Из жизни глухих улиц

За занавесками

Улица, где они жили, ничем не отличалась от прочих улиц Эст-Энда: те же два параллельных ряда кирпичных домов с отверстиями для окон и дверей. Но в конце одного из рядов, там, где, по мнению архитектора, не хватило места для дома в шесть комнат, он построил странный маленький домик — в три комнаты с прачечной. В домике была зеленая дверь с превосходно вычищенным молотком, а в нижнем окне красовался под стеклянным колпаком конусообразный букет восковых плодов винограда и яблоков.

Хотя домик был меньше остальных, но он всегда пользовался некоторым уважением. Уже одно то, что он отступал от общего образца, придавало ему значение. Дом, хотя и маленький, но в котором живет всего одна семья, занимает обыкновенно почетное место среди домов, в которых ютятся по две и более семьи. В данном случае почетное место домика, по общему мнению, особенно укреплялось за ним, благодаря восковым плодам на окне. Когда жильцы-хозяева занимают одни целый дом и содержат его чисто; когда они не стоят у дверей и не сплетничают с соседками на задворках; когда на окне их красуется чисто обметенный стеклянный колпак, прикрывающий плоды, в особенности, когда эти хозяева две женщины, никому не рассказывающие о своих делах, — они прослывут за особ, пользующихся благосостоянием, на них смотрят отчасти с почтением, отчасти с завистью, за ними наблюдают.

Соседи знали в общих чертах историю Перкинсов, матери и дочери, а разные подробности этой истории при случае сами сочиняли. Перкинс при жизни был корабельным плотником; в то время корабельные плотники считались аристократами среди рабочих и работали не более трех, четырех дней в неделю. Перкинс работал не больше остальных; женился на дочери ремесленника и тратил деньги, не скупясь. Вскоре после его смерти, вдова и дочь его переехали жить в маленький домик и держали в комнате над прачечной школу для дочерей лавочников. Но когда увеличилось число бесплатных школ и лавочники перестали глядеть на них с презрением, число учениц в школе миссис Перкинс стало падать и дошло до двух — трех. В это время с миссис Перкинс случилось несчастие. Какой-то прохожий напал на нее вечером на улице, ударил ее по лицу, толкнул в грудь, повалил на землю, бил и топтал ногами минут пять. Впоследствии он оправдывался тем, что в темноте принял ее за свою мать. Из жителей улицы одна только миссис Вебстер — диссидентка — выразила определенное мнение по поводу этого происшествия: она нашла, что это наказание за гордость, так как миссис Перкинс ходила в церковь, а не в диссидентскую молельню. После этого никто из соседей никогда больше не видал миссис Перкинс. Доктор сделал для несчастной все, что можно было, и оставил ее навсегда прикованной к постели, в самом беспомощном состоянии. Ее дочь была девушка лет 30, с энергичным лицом и тощей фигурой, на которой неизменное, черное платье висело, как на вешалке; некоторые соседи называли ее миссис Перкинс, так как не могли обращаться с этим именем к ее матери. Между тем школа окончательно перестала существовать, хотя мисс Перкинс делала попытки возобновить ее и даже стала для этой цели ходить в диссидентскую молельню.

Затем, однажды, над веткою восковым плодов появился в окне билетик с надписью: «Уроки фортепиано». Улица посмотрела на это с неодобрением. Это было публичным заявлением того, что у Перкинсов есть фортепиано, когда у других нет. Кроме того, это показывало жадность со стороны людей, которые одни нанимали целый дом с красными занавесками и с букетом восковых плодов на окне в гостиной, людей, которые имели возможность закрыть школу вследствие расстроенного здоровья. Никто никогда не заявлял желания брать уроки музыки, кроме дочери одного отставного офицера; она платила 6 пенсов за урок, чтобы посмотреть, может ли выучиться играть, и через три недели бросила уроки. Билетик красовался на окне еще недели две, и никто из соседей не видал, как однажды ночью подъехала телега и увезла старое фортепиано с разбитыми клавишами, которое Перкинс купил 20 лет тому назад. Миссис Кларк, вдова, сидевшая по ночам за шитьем, может быть, слышала шум и выглянула из окна, но она, во всяком случае, никому ничего не сказала. Билетик был снят с окна на следующее утро, но плоды по прежнему гордо красовались на нем. После этого занавески на окнах стали плотно сдвигаться, так как дети, игравшие на улице, часто прикладывали лица к нижней части стекла и делали свои замечания по поводу фортепиано, кресел, обитых шерстяной материей, антимакассаров, украшений на шкафу и ломберного стола, на котором лежала фамильная библия и альбом.

Вслед затем Перкинсы совсем перестали покупать что-либо в давках, по крайней мере, в соседних. Они никогда не были щедры на покупки, говорили, что мисс Перкинс становится еще скупее, чем была ее мать, которая всегда отличалась скупостью. Образ жизни Перкинсов, очевидно, изменялся к худшему: в нем замечалось обидное стремление замкнуться, уединиться от остальной улицы. Раз как-то к ним зашел настоятель молельни, как он обыкновенно заходил к своим прихожанам; его не пустили дальше двери; он ушел в негодовании и не повторял своего визита. Мисс Перкинс тоже перестала ходить в молельню.

Потом сделано было еще открытие. Тощая фигура мисс Перкинс редко появлялась на улице и то по большей части вечером; при этом она обыкновенно несла какие-то свертки разной величины. Один раз среди белого дня она шла, держа в руках что-то тщательно завернутое в газетную бумагу, и, проходя мимо окна магазина, где стояли миссис Вебстер и миссис Джонс, как-то заторопилась, наступила на оторванную подошву своего башмака и упала. Газета разорвалась и хотя бедной женщине удалось собрать и снова завернуть все, что она несла, но свидетельницы ее падения успели рассмотреть, что это были дешевые рубашки, скроенные и приготовленные для шитья. Вся улица узнала это в тот же час и все решили, что со стороны людей, имеющих средства, стыд и срам отнимать хлеб у неимущих, что этому надобно положить конец. Миссис Вебстер, всегда готовая вмешаться во всякое дело, взялась разведать, откуда получается эта работа, и замолвить кому следует словечко по поводу ее.

Между тем никто не замечал, что гораздо больше вещей выносилось из дому, чем вносилось в него. Даже ручной каток был вынесен как-то вечером незаметно, потому что дверь домика выходила на угол, а в этот час почти все сидели по домам. Раз, утром, мисс Перкинс шла быстрым шагом по одной из соседних улиц и держала в руках какую-то большую треугольную вещь, завернутую в тряпку, как вдруг на встречу ей вышел из за угла агент комитета попечения о бедных. Этот агент имел свой кодекс этикета, который ему приходилось несколько нарушать ради Перкинсов. Он обыкновенно приветствовал своих знакомых женского пола (не тех, с которыми имел дела по своей профессии) любезным кивком головы. При встрече с женой священника он приподнимал шляпу и тотчас же хмурился, если видел, что за ним наблюдает чей-либо насмешливый глаз. Относительно Перкинсов он чувствовал, что они заслуживают больше чем простой кивок головой, хотя, конечно, было бы нелепо равнять их с женой священника. Вследствие этого, он придумал такой компромисс: он прикладывал два пальца к полям шляпы и затем быстро опускал руку. На этот раз он приготовился сделать такой же поклон, как вдруг, к его удивлению, мисс Перкинс, заметив его приближение, покраснела, отвернулась и быстро прошла мимо него, все время глядя на стену дома. Агент благотворительного комитета опустил руку, не успев коснуться шляпы, остановился и смотрел ей вслед, пока она завернула за угол, стараясь держать свой сверток ближе к стене. После этого он вскинул на плечо зонтик и пошел своей дорогой, высоко подняв голову и гордо оглядываясь по сторонам: благотворительные агенты не привыкли встречать такое невежливое обращение.

Вскоре после этого в домик зашел мистер Круч, домовладелец. Он редко заходил туда, так как в последнее время мисс Перкинс обыкновенно приносила миссис Круч каждую субботу вечером свои 5 шиллингов квартирной платы. Он с удовольствием посмотрел на чисто вымытый подъезд и на плоды в окне, за которыми занавесы были плотно задвинуты и сколоты булавкой. Он повернул за угол и поднял блестящий молоток. Мисс Перкинс приотворила дверь, остановилась на пороге и начала что-то говорить.

Он смутился.

— Извините, пожалуйста, я забыл... Я не зайду сегодня... пусть останется до будущей недели... не беспокойтесь!.. — и он пустился чуть не бегом по улице пыхтя, отдуваясь, тараща глаза.

— Эта женщина положительно напугала меня, — объяснял он миссис Круч. — У нее что-то неладное в глазах и лицо точно у мертвеца. Она не приготовила платы за квартиру, я это заметил прежде, чем она начала говорить, и потому поскорей ушел от нее.

— Не случилось ли чего-нибудь со старой лэди? — заметила миссис Круч; — во всяком случае, я надеюсь, они заплатят!

Муж был тоже уверен, что заплатят.

Никто не видал Перкинсов на следующей неделе. Плоды по прежнему стояли на окне, но как будто запылились после вторника. Несомненно, что подъезд и лестница не были вымыты. Пятница, суббота и воскресенье потонули в густом темном тумане, среди которого люди теряли дорогу, падали в доки, натыкались на углы зданий. Точно огромное пятно легло на эти дни и вычеркнуло их из календаря. В понедельник, утром, туман несколько рассеялся, и в то время, когда женщины начали выходить на улицу и вытирать ступеньки своих лестниц, мистер Круч появился у зеленой двери. Он поднял молоток, потускневший и отсыревший от тумана, и тихонько постучал. Ответа не было. Он постучал еще раз погромче и ждал, прислушиваясь. Но внутри не заметно было ни движения, ни звука. Он три раза со всей силы ударил молотком и подошел к окну. Плоды стояли на прежним месте, стеклянный колпак как-будто немного потускнел, занавеси сзади него были тщательно заколоты булавками, так что через них ничего нельзя было видеть. Он постучал пальцами в окно и обошел с другой стороны дома, чтобы заглянуть в окно второго этажа. На этом окне были полосатые сторы и красивая коротенькая занавеска; но человеческого лица не видно было и там. Женщины, мывшие лестницы, бросили работу и смотрели, чем кончится дело, а одна из соседок, жившая напротив домика, пришла и заявила, что уже целую неделю не видала мисс Перкинс и что сегодня, утром, наверно никто не выходил из домика. Мистер Круч взволновался и стал смотреть сквозь замочную скважину.

В конце концов открыли с помощью ножа задвижку оконной рамы, отодвинули плоды и вошли. Комната была совершенно пуста, их шаги и голоса раздавались точно в необитаемом доме. Прачечная была также совсем пуста, но чисто вымыта и окно ее было завешано сторой. В маленьком коридорчике и на лестнице ничего не было. В задней комнате наверху стояла ставня от окна и ничего больше. В передней комнате с полосатыми сторами и коротенькой занавеской была устроена постель из тряпок и старых газет; кроме того там, стоял деревянный сундук. На постели и на сундуке лежали трупы мертвых женщин.

Обе они умерли, по определению доктора, от истощения вследствие недостатка пищи. Женщина на постели, питавшаяся несколько лучше, умерла на один или на два дня раньше. У другой заметно было такое сужение пищеварительных органов, какого доктор не встречал никогда раньше в своей практике. Было произведено судебное следствие и улица стала знаменитостью на целый день: газеты поместили рисунки с изображением домика, передовые статьи требовали отмены чего-то. Потом все вошло в обычную колею. Неизвестно, выручил ли мистер Круч за восковые плоды и за оконные занавеси причитавшуюся ему квартирную плату за две недели.