Из жизни глухих улиц

Неблагодарный Симмонс

Гнусный поступок Симмонса с женой до сих пор приводит в глубокое недоумение всех соседей. До тех пор женщины считали его образцовым мужем, а что миссис Симмонс была примерно добросовестной женой, это не подлежало сомнению. Она трудилась для этого человека, она заботилась о нем больше, чем может требовать какой-либо муж, — утверждали все женщины нашей улицы. Должно быть, на него просто нашел припадок безумия!

Прежде чем выйти замуж за Симмонса, миссис Симмонс была вдовой мистера Форда. Форд поступил кочегаром на один океанский пароход, и пароход этот погиб вместе со всем экипажем. Вдова его находила, что это достойное наказание Форду за его строптивый нрав; именно благодаря этой строптивости он и взял место простого кочегара, хотя по своим способностям мог бы быть машинистом. Прошло уже целых двенадцать лет с тех пор, как мистер Форд покинул ее бездетною вдовой; от мистера Симмонса у нее также не было детей.

Все находили, что для Симмонса большое счастье иметь такую деятельную жену. Он был не дурной плотник и столяр, но человек не практичный, не умевший сам о себе заботиться. Неизвестно, что сталось бы с Томми Симмонсом, если бы миссис Симмонс не взяла его на свое попечение. Это был тихий, спокойный человек с моложавым лицом и редкими бакенбардами. У него не было никаких пороков (после женитьбы он бросил даже курить) и миссис Симмонс привила ему несколько новых добродетелей. Каждое воскресенье он в своей высокой шляпе торжественно шел в молельню и бросал на поднос пенни, который выдавался ему для этой цели из его собственного жалованья. Затем под надзором миссис Симмонс он снимал праздничное платье и тщательно чистил его. В субботу после обеда он терпеливо и добросовестно чистил ножи, вилки, сапоги, кастрюли и мыл окна. Во вторник вечером он носил белье на каток, а в субботу, вечером, сопровождал миссис Симмонс на рынок и нес ее покупки.

Миссис Симмонс с ранних лет отличалась многочисленными добродетелями. Она была удивительная хозяйка. Каждый пенни из 36 или 38 шиллингов, которые Томми получал в неделю, тратились с пользой, и Томми никогда не смел спросить, какую часть этих денег она откладывает на черный день. Ее опрятность была просто поразительна. Когда Симмонс возвращался домой, она встречала его у подъезда; он должен был снять сапоги и надеть туфли, причем неловко топтался на одной ноге на холодных плитах тротуара. Это делалось потому, что она мыла лестницу и сени поочередно с верхней жилицей, а ковер на лестнице был ее собственный. Она зорко присматривала за мужем, когда он умывался после работы, чтобы он не забрызгал стен, а если, не смотря на ее бдительность, на стене появлялось пятно, она, не уставая, напоминала об этом Симмонсу и подробно объясняла ему, как он неблагодарен и себялюбив. Первое время она всегда сама ходила с ним в магазин готового платья и выбирала ему одежду: ведь мужчины так глупы, и продавцы всегда берут с них, что хотят. Но вскоре она отказалась от этих покупок. На углу одной улицы она нашла человека, который дешево продавал остатки материй, и задумала сама шить платье Симмонсу. Решимость была одною из ее основных добродетелей и в тот же вечер она распорола пару старого платья и принялась по ней кроить новую из удивительного клетчатого твида. Мало того: к воскресенью платье было готово; Симмонс, пораженный удивлением, был всунут в него и отправлен в молельню, прежде чем он успел очнуться. Ему представлялось, что платье сидит на нем не совсем ловко: панталоны плотно облегали его колени и широко висели внизу ног; а сидя, он чувствовал под собой жесткие швы и складки. Воротник жилетки подпирал ему затылок, воротник сюртука доходил до самых плеч, из под короткого жилета выставлялось белье. Когда платье обносилось, оно стало несколько удобнее, он к нему привык, но к чему он не мог привыкнуть, так это к насмешкам товарищей; между тем миссис Симмонс кроила новые платья по старым образцам собственного изделия и таким образом случайные недостатки ее первого произведения все упрочивались и усиливались. Напрасно намекал ей Симмсонс — он-таки решился один раз намекнуть — что лучше бы она не брала на себя лишнюю работу, что шитье портит глаза, что на Миль-Энд-роде есть очень дешевый портной, что можно бы...

— Толкуй, толкуй себе! — прервала она его, — ты думаешь, я не вижу, что ты лжешь мне прямо в глаза! Очень ты заботишься о моей лишней работе! Тебе только бы сорить деньгами! Ты готов, ничего не зная, бросать их первому встречному портному, а я-то дрожу над каждым пенсом, да мучаюсь целые дни, чтобы не истратить ничего лишнего. Хороша благодарность, нечего сказать! Другой подумает, что для тебя деньги разбросаны на улице, только нагибайся, да поднимай! И из-за чего я, право, стараюсь! Лучше бы я целые дни валялась на постели, как иные некоторые!

После этого Томас Симмонс никогда больше не заговаривал о портных и даже не роптал, когда она решила сама стричь ему волосы.

Таким образом мирное счастие его. продолжалось несколько лет. И вот однажды, в прекрасный летний вечер, миссис Симмонс взяла корзинку и отправилась за какими-то мелкими покупками, а Симмонса оставила дома. Он перемыл и убрал чайную посуду и затем стал раздумывать о новой паре панталон, конченных сегодня и висевших за дверью гостиной. Вон они красуются, короткие в ногах, широкие в шагу, кажется, безобразнее всех прежних! Пока он смотрел на них, в груди его проснулся и заговорил маленький демон первородного греха. Ему стало стыдно самого себя, он знал, как он должен быть благодарен жене за эти панталоны и за все ее прочие благодеяния. Но маленький демон не умолкал и нашептывал ему, какой град насмешек встретит его в мастерской, если он придет туда в этих панталонах.

— Брось их в помойную яму, — советовал, наконец, чертик, — они для этого только и годятся.

Симмонс отвернулся, ужасаясь собственной порочности, и подумал, не перемыть ли еще раз посуду в виде наказания. Потом он перешел в заднюю комнату, но тут заметил, что дверь на улицу открыта; вероятно, ее забыл запереть мальчик верхних жильцов. Миссис Симмонс никогда не допускала, чтобы дверь на улицу стояла открытой, она считала это непорядочным. И вот Симмонс спустился вниз, чтобы она не рассердилась на него, когда вернется; запирая дверь, он окинул взглядом улицу.

Какой-то человек стоял на тротуаре и пытался заглянуть в дверь. У него было смуглое лицо, он держал руки засунутыми в карманы панталон, а шляпа его — остроконечная шляпа с кисточкой на верхушке, такая, какую моряки носят на берегу, — была сдвинута на затылок. Он приблизился на один шаг к двери и спросил:

— А что, дома миссис Форд?

Симмонс пристально смотрел на него секунд пять.

— Что такое? — переспросил он.

— Миссис Форд бывшая, нынешняя миссис Симмонс, дома она?

— Нет, — отвечал Симмонс, — ее нет дома.

— А вы не муж ли ее будете?

— Да, муж.

Незнакомец вынул трубку изо рта и долго молча усмехался.

— Ну, — сказал он, наконец, — вы, кажется, именно такой человек, который должен был прийтись ей по вкусу, — и он снова усмехнулся. Затем, видя, что Симмонс намеревается запереть дверь, он поставил ногу на порог, а рукой ухватился за скобку.

— Не спешите, товарищ, — сказал он, — я пришел сюда, чтобы поговорить с вами, как следует мужчине с мужчиной. Понимаете вы меня? — и он мрачно нахмурил брови.

Томми Симмонс чувствовал беспокойство, но дверь нельзя было запереть, и он принужден был начать переговоры.

— Что вам надо? — спросил он. — Я вас не знаю.

— Ну, так позвольте мне, как говорится, представиться вам, — проговорил незнакомец, с притворным смирением снимая шляпу. — Я Боб Форд, вернулся, можно сказать, с того света. Я уехал, пять слишком лет тому назад, на «Мултане». А теперь вернулся проведать жену.

Во время этой речи лицо Томаса Симмонса вытягивалось больше и больше. Под конец ее он запустил пальцы в волоса, посмотрел вниз на ковер, вверх на крышу, потом на улицу, потом на посетителя. Он не придумал сказать ни слова.

— Вернулся проведать жену, — повторил посетитель. — Ну, обсудим теперь это дело промеж себя, как следует мужчине с мужчиной.

Симмонс медленно закрыл рот, который до сих пор держал открытым, и машинально повел гостя наверх, продолжая почесывать голову. Мало-по-малу понимание истинного положения дела проникало в его мозг и в то же время маленький демон снова просыпался в нем. А что, если этот человек, действительно, Форд? Что, если он заявит свои права на жену? Будет ли это для него, Симмонса, особенно тяжелым ударом? Он подумал о панталонах, о чайной посуде, о ножах, кастрюлях и окнах, подумал как человек, готовый забыть свой дом. Взойдя на лестницу, Форд схватил его за руку и спросил хриплым шепотом:

— А скоро она вернется домой?

— Так, через час, я думаю, — отвечал Симмонс, мысленно сделав самому себе тот же вопрос. Он открыл дверь в гостиную.

— Ага! — сказал Форд, оглядывая комнату, — вы не дурно устроились. Эти стулья и эти все вещи, — он указывал на них своей трубкой, — были ее, т. е. мои, говоря по правде, как мужчина с мужчиной.

Он сел, задумчиво пустил несколько клубов дыма из своей трубки и затем продолжал:

— Да, вот я и опять здесь, я, старый Боб Форд умерший, погибший на «Мултане». Только я не погиб, понимаете? — и он ткнул трубкой в жилет Симмонса. — Отчего я не погиб? Оттого, что меня подобрало одно немецкое судно и привезло меня во Фриско. Там я околачивался все это время, а теперь, — он пристально посмотрел на Симмонса, — теперь я приехал проведать жену.

— Она, она не любит, когда здесь курят, — сказал Симмонс, чтобы сказать что-нибудь.

— Нет, не любит, я знаю, — отвечал Форд, вынув трубку изо рта и опустив ее. — Ну, как вы с ней поживаете? Заставляет она вас мыть окна?

— Что-ж, — неохотно подтвердил Симмонс, — я, конечно, иногда помогаю ей.

— Да, да. И ножи чистить, и кастрюли? Знаю я это. Что это? — он встал и нагнулся посмотреть на голову Симмонса сзади.— Она, кажется, и волосы вам остригла? Черт возьми! от нее станется!

Он стал со всех сторон оглядывать красневшего Симмонса. Затем он приподнял конец панталон, висевших на стене.

— Побьюсь об заклад, — сказал он, — что эти панталоны ее работы. Черт побери! они не лучше тех, что на вас!

Маленький демон снова начал свои нашептывания. Если этот человек возьмет обратно жену, может быть, и панталоны придется носить ему?

— Э, — продолжал Форд, — она какая была, такая и осталась! Ишь какую штуку смастерила!

Симмонс начинал чувствовать, что это до него не касается. Очевидно, Аннер жена этого другого человека, он не может не признавать этого факта. Маленький демон подсказывал, что он обязан признать его.

— Ну, — вдруг заговорил Форд, — времени у нас немного, надобно поговорить о деле. Я не хочу притеснять вас, товарищ. Мне бы по настоящему следовало предъявить свои права, но я вижу, что вы, так сказать, порядочный молодой человек, и живете вы хорошо, по семейному, ну и Бог с вами, я не буду вам мешать; я вам, как мужчина мужчине, скажу, сколько мне надо, ни больше, ни меньше. Дайте мне пять фунтов, и я уйду.

У Симмонса не было даже пяти пенсов, не то, что пяти фунтов, и он поспешил заявить об этом.

— Да мне и не хочется становиться между мужем и женой, — прибавляет он, — ни за что не хочется. Хоть мне и тяжело будет, но я знаю, что должен сделать, я уйду.

— Нет, постойте! — поспешно заговорил Форд, хватая его за руку. — Не делайте этого. Я возьму с вас дешевле. Хотите три фунта? Ведь это не дорого? Подумайте, за три фунта я уйду навсегда, уйду туда, где, как говорится, дуют буйные ветры, и никогда больше не увижу своей собственной жены, никогда, ни в горе, ни в радости, Говорю вам, как мужчина мужчине: три фунта и я ухожу. Хорошо?

— Это очень хорошо, — с чувством отвечал Симмонс. — Мало сказать хорошо, это благородно, прямо скажу — благородно. Но я не хочу быть подлецом и пользоваться вашим великодушием, мистер Форд. Она ваша жена и я не должен стоять между вами. Простите меня. Оставайтесь здесь, вы законный муж. А я должен уйти и уйду.

И он сделал шаг к двери.

— Да постойте вы! — вскричал Форд и стал между Симмонсом и дверью. — Чего вы спешите! Подумайте, как вам будет плохо, у вас не будет своего угла, никто не будет заботиться о вас и все такое. Это ведь ужасно. Я еще спущу, давайте два фунта, ну, не будем спорить, давайте один, говорю, как мужчина мужчине, и я из этих денег еще ставлю вам угощение. Один фунт вам не трудно достать, можете часы продать. Ну, давайте один фунт, и я...

Послышался громкий двойной удар молотка во входную дверь.

— Кто это? — тревожно спросил Боб Форд.

— Я посмотрю, — отвечал Томас Симмонс и быстро сбежал с лестницы.

Боб Форд услышал, как отворяется наружная дверь. Он подошел к окну и прямо под собой увидел верхушку чепчика. Чепчик исчез и до его слуха долетели звуки хорошо знакомого женского голоса:

— Куда же это ты идешь и без шляпы? — спрашивал голос резким тоном.

— Да так... мне надо, Аннер... там... наверху сидит один человек, который хочет повидаться с тобой, — отвечал Симмонс.

Боб Форд ясно видел, как какая-то мужская фигура быстрыми шагами прошла по улице и скрылась в темноте. Он догадался, что это был Томас Симмонс, и в три прыжка выскочил в сени. Жена его все еще стояла у входной двери, с недоумением глядя на убегавшего Симмонса.

Боб Форд бросился в заднюю комнату, растворил окно, спустился с крыши прачечной на задний двор, перелез через забор и исчез. Ни одна живая душа не видала его. Вот почему бегство Симмонса прямо из под носа жены до сих пор вызывает удивление соседей.