Избранное

О Господи, помилуй мя

на переулках безымянных,

где ливни глухо семенят

по тротуарам деревянным,

где по булыжным мостовым,

по их мозаике, по лужам,

моей касаясь головы,

стремительные тени кружат.

И в отраженьях бытия

потусторонняя реальность,

и этой ночи театральность

превыше, Господи, меня

Уже сумерки, как дожди.

Мокрый Павловск, осенний Павловск,

облетает, слетает, дрожит,

как свеча, оплывает.

О август,

схоронишь ли меня, как трава

сохраняет опавшие листья,

или мягкая лисья тропа

приведет меня снова в столицу?

В этой осени желчь фонарей,

и плывут, окунаясь, плафоны,

так явись, моя смерть, в октябре

на размытых, как лица, платформах,

а не здесь, где деревья — цари,

где царит умирание прели,

где последняя птица парит

и сползает, как лист, по ступеням

и ложится полуночный свет

там, где дуб, как неузнанный сверстник,

каждой веткою бьется вослед,

оставаясь, как прежде, в бессмертье.

Здесь я царствую, здесь я один,

посему — разыгравшийся в лицах —

распускаю себя, как дожди,

и к земле прижимаюсь, как листья,

и дворцовая ночь среди гнезд

расточает медлительный август

бесконечный падением звезд

на открытый и сумрачный Павловск.

Все стоять на пути, одиноко, как столб,

только видеть одно — голубиный костел,

в полинялых садах, в узких щелях лощин

голубые расправив, как крылья, плащи

промелькнут стаи рыб в новолуние бед,

осветив облака, словно мысль о тебе.

За холмами дорог, где изгиб крутолоб

мимо сгорбленных изб появляется Бог.

Разрастается ночь, над тобой высоко

поднимается свет из прибрежных осок.

Каждый лист, словно рыбка, лежит золотой:

это крыльями жизнь поднялась за тобой.

Между разных костров — все одна темнота,

о, как тянет крыло, но не смей улетать.

Обгоняя себя, ты, как платье с плеча,

соскользнешь по траве, продолжая кричать.

Так не смей улетать в новолуние бед,

слышишь сосны шумят, словно мысль о тебе.

Все ломать о слова заостренные манией копья,

в каждой зависти черной есть нетленная жажда подобья,

в каждой вещи и сне есть разврат, несравнимый ни с чем.

Вот на листьях ручек. Так давай говорить о ручье.

Вот на листьях ручей. Это ранняя влага и свет.

Я смотрю на тебя, отраженного в дикой траве.

Просыпаться? Зачем? Ты во сне наклонишься к ручью.

Я тебя ничему так до смерти и не научу.

О, забейся, как лист, и, схватившись за ветвь, наклонись,

все скользя по траве. и цепляясь, и падая вниз.

О, язык отраженья, о, вырванный с мясом язык,

повторяешь с трудом зазубренные кем-то азы.

Вот на листьях ручей. Ты к нему наклонись не дыша.

Безглагольный зародыш под сердцем, все та же душа.

Вот на листьях ручей. А над ним облака, облака.

Это снова скользит по траве, обессилев, рука.

Будут кони бродить и, к ручью наклоняясь, смотреть.

Так заройся в ладони и вслушайся: вот твоя смерть.

Ты слышишь, шлепает вода

по днищу и по борту вдоль,

когда те двое, передав

себя покачиванью волн,

лежат, как мертвые, лицо

покою неба обратив,

и дышит утренний песок,

уткнувшись лодками в тростник.

Когда я, милый твой, умру,

пренебрегая торжеством,

оставь лежать меня в бору

с таким, как у озер, лицом.

В пасмурном парке рисуй на песке мое имя, как при свече,

и доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесет ручей.

Вот он петляет вдоль мелколесья, рисуя имя мое на песке,

словно высохшей веткой, которую ты держишь сейчас в руке.

Высока здесь трава, и лежат зеркалами спокойных небесных небес

голубые озера, качая удвоенный лес,

и вибрируют сонно папиросные крылья стрекоз голубых,

ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,

Медоносны цветы, и ручей пишет имя мое,

образуя ландшафты: то мелкую заводь, то плес.

Да, мы здесь пролежим, сквозь меня прорастает, ты слышишь трава,

я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, слышу только слова:

может быть, что лесничество тусклых озер нашей жизни итог:

стрекотанье стрекоз, самолет, тихий плес и сплетенье цветов,

то пространство души, на котором холмы и озера, вот кони бегут,

и кончается лес, и, роняя цветы, ты идешь вдоль ручья по сырому песку,

вслед тебе дуют флейты, рой бабочек, жизнь тебе взгляд,

провожая тебя, все зовут, ты идешь вдоль ручья, никого с тобой нет,

ровный свет надо всем, молодой от соседних озер,

будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий и светлый собор,

если нет его там, то скажи, ради Бога, зачем

мое имя, как ты, мелколесьем петляя, рисует случайный,

не быстрый и мутный ручей,

и читает его пролетающий мимо озер в знойный день самолет.

Может быть, что ручей — не ручей, только имя мое.

Так смотри на траву, по утрам, когда тянется медленный пар,

рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой безлиственный парк,

где ты высохший веткой рисуешь случайный, небыстрый и мутный ручей,

что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече

мотыльки камыша, и полно здесь стрекоз голубых,

ты идешь вдоль воды и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,

и срывается с нотных листов от руки мной набросанный дождь,

ты рисуешь ручей, вдоль которого после идешь и идешь.

Вроде игры на арфе чистое утро апреля.

Солнце плечо припекает, и словно старцы — евреи

синебородые, в первые числа Пасхи,

в каждом сквере деревья, должно быть, теперь прекрасны.

Свет освещает стены, стол и на нем бумаги,

свет — это тень, которой нас одаряет ангел.

Все остальное после: сада стрекозы, слава,

как, должно быть, спокойны шлемы церквей, оплывая

в это чистое утро, переходящее в полдень,

подобное арфе и кроме — тому, о чем я не помню.

I

В ручье, на рыхлом дне, жилище

пиявок, раков и мальков,

он на спине лежал их пищей,

и плыли волосы легко

вниз по теченью, что уносит

в сетях запутанную осень.

А возле, девой пламенная,

вслух бормочет молитвослов,

его семья, как будто племя,

носилась в облаке цветов.

II

Где красный конь свое лицо

пил, наклонясь к воде лесной,

буравя й его чела,

там в пряже путалась пчела,

и бор в просветах меж дерев

петлял побегом голых дев,

и там, где трав росой поетя,

сон рыбака будили тени,

старик, трудов осилив ы,

рек: "Рыбы, дети мне, не вы!

III

Век простоять мне на отшибе

в никчемном поиске дробей,

когда я вижу в каждой рыбе

глаза ребенка и добрей,

что в дыме высушенной сети

со мной беседуют о смерти!" —

И в реку стряхивая рыб,

старик предался полудреме:

"Возможно, вовсе я не был,

но завертясь не сразу помер!"

IV

Так, обратясь к себе лицом,

лежал он песке речном.

Глаза твои, красавица, являли

не церкви осени, не церкви, но печаль их.

Какие-то старинные деревья

мне были креслом, ты — моей свирелью.

Я птиц кормил, я видел каждый волос

тех длинных лилий, что сплетал твой голос.

Я рисовал его на вязкой глине полдня,

потом стирал, чтоб завтра утром вспомнить.

1

Как будто я таился мертв

и в листопаде тело прятал,

совы и мыши разговор

петлял в природе небогатой,

и жук, виляя шлейфом гуда,

летел туда широкой грудью,

где над водою стрекот спиц

на крыльях трепеща повис,

где голубой пилою гор

был окровавлен лик озер,

красивых севером и ракой,

и кто-то, их узрев, заплакал,

и может, плачет до сих пор.

2

Гадюки быстрое плетенье

я созерцал как песнопенье,

и видел в сумраке лесов

меж всем какое-то лицо.

Гудя вкруг собственного у

кружил в траве тяжелый жук,

и осы, жаля глубь цветка,

шуршали им издалека.

Стояла дева у воды,

что перелистывала лица,

и от сетей просохших дым

темнел, над берегом повиснув.

3

Зимы глубокие следы

свежи, как мокрые цветы,

и непонятно почему

на них не вижу я пчелу:

она по-зимнему одета

могла бы здесь остаться с лета,

тогда бы я сплетал венок

из отпечатков лап и ног,

где приближеньем высоки

ворота северной тоски,

и снег в больших рогах лосей

не тронут лентами саней.

4

И здесь красива ты была,

как стих «печаль моя светла».

Каждый легок и мал, кто взошел на вершину холма.

Как и легок и мал он, венчая вершину лесного холма!

Чей там взмах, чья душа или это молитва сама?

Нас в детей обращает вершина лесного холма!

Листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,

и вершину холма украшает нагое дитя!

Если это дитя, кто вознес его так высоко?

Детской кровью испачканы стебли песчаных осок.

Собирая цветы, называй их: вот мальва! вот мак!

Это память о рае венчает вершину холма!

Не младенец, но ангел венчает вершину холма,

то не кровь на осоке, а в травах разросшийся мак!

Кто бы ни был, дитя или ангел, холмов этих пленник,

нас вершина холма заставляет упасть на колени,

на вершине холма опускаешься вдруг на колени!

Не дитя там — душа, заключенная в детскую плоть,

не младенец, но знак, знак о том, что здесь рядом Господь.

Листья дальних деревьев, как мелкая рыба в сетях,

посмотри на вершины: на каждой играет дитя!

Собирая цветы, называй их, вот мальва! вот мак!

Это память о Боге венчает вершину холма!

Как летом хорошо — кругом весна!

то в головах поставлена сосна,

то до конца не прочитать никак

китайский текст ночного тростника,

то яростней горошины свистка

шмель виснет над вместилищем цветка

иль, делая мой слог велеречив,

гудит над Вами, тонко Вас сравнив.

Не сю, иную тишину,

как конь, подпрыгивая к Богу,

хочу во всю ее длину

озвучить думами и слогом,

хочу я рано умереть

в надежде: может быть, воскресну,

не целиком, хотя б на треть,

хотя б на день, о день чудесный:

лесбийская струя воды

вращает мельницы пропеллер,

и деве чьи-то сны видны,

когда их медленно пропели,

о тело: солнце, сон, ручей!

соборы осени высоки,

когда я трех озер осоке

лежу я Бога и ничей.

Вокруг меня сидела дева,

и к ней лицом, и к ней спиной

стоял я, опершись о древо,

и плыл карась на водопой.

Плыл карась, макет заката,

майский жук болотных вод,

и зеленою заплатой

лист кувшинки запер вход.

Лебедь был сосудом утра,

родич белым был цветам,

он качался тут и там.

Будто тетивою, круто

изгибалась грудь на нем:

он был не трелей соловьем!

Борзая, продолжая зайца,

была протяжнее "Ау!"

и рог одним трубил: спасайся!

другим — свирепое: ату!

Красивый бег лесной погони

меня вытягивал в лассо,

но, как бы видя резвый сон,

свободен был я и спокоен.

Я и природу разлюбил:

озера, темные лесами,

зады прекрасные кобыл,

на кои я смотрел часами.

Печаль, и та мне тяжела,

пейзаж, украшенный Данаей,

иль в полдень тучная пчела,

в поля летящая за данью, —

все это, мысль не веселя,

лишь раздражает, опостылев,

и не касаются меня

сады, от августа густые.

Благословен ночей исход

в балеты пушкинских стихов,

где свет, спрессованный во льды,

широкой северной воды,

еще не мысля, как извиться?

блистает тканью белой птицы,

и голос птицы той звуча,

внушает мне ее печаль.

Там я лечу, объятый розой,

в покой украшенную позу,

где дева, ждущая греха,

лежит натурщицей стиха.

Дыханье озвучив свирелью,

над ней дитя рисует трелью

глубокий бор, и в нем следы

обутой в беса след беды.

С тоской обычной для лагуны

взирает дева на рисунок

и видит справа, там, где дверь,

в природу обозначил зверь,

чья морда в мух гудящей свите

длинна, как череп Нефертити,

и разветвляются рога,

как остов древнего цветка,

Там ПТИЦА — ПЛОТЬ МОЕЙ ПЕЧАЛИ,

то острова небес качает,

то к водам голову склоня

в них видит белого коня.

В часы бессонницы люблю я в кресле спать

и видеть сон неотличимый

от тех картин, что наяву мной зримы,

и, просыпаясь, видеть сон опять:

старинное бюро, свеча, кровать,

тяжелый стол, и двери, и за ними

в пустом гробу лежит старуха вини —

я к ней иду, чтоб в лоб поцеловать.

Однако ночь творит полураспад:

в углу виднеется забытый кем-то сад,

томя сознанье падает паук,

свет из окна приобретает шорох,

лицо жены моей повернуто на юг,

и всё — в печали, нет уже которой.

Гуляя в утреннем пейзаже,

я был заметно одинок,

и с криком: «Маменьки, как страшен!»

пустились дети наутек.

Но видя все: и пруд, и древо,

пустой гуляющими сад —

из-под воды смотрела Ева,

смотря обратно в небеса…

1.

На небе молодые небеса,

и небом полон пруд, и куст склонился к небу,

как счастливо опять спуститься в сад,

доселе никогда в котором не был.

Напротив звезд, лицом к небытию,

обняв себя, я медленно стою…

2.

И снова я взглянул на небеса.

Печальные мои глаза лица

увидели безоблачное небо,

и в небе молодые небеса.

От тех небес не отрывая глаз,

любуясь ими, я смотрел на вас.

Напротив низкого заката,

дубовым деревом запрятан,

глаза ладонями закрыв,

нарушил я покой совы,

что, эту тьму приняв за ночь,

пугая мышь, метнулась прочь.

Тогда, открыв глаза лица,

я вновь увидел небеса:

клубясь, клубились облака,

светлела звездная река,

и, не петляя между звезд,

чью душу ангел этот нес:

младенца, девы ли, отца?

Глазами я догнал гонца,

но, чрез крыло кивнув мне ликом,

он скрылся в темном и великом.

Где кончаются заводы,

начинаются природы.

Всюду бабочки лесные —

неба легкие кусочки, —

так трепещут эти дочки,

что обычная тоска

неприлична и низка.

Стадо божиих коровок

украшает огород

и само себя пасет.

Обернувшись к миру задом

по привычке трудовой,

ходит лошадь красным садом,

шею кончив головой.

Две коровы сходом Будд

там лежат и там и тут.

Оля

На груди моей тоски

Зреют радости соски,

присосись ты к ним навеки,

чтою из них полились реки!

Чтоб из рек тех тростники

и цветы в мошке и осах

я б срывала на венки

для себя длинноволосой.

Альтшуллер

Чересчур, увы, печальный,

и в радости угрюм,

и в природе зрю не спальню,

а пейзаж для чистых дум.

К виду дачного участка

приноровлены качели,

станем весело качаться,

чем грешить на самом деле

Оля

Где я сама к себе нежна,

лежу всему вокруг жена,

телом мягким как ручей

обойму тебя всего я,

и тоску твоих речей

растворю в своем покое.

Альтшуллер Альтшуллер О, как ты весело красива

и как красиво весела,

и многорукая как Шива

какой венок бы ты сплела!

Оля

Я полна цветов и речек,

на лугу зажжем мы свечек,

соберем большие стаи,

посидим и полетаем.

Альтшуллер

Хоть ты заманчива для многих

и как никто теперь нага,

но не могу другим, убогим,

я наставлять с тобой рога,

они ужасно огорчатся,

застав меня в твоей постели,

к природе данного участка

прибиты длинные качели…

летят вдоль неба стаи птичьи,

в глубь болот идет охотник,

и пейзаж какой-то нищий

старым дождиком приподнят,

но по каинской привычке

прет охотник через терни,

чтоб какой-нибудь приличный

отыскать пленэр для смерти.

Оля

Я полна цветов и речек.

На лугу зажжем мы свечек.

Соберем большие стаи.

В тихом небе полетаем.

На небесах безлюдье и мороз,

на глубину ушло число бессмертных,

но караульный ангел стужу терпит,

невысоко петляя между звезд.

А в комнате в роскошных волосах

лицо жены моей белеет на постели,

лицо жены, а в нем ее глаза,

и чудных две груди растут на теле.

Лицо целую в темя головы,

мороз такой, что слезы не удержишь,

все меньше мне друзей среди живых,

все более друзей среди умерших.

Снег освещает лиц твоих красу,

моей души пространство освещает,

и каждым поцелуем я прощаюсь…

Горит свеча, которую несу

на верх холма. Заснеженный бугор.

Взгляд в небеса. Луна еще желтела,

холм разделив на темный склон и белый.

По левой стороне тянулся бор.

На черствый наст ложился новый снег,

то тут, то там топорщилась осока,

нераз…