильного волнения. Он говорил о вере, о спасении посредством веры, он жестикулировал, умолял, повелевал. «Приходите! Приходите! Настало время! Одно только нужно — вера! Верьте и приходите, приходите скорей!» Страстный тон мольбы, которым были произнесены эти слова, вдруг сменился повелительным, угрозами вечных кар, и затем снова перешел в жалостливый, в просительный; он говорил дрожащим голосом, вздыхал, показывал вверх на небо, простирал руки, с мольбой протягивал их: «Придите! о, придите скорей!».

В нескольких местах раздались рыдания. Одна женщина опустила голову и раскачивалась во все стороны, а плечи ее судорожно вздрагивали. Лицо брата Спайерса сияло радостью. Всех присутствующих охватила какая-то нервная дрожь.

Перед концом своей речи проповедник еще раз обратился к слушателям, страстно заклиная их не отвергать милости Божией. Затем уже более спокойным тоном он пригласил тех, на кого в этот вечер снизошла благодать, встать и подойти.

Его блестящие глаза устремлялись на тех, кто рыдал, призывая, притягивая их. Прежде всех встала женщина, сидевшая с опущенной головой. Заплаканное лицо ее было открыто и подергивалось судорогой, она все еще плакала, но в то же время ловко пробралась между скамьями и села на пустую скамью впереди. За ней вышла девочка лет 10, длинноногая, в коротеньком платьице, из которого, очевидно, уже выросла; она шла опустив глаза на свернутый в комочек носовой платок, громко рыдала, наталкивалась на углы скамеек, наступала на ноги и опустилась на другой конец передней скамьи. После нее вышел Скьюдди Ланд.

Почему он вышел — он сам не знал, ему было все равно. Поглощенный каким-то неопределенным, сладостным ощущением, весь в слезах, в непонятном экстазе, он повиновался приказанию проповедника и вышел вперед, не чувствуя под собой земли, обновленный, проникнутый самыми благородными ощущениями. Раздалась коротенькая благодарственная молитва и заключительный гимн, в котором присутствующие с восторгом приветствовали раскаявшихся грешников. Скьюдди испытывал удивительное спокойствие, какую-то тихую радость. Возбуждение его улеглось и оставило после себя не лишенное приятности оцепенение.

Служба кончилась; молящиеся толпой вышли из двери; но Скьюдди продолжал сидеть на своем месте, так как проповедник хотел сказать новообращенным несколько слов прежде чем отпустить их домой. Он пожал руку Скьюдди Ланду и говорил о спасении его души, как о деле решенном. Брат Спайерс тоже пожал ему руку и приглашал его снова прийти сюда в воскресенье.

На холодном воздухе в пустынном пассаже обычное настроение Скьюдди начало возвращаться к нему; но он продолжал испытывать тихую радость. Какие у него были хорошие, благородные чувства! Ощупывая кусок угля у себя в кармане, он раздумывал, что сегодняшний день никак нельзя назвать несчастным, вполне черным. Выйдя на улицу, он заметил, что хромая старуха — кроме нее, не видно было никого — поднялась на своем костыле и стоит к нему спиной, закрывая свой товар белой тряпкой. На выступе дома сзади нее лежала кучка медных монет, которые она только, что сосчитала. Опытный глаз Скьюдди Ланда сразу сообразил все обстоятельства. Двумя большими шагами на цыпочках он дошел до медных монет, тихонько взял их и быстро перешел на другую сторону улицы. Он не побежал, так как, во-первых, торговка была хромая, а во-вторых, она не слышала, как он подходил. Нет, решительно этот день нельзя назвать черным. Вот теперь у него будет горячий ужин.