Изгнанница

Но все было тихо. Ни шагов, ни вздохов, ни белой прозрачной фигуры. Раз или два как будто померещилось что-то, не то тень, не то какое-то движение - но это всего лишь облака закрывали ненадолго лунный свет. Мы стояли молча, только иногда кто-то из девочек шепнет на ухо соседке: "Ты слышишь что-нибудь? Я - нет" - и снова тишина. Один раз кто-то вскрикнул - Конста, из третьего, передвинулась в темноте, стала неловко и схватилась за ближайшую из девочек, а та, видно, подумала, что уже пришли потусторонние гости по ее душу. Когда надо ждать и ничего не делать, время как будто останавливается. Первые минуты после боя часов мне было страшновато, что-то зловещее мерещилось в темноте и тишине. Потом напряжение ушло, стоять и ждать стало скучно. В городе снова ожили часы, пробило четверть первого. Это было так неожиданно, что кто-то вскрикнул.

-Ну, - осмелев сказала Орсия громким шепотом, - время прошло, никого нет. Пошли обратно.

-Ну да, итак понятно было, что никого не увидим, - сказала Дайлита.

Мы направились к лестнице, ведущей на наш этаж. И тут услышали шаги на лестнице... слишком отчетливые, чтобы можно было подумать, что это призрак... Орсия велела нам:

-Стойте... Надо спрятаться, это наверняка госпожа Бранда. Только бы не увидела!

Быстро, стараясь не шуметь, хотя это получалось плохо, мы перешли в дальний конец коридора.

-Кто здесь? - раздался голос дежурной воспитательницы. Голос звучал сердито и строго, и все же чувствовалось, что и госпоже Бранда немного не по себе сейчас здесь, на этом пустом, неосвещенном этаже.

-Что делать? - прошептала Дайлита.

-Может быть, лучше выйти и признаться? Все равно она поймет, что это мы, зайдет в спальню, увидит, что никого нет, а, может, уже там была, - тихо сказала я.

-Нет, - ответила Орсия сердито, - да ты подумала, что она тогда сделает? Наверняка накажет, если не исключит из училища. Вот что... идите за мной, только не отставайте.

И она повела нас длинным, темным коридором, мимо каких-то закрытых дверей, мимо обеденного зала, к которому мы свернули из очередного коридорчика. Здесь не было окон, и мы шли почти наугад, я только надеялась, что Орсия хорошо ориентируется тут, и мы не забредем в какой-нибудь тупик, где нас и настигнет госпожа Бранда... Орсия вывела нас ко второй лестнице, мы бегом пустились к спальне, уже не заботясь о том, что топочем и громко переговариваемся.

Дайлита шла, как мне показалось, последней; она захлопнула дверь, и мы спрятались под одеяла, еле успев скинуть кофты и башмачки. Я бросила свою кофту на спинку кровати и накрылась одеялом с головой.

- Не вздумайте проговориться, - зашептала Орсия, - выгонят из училища.

Ужасно глупо все вышло. Все равно госпожа Бранда поняла, что мы выходили. Правда, если она до этого не заходила в нашу спальню, а просто услышала, как мы поднимаемся, то не пойман - не вор... но это обман...

Резко открылась дверь, и госпожа Бранда, войдя в комнату, зажгла светильник над дверью.

-Притворяетесь, что спите? - сказала она. - Вот как. Ну, что ж, Эльда, объясни мне, пожалуйста, что вы делали ночью на третьем этаже. Я слышала разговоры, шум - ты там было не одна. Отвечай, я жду.

Я приподняла голову. Эльда, это была та рыженькая девочка, которая первая согласилась идти с Орсией. Госпожа Бранда держала ее за руку, а Эльда стояла, испуганно глядя на дежурную.

-Отвечать не собираешься? Тогда отвечайте вы... и не надо делать вид, что спите... Кто из вас и зачем был на третьем этаже? Молчите... Хорошо. Эльда, ты проведешь ночь в отдельной спальне, а завтра я доложу об этом госпоже Фарриста. Я буду настаивать, чтобы тебя исключили из училища.

Госпожа Бранда холодно оглядела спальню. Уже никто не притворялся, что спит. Эльда плакала и ничего не говорила. Воспитательница повернулась, чтобы уйти, и Эльдой, которую она все так же держала за локоть, шагнула за ней.

-Простите, госпожа Бранда, я тоже была с ней, - сказала я. Наверняка я сейчас делаю какую-то глупость. Какая польза, если и меня исключат вместе с Эльдой? Но я же не могу ее бросить, чтобы она сидела ночью одна, ждала исключения, плакала. Я ведь тоже виновата.

-Вот как? Что ж, поднимайся, ты тоже пойдешь вместе с ней.

Только я потянулась за кофтой, с постели вскочила Орсия.

-Пожалуйста, простите их. Это я всех подбила...

И тут начали вставать и остальные, одна за другой.

Госпожа Бранда оглядела нас.

-Стыдно, очень стыдно. Все дети иногда шалят... позволяют себе нарушать правила... Но имейте смелость отвечать за свои поступки, а не прятаться.

Она полчала немного. Потом сказала Эльде:

-Можешь оставаться. Наказаны вы будете все: завтра останетесь без прогулки, а если кто-то из вас провинится еще раз, то доложу об этом госпоже Фарриста, пусть она определяет наказание. Самое меньшее, попрошу не отпускать вас на выходные домой. Ложитесь немедленно.

И она закрыла дверь.

Орсия подбежала к Эльде и обняла ее:

-Прости меня, пожалуйста.

-Да ничего, видишь, все обошлось ведь, - ответила Эльда. Все девочки повскакивали с кроватей и стояли около них. Орсия посмотрела на меня:

-Ты молодец, а я вот... испугалась. Если меня бы выгнали из училища... страшно подумать, что бы сказали мои родители. Они так радовались, когда меня сюда приняли.

У Орсии глаза покраснели, как будто она плакала.

-Ты просто растерялась, - успокаивала ее Эльда. Она, напротив, повеселела - для нее уже все закончилось, не надо было придумывать оправдания или отмалчиваться...

Орсия кивнула, но я видела - ей неловко, стыдно за себя. Конечно - она ведь придумала все это, а чуть не наказали другую.

Девочки уже снова лежали в кроватях, кто-то заснул, кто-то еще перешептывался. И, наверно, там, на третьем этаже, появилась и ходит неприкаянно девушка в белом платье, и сквозь нее видно деревянную обшивку стен... Впрочем, это уже мне снилось...

После этого случая я подружилась с Орсией и Эльдой. На прогулках мы играли или разговаривали, а когда Орсию на выходные забирали домой, она приносила домашние пироги или печенье и всегда угощала меня. Впрочем, если у кого-то бывали гостинцы, конфеты или еще что-то, обычно это делилось на всех и съедалось вечерами, когда мы сидели на сдвинутых рядом кроватях и рассказывали всякие истории.

Два раза в неделю Архшим вызывал нас на репетиции - тех, кто исполнял танец цветов. В городе оставалось постоянно человек пять из девяти, остальные то приходили на репетиции, то нет. Иногда мы танцевали в балетных костюмах, чтобы успели к ним привыкнуть, как говорил постановщик. Костюмы разных цветов, шляпы в форме перевернутых бутонов - все, действительно, было очень красиво.

Я очень жалела, что мама пока не может взять меня к себе насовсем. Каждое утро, когда нас выводили гулять, я ходила по садику за Театром, радуясь чудесному летнему воздуху, необыкновенно свежему, если ночью шел дождь, и представляла, как было бы прекрасно жить дома, пить по утрам с мамой кофе, потом провожать ее на работу и идти на занятия. А потом, после двух уроков, брести, не торопясь, старыми улочками, сидеть на лавочках в маленьких городских садах, смотреть на цветы и фонтаны, на широкие, украшенные лепниной балконы новых домов. А дома готовить маме обед, читать любимые книги и ждать ее прихода с работы... Ну что ж, уговаривала я себя. Все ее выходные я итак провожу с мамой. А книг в доме у нас пока почти что нет, так что было бы скучновато... Конечно, я сколько угодно скучала бы лучше дома, чем жить в чужих стенах... Бродя по садику и пиная кончиком туфли мелкие камешки, я вдруг подумала... Если у меня теперь так много свободного времени, не занять ли это время изучением истории Театра? Вдруг где-то в книгах будет сказано о таинственных исчезновениях?

Я отпросилась у дежурной и побежала в библиотеку. По дороге выглянула в окно, выходившее в садик. Девочки гуляли там парами или сидели на лавочках. Я очень люблю делать не то, что все. Пускай я не могу уйти домой из училища, но сейчас у меня все же появился свой маленький островок свободы.

Я попросила у госпожи Ледден книги по истории Театра. Она равнодушно показала полки, где они могли стоять.

Увидев, что я хожу вдоль полок уже полчаса и ничего не могу найти, госпожа Ледден смилостивилась и вынесла из хранилища несколько тяжелых томов.

-Смотри, обращайся с книгами аккуратно! - строго сказала она. - Тут все в единственном экземпляре. Из библиотеки выносить ни в коем случае нельзя. Если унесешь или порвешь, то до конца лета не получишь больше ни одной книги.

Я открыла первую книгу как можно осторожнее - лишиться книг до конца лета совсем не хотелось. Том был тяжелым, в темно-синей обложке, шрифт непривычный, какой-то затейливый. "История Королевского Театра" Розайля. Книгу издали сто двадцать лет назад. Я читала почти два часа, пока не пришло время идти на обед. Из двухсот страниц не одолела даже четверти, потому что читала, ничего не пропуская. Про исчезновения там не говорилось ничего, но сама книга оказалась необыкновенно интересной. Были портреты актеров и актрис, подробные описания самых интересных спектаклей. Меня удивило, что все актеры тогда были совсем бесправны, даже самые знаменитые. Их могли выгнать, если они в чем-то провинятся, не заплатить жалование. Об этом говорилось в "Истории" не очень много, описывалось просто несколько случаев, но все было ясно. Мне казалось, что это сейчас с актерами обращаются пренебрежительно, а раньше, тем более, если знаменитость, то было не так - но ничего подобного. Я решила все свободное время проводить теперь в библиотеке - сколько разрешат. Прошлое было как множество сказок - пугающих, грустных или увлекательных.

Я ходила в библиотеку уже третий день. Меня захватила история Театра. Портреты великих актеров и актрис, в светлых пудреных париках, старинных камзолах и платьях, их глаза смотрели нежно или лукаво, высокомерно или весело. Я разглядывала их, думая о том, в каких спектаклях они играли, о чем мечтали, из-за чего огорчались...

Но ни в одной из этих тяжелых, с золотыми буквами на плотной обложке, книг не говорилось ничего о том, что когда-то в Театре или училище пропадали ученики. "Надо непременно поговорить об этом со Стеллой, она обязательно придумает, где можно поискать сведения - не может быть, чтобы нигде ни слова не было сказано о том, что ученики пропадали раньше..." Но сейчас ни Стеллы, ни Лил не было - они уехали из города, и теперь уже не приходили, как в начале лета, на утренние занятия. Когда я думала об этом, то городские пыльные улицы как будто становились еще более скучными и унылыми.

Те, кто остался на каникулы на лето, очень подружились. После репетиций держались вместе, ходили стайками, отдельно от приходящих девочек из своих групп. Это называлась "истинная дружба", она ценилась намного больше, чем дружеские отношения между отдельными группами (танцовщицами, певицами...) - такие отношения назывались "приятельскими". Каждый вечер теперь кто-то из нас, чаще всего Тийна, рассказывал сказки, таинственные, страшные или смешные истории, или, если совсем ничего не припоминалось, пересказывал книги. Правда, во многих историях все таинственное и загадочное было, на мой взгляд, довольно-таки простым. Домовые, или заколдованные вещи, или привидения... Конечно, кто спорит, странные маленькие человечки, которые живут иногда в домах, особенно в деревенских, это любопытно. Или, допустим, какие-нибудь заколдованные часы, или музыкальная шкатулка с проклятьем... Но все такое уже давно известно, историй подобных очень много и все это уже почти что обычно. Хоть и не скажешь, что это все вовсе нестрашно - всякие скрипящие без шагов половицы, ничьи, но слышные по ночам голоса... Разные предметы, которые вроде и без души, и не разумны, а умеют многое, ну, как в сказках про печь, которая сама готовила, или про скрипку, которая сама по себе играла, особенно ночью, в дождь... Но разве мало на свете такого... А я уверена, есть вещи, намного чудеснее, необычнее и, наверно, страшнее. И даже Тийна, а уж она знала действительно много всяческих историй, ничего ужаснее какого-нибудь привидения не представляла. А кого сейчас удивишь привидением.

Но все равно я любила наши вечера, когда мы то ели конфеты и сладкие орешки, то - просто поджаренный хлеб, за окном лиловели сумерки, а мы, затаив дыхание, слушали новую сказку... Одна сказка, нет, лучше сказать, легенда, которую мы услышали от Нианды из пятого, нас так поразила, что мы чуть не побежали проверять, как тогда, когда ходили ночью к библиотеке.

Нианда сказала, и это будто бы всем в училище известно, что иногда, в когда голубая луна в последней четверти, а красная в первой (хотя некоторые говорят, что наоборот, должно быть полнолуние красной, а голубая - ущербной) в Театре появляются души игравших раньше актеров. Они выходят на сцену играют спектакли, в которых прославились при жизни, вспоминают знаменитые оперы и балеты. Говорить друг с другом или с кем-то еще они не имеют права, только выступать. Я представила, как призрак Аскианы Тильби, с очень высокой прической, в пышном платье с цветами на груди (такой ее портрет я видела в "Истории Театра") делает реверанс перед призраком Эргиклинна Борена, в камзоле и парике, а тот тоже низко кланяется ей. Тийна сказала, что она ни о чем таком не слышала, к сожалению, и в нашем классе никто тоже не слышал, но теперь она обязательно всем расскажет.

Кроме утренних занятий были еще репетиции. На танец цветов отводили три часа в неделю. В последние недели перед началом учебы, в месяц Жатвы, репетиции отменили, так как большинство учеников увозили из города как раз в это время. Стелла снова уехала - в горную деревушку, к дальним родственникам. От нее пришло два письма. Она писала, что в этой деревне немало гномов и троллей, а если выйти из деревни, то будет пропасть и водопад. А за пропастью, далеко-далеко, виден Фарлайн - город эльфов-чародеев. Она нарисовала довольно искусно один забавный гномий дом, небольшой и весь изукрашенный резьбой. Лил поехала на побережье, в небольшое поселение, единственные приморские владения Тиеренны. Она рассказала, что там идут археологические раскопки и попробовала описать найденные фрески, но у нее получилось сумбурно и непонятно. Еще она нашла около моря поющую раковину и обещала принести ее осенью в училище, если не потеряет.

Мама теперь брала меня к себе на два дня в неделю - на мои выходные и на свой выходной. Эти были чудесные дни. Мы гуляли в парках, изредка заходили в кафе, поднимались на мосты над многочисленными притоками реки Найтиерр, глядели, как течение несет ветки и листья, как река на склонах разбивается маленькими прозрачно-голубыми водопадами. Лето было теплое, но не жаркое, в парках около фонтанчиков играли дети, тут и там стояли тележки с цветами, а дамы ходили с зонтиками от солнца или ездили в открытых экипажах. Мама была спокойной и веселой, и, по-моему, стала относиться ко мне почти как к равной себе - рассказывала о своем детстве, о родителях, то, о чем раньше она очень сдержанно вспоминала или просто молчала. Однажды, когда мы шли под темно-зеленой аркой из разросшихся и закрывших солнце деревьев, в этой прохладной темноте я вдруг подумала: "Время остановилось". Я бы не могла объяснить, но я это чувствовала - время остановилось. Один день перетекал в другой, и каждый был спокойный и счастливый. Мир вокруг будет меняться - на деревьях и тротуарах появятся желтые листья, воздух станет холодным... холоднее и холоднее... и полетят первые редкие снежинки... а мы останемся прежними. Но это после, а сейчас, по вечерам, в мамин выходной, сумерки светлые, приглушенно-лиловые, воздух с запахом парковой зелени и немного с привкусом городской пыли, мы сидели у окна и говорили или просто молчали. И все было хорошо... по-настоящему хорошо.

В один из выходных, когда я ночевала у мамы, еще с вечера она предупредила меня, что завтра мы встанем рано. А когда я спросила, зачем, то ответила, что хочет меня порадовать - ведь мы давным-давно не ходили гулять "просто так". Утром она и в самом деле разбудила меня в семь утра, как я встаю обычно в будние дни. Мы попили чаю, потом мама завернула в салфетку несколько кусков хлеба с маслом и взяла небольшую стеклянную бутылочку с водой. Мы вышли - было прохладно, хотя солнце пригревало все теплее и теплее. Примерно через час мы вошли в незнакомый парк. Но самое удивительное было дальше - дорожки, выложенные камнями, превратились в вытоптанные тропинки, а потом и вовсе стали еле видны среди травы и листьев. И парк постепенно превратился в лес - там был орешник, ручейки с темными ветхими мостиками, дикие яблони, вокруг которых лежали, словно нарочно рассыпанные, крохотные яблочки. Солнечные лучи, рассеянно скользящие по листьям и траве, смена света и тени. Сказочный мостик. Запах яблок. Как чудесно, что в мире есть такие места, будто придуманные художником или сказочником... И как чудесно, что именно сюда мы пошли погулять "просто так"...

В последний месяц лета, в одну ночь, когда я легла спать в маминой комнате, мне приснился сон - какой-то не то осьминог, не то спрут, уходящий вниз, в мутные подводные глубины. А когда мама потом провожала меня к училищу на утренние занятия и мы переходили площадь перед Театром - я внезапно, не понятно от чего, подумала, что вот он, осьминог: площадь - туловище, Театр - голова, а расходящиеся сначала прямо, а потом изломанно переулки - хищные лапы. И тут у меня появилось ощущение - время больше не остановлено, его теперь опять запустили, и оно идет все быстрее - и что-то приближается...

Начался второй год моей учебы здесь. За лето, в самом деле, все плохое забылось, к тому же, у меня появилось множество приятельниц из старших классов - Дайлита, Орсия, Эльда. Поэтому мои бывшие недоброжелательницы поглядывали на меня с уважением.

Наш балет был полностью подготовлен и отрепетирован через три недели после начала учебы. Генеральную репетицию устроили за три дня до спектакля, и на нее пришли все ученики, кто захотел. А на сам спектакль дали билеты - на балкон - всем родителям учеников, участвующих в балете. Когда мы, переодетые в костюмы, стояли за кулисами, то старались высмотреть там, наверху, своих родных. Я маму увидела сразу - она сидела на втором ряду, держась очень прямо, и напряженно смотрела на сцену. Я знала, что мама очень волновалась за меня. И вот оркестр заиграл вступление, нежную и веселую музыку. Архшим тоже стоял за кулисами, видно было, что он нервничает. Но все шло хорошо. Взрослые артисты танцевали "изящно", ну, и наш танец публике очень понравился. Все хлопали и кричали браво. Хотя, может быть, их просто умилило, что танцуют не взрослые, а девочки. Но все же нас вызывали на "бис".

После балета за кулисы прибежал весь наш класс. Когда все артисты вышли вместе, чтобы поклониться публике, начали дарить цветы. Лил подали снизу целых два букета. Девочки завистливо смотрели на нее, а Лил ничего не замечала, у нее сияли глаза, и, наверно, она снова переживала свой танец и слышала музыку. Нашим родным тоже разрешили пройти за кулисы. Мама обняла меня. Она опять немного кашляла, но держалась, как всегда, спокойно и прямо, не глядя ни на кого.

Утром на прогулке в парке Лил, видно, продолжала думать о балете. Она молча шла рядом с нами и собирала желто-красный букет из кленовых листьев. Стелла поддевала носком ботинка листья и подбрасывала их. Мы с ней говорили о вчерашнем спектакле - потому что, в самом деле, ни о чем другом сейчас ни говорить, ни думать не хотелось. Вдруг к нам подошла Рунния. Я уже знала, что летом они помирились со Стеллой. Рунния мне нравилась - она не была заносчивой, не стеснялась общаться с девочками из младших классов. Она была не очень высокой, с каштаново-рыжими волосами и веснушками. Стелла раньше не говорила, на кого Рунния учится, но теперь стало понятно, что на танцовщицу - она двигалась легко и грациозно, а спину держала очень прямо. Хотя, как и многие тут, не похожа на танцовщицу из моей анлардской книги - Рунния была полноватой, я думаю, только то, что она была быстрой, собранной и изящной, ее и спасало.

Мне Рунния показалась веселой и немного болтливой девочкой, которая любит поговорить о пустяках и едва ли много читает. Наверно, дружат они со Стеллой потому, что с детства живут в одном доме и знают друг друга - в их характерах общего, по-моему, немного.

-Знаете, кто к нам приедет? Сам Нерсален! Будет ставить балет. Представляете?

-Ну, нас-то он вряд ли возьмет, - рассудила Стелла. - Самый лучший постановщик на свете - уж он не будет искать артистов в училище. Это вам не Архшим.

-Он будет ставить "Войну трех царств",- возразила Рунния. - А там всегда участвуют дети, это традиция.

Я вспомнила, что видела "Войну". Там, действительно, выступали ученики - во-первых, это сцена тренировки воинов, во-вторых, две сцены - провожание уходящих на войну и встреча послов.

Теперь и Лил стала слушать, о чем мы говорим. Рунния рассказала, что Нерсален приезжает с Аркайнским балетом. Это она узнала от своей двоюродной сестры, которая сейчас служит в театре танцовщицей. Новости расходятся быстро, и когда мы пришли в спальню после обеда, о приезде Нерсалена уже знали все.

Когда на выходной я пришла к маме, мы испекли пирог с корицей и немного попраздновали мой "театральный дебют". Вечером мама ушла на работу, а я подмела, убрала вымытую посуду в шкаф. Теперь у нас с мамой есть свой дом, и если мы немного накопим денег, то зимние каникулы я проведу здесь. Я погасила газовый рожок, села на подоконник и стала мечтать. А потом, как велела мама, в десять часов легла спать.

Мне снился сон - будто я умею летать, и вот взлетаю, сначала в комнате, под потолок, но мне трудно еще держаться на высоте, я вот-вот начну падать. Однако, хоть и с большими усилиями, я выравниваю полет и тогда уже направляюсь к окну. Подныриваю под верх оконной рамы и лечу над ночным городом, не очень высоко, потому что мне не хватает сил и умения подняться выше. Стараюсь не задеть черепичные крыши, шпили каких-то незнакомых башен...

Однажды госпожа Ширх повела нас погулять не в парк около Театра, а по набережной, потом по узенькому переулку мимо старинных двухэтажных домов. Красные и желтые листья лежали на тротуаре, они сухо шуршали под нашими ногами, кое-кто из девочек собирал их в пестрые букетики, другие наступали на листья, чтобы те пружинили, как ковер, под их шагами. Дома тут были не такие, как остальные здания столицы, это был старый город, его потаенное сердце. Дома были низкие, серые, незаметные, без балконов, с грубой незатейливой лепниной, с чердаками, мансардами и даже двориками на крышах - туда жители в теплые дни выносили кресла, летом стояли горшочки с цветами.

Эти здания похожи на старушек, которые много знают, но ничего не скажут остальным, а сами потихоньку переговариваются друг с другом - о том, что было триста или четыреста лет назад, о тайнах, своих и чужих. А внутри в них все, наверно, похоже на кухню в праздничный день. Смесь разных запахов - и мяса, и корицы, и теплого хлеба, и просыпанного перца... Но самое интересное у домов не запахи, а истории людей; мне кажется, если войти в любой подъезд, то прислушаешься, вчувствуешься и сразу тебя окружат не то тени, не то неушедшие воспоминания чужой жизни. Я представила, как вхожу в один из этих дом. Над головой - грубовато вылепленные барельефы, которые уже крошатся от времени, в подъезде холодно от каменных стен. И сразу появятся тени живших тут людей, ведь сколько же их было за несколько веков - и девочки, ходившие в школу, секретничавшие, вертевшиеся перед зеркалом, и поэты, о которых уже никто не помнит, ночами сочинявшие стихи и поэмы... И старики, прожившие длинную-длинную жизнь... Хотя, наверно, бывают люди, которые не оставляют воспоминаний, просто проходят незаметно мимо всех... И о них ничего не узнаешь.

Очень бы хотелось рассказать об этом кому-нибудь из девочек - но, думаю, никто меня не поймет или поймет по-своему. Лил скажет что-нибудь вроде: "Да, старые дома такие чудесные! Я бы хотела жить в таком доме, лет сто назад, носить длинное светлое платье, знаешь, с такой пышной юбкой... У меня есть кукла в таком платье..." Стелла пересказала бы мне какую-нибудь историческую книжку. А, например, Тийну старый дом мог бы заинтересовать, только если бы точно было известно, что в нем живет приведение.

А вот Гиласса меня бы наверняка поняла... Нет, не то, чтобы с людьми было сложнее, чем с эльфами - но многого не хватает...

Наступили холодные дни. Дожди лили чаще, мы вместо утренних прогулок сидели у себя в комнатах перед каминам и слушали, как стучат капли по стеклу и глухо завывает ветер где-то в трубе. Однажды, перед выходным, когда мама вела меня домой после обеда, я заметила, что она снова, как весной, начала кашлять. Опять появились порошки, которые мама разводила в воде и пила каждые два часа. Я узнала то лекарство, которое сама пила прошлой зимой, когда простудилась. Но мне тогда оно очень помогло, а маме, судя по ее кашлю, совсем не от него не становилось лучше. Она легла в постель, бледная, худая, с кругами под глазами, и все время кашляла. Но, подумалось мне, может быть, должно пройти побольше времени, и лекарство подействует. Однако и в следующие выходные было все то же, даже хуже, мама кашляла сильнее. И она лежала все время, пока я гостила у нее.

Я старалась сделать за мой выходной как можно больше - подмела полы, принесла дров для камина, приготовила еду. Обратно в училище мама меня не провожала - я ведь и сама могла отлично дойти, дорогу запомнила. Мама, конечно, не хотела меня отпускать одну, но я ее уговорила.

А еще через неделю, когда после обеда я спустилась в вестибюль, чтобы мама меня забрала домой, там никого не было. Я ждала долго, пока дежурная воспитательница не велела мне идти в спальню, на дневной отдых. Поднимаясь по широким ступеням лестницы, я еще раз оглянулась на вестибюль. Никого не было.

Сейчас, когда мы учились во втором классе, нас не заставляли ложиться в постель после обеда. Но выходить из спальни было нельзя - только в комнату для занятий. В спальне сейчас оставались кроме меня три девочки. Мне ни с кем не хотелось говорить, я легла и закрыла глаза, пусть думают, что я сплю. Как горько было у меня на душе! Конечно, с мамой беда - она заболела, и ей совсем плохо... Если бы я могла уйти, я бы ухаживала за ней, грела бы чай, готовила лекарство. Если бы сейчас здесь были Стелла и Лил, мы бы вместе нашли какой-нибудь выход...

И тут пришла в голову одна мысль, но я совсем не была уверена, что то, что я придумала, разумно... Может быть, я сделаю хуже, и мама будет недовольна... Но ждать и обдумывать я не могла. А сделаю я вот что. Завтра утром нас поведут на прогулку. Я отпрошусь в библиотеку - но не вернусь в училище, а побегу домой. Это очень рискованно - могу не успеть к обеду, но ждать я совсем не могу, просто изведусь, я должна знать, что с мамой. Но что дежурная воспитательница скажет, если я опоздаю...

Вечером в комнате для занятий нас оставалось трое. На улице сегодня было особенно холодно. Расползался плотный, белесый туман, пряча людей, здания, деревья. Уроки не шли на ум, я сидела у окна и смотрела на улицу. Из тумана выходили и в тумане тонули фигуры людей - куда-то спешащих служанок, важных дам, студентов, осанистых пожилых мужчин, маленьких продавцов газет, школьников... Из тумана выезжали экипажи: сначала слышался стук колес, потом появлялась лошадиная голова, вот и вся лошадь, и вот и экипаж. А потом мгла стирала экипаж - опять начиная с лошади. Можно было подумать, что идет череда превращений: кто знает, кем или чем были эти люди, лошади и кареты, пока их не выпустил туман, кто знает, что потом с ними сделается там, в тумане.

До следующего дня я еле дожила, а сердце колотилось и колебалось, как маятник, между страхом попасться и решимостью уйти во что бы то ни стало. То я отказывалась от побега, и мне становилось легче на душе - но на короткое время, а потом снова надвигалась тревога. То я решалась сбежать с прогулки, и снова наступало облегчение - от определенности, но потом приходил стыд, ведь если попадусь, могут выгнать, и тогда... Как будет огорчена мама, что я не смогла удержаться в такой хорошей школе...

На следующее утро, только проснувшись, я тут же побежала к окну - смотреть, не идет ли дождь. Если идет - прогулку отменят... И я не знаю, чего я хотела бы больше... Но мои сомнения не развеялись - на небе были тучи, и даже накрапывал дождик, но такой слабый, что за время завтрака вполне мог перестать.

После завтрака нас сразу вывели на прогулку. Мы надели длинные плащи, плотные шляпки с завязками, больше похожие на какие-то чепчики. Как только мы вышли из флигеля и перешли через дорогу, я обратилась к воспитательнице:

-Госпожа Тереол, могу я вернуться и пойти в библиотеку? Я забыла прочитать...

Тут я замолчала - врать мне было неприятно. Воспитательница посмотрела на меня очень недовольно.

-О чем же ты раньше думала? Почему не отпросилась сразу, Альрим?

-Я не знаю, я забыла...

Мой голос дрожал, руки тоже, я спрятала их в широкие рукава плаща, чтобы ничего не заметили. Было очень стыдно говорить неправду, я ведь ничего не забыла. Госпожа Тереол резко взяла меня за руку и бросила через плечо:

-Стойте тут, я переведу ее через дорогу.

Площадь была пуста - ни единого экипажа. Но все-таки госпожа Тереол перевела меня, оглядываясь на оставленных девочек.

-Иди, - холодно сказала она мне. - К обеду ты должна спуститься, иначе будешь наказана.

И она поспешила обратно, на бульвар. Я пошла в сторону нашего флигеля, затем, когда угол Театра закрыл меня от воспитательницы и девочек, обогнула флигель и оказалась за Театром. А дальше перешла небольшую улочку и побежала. Куда идти, я помнила очень хорошо. У меня не было часов, поэтому я просто старалась бежать как можно быстрее, чтобы успеть наверняка. Я знала, что сейчас не больше девяти часов утра. Значит, у меня - три часа свободного, украденного времени. Когда я добежала до площади, от которой уже было совсем близко до маминого дома, то посмотрела на часы наверху ратуши. Мы с мамой всегда специально ждали, чтобы они начали бить. Часы были просто огромные, а когда они били, над ними открывалась дверка, и плавно выдвигались деревянные фигурки в военной форме. Играл марш, фигурки одна за другой показывались в окошечке, затем дверка закрывалась. Я услышала звон часов, но не стала останавливаться, только посмотрела, как открывается дверка, появляются фигурки, как всегда под марш. Странно, одну из них я раньше не видела - когда маршевая музыка ненадолго перешла в мелодичный перелив, появилась закутанная в плащ фигурка, с опущенной головой и с косой в руке. Я не стала смотреть дальше, итак потеряла тут десяток лишних секунд. Сейчас часы пробили девять с четвертью. Я обрадовалась, что у меня в запасе столько времени. Когда мы шли с мамой, то получалось медленнее, потому что мы никогда не спешили, иногда отдыхали на лавочках, и дорога у нас длилась почти час.

Вот и наш дом. Я потянула на себя тяжелую дверь. Поднялась по стертым ступеням темной узкой лестницы. Изо всех сил постучала в нашу дверь. Никто не отозвался. Я долго колотила по двери, звала... Но все было бесполезно - в комнате стояла все та же тишина. Я приложила ухо к щели между дверью и стеной, стараясь услышать хоть какое-то движение, шорох... Сбоку раздался скрип - я вздрогнула и так резко обернулась, что чуть не упала. Открылась соседняя дверь, и вышла женщина, одетая немного неряшливо, с волосами, забранными назад, но несколько прядей выбились из прически.

-Ты - дочка госпожи Альрим? - спросила она, отряхивая муку с передника.

-Да, а вы не знаете, где она?

-В больницу забрали, еще три дня назад. Хозяйка к ней за деньгами пришла, а та и не встает. Ну, она послала слугу из соседней лавки, а уж те, из больницы, прислали повозку, уж не знаю, взяли деньги за это, или нет, надо думать, взяли... Вот так... Ты сходи, может, успеешь еще... - она вдруг посмотрела на меня как-то жалостливо. Этот жалеющий взгляд меня испугал до озноба - раз она меня жалеет, значит, все совсем плохо.

-Я пойду, но скажите, пожалуйста, где это.

-А тут, совсем недалеко. По нашей улице дальше пройдешь, потом в переулок. Там уже спросишь, все знают. Иди, иди, может, не поздно еще.

Я не поняла, что все-таки значит не поздно - ведь сейчас еще утро. Но решила не терять время на расспросы, сделала книксен и побежала вниз.

Больницу я нашла легко, она, в самом деле, была близко. На первом этаже около дверей сидела привратница. Она вязала какое-то полотно из скучных серых и коричневых ниток. Привратница равнодушно поглядела на меня и снова опустила глаза к работе.

-Простите, вы не скажете, как узнать, где здесь можно найти госпожу Альрим? Это моя мама, ее положили в больницу три дня назад.

-Чем болеет? - безразлично спросила привратница, не глядя на меня.

-Я не знаю... Она кашляла, и, наверно, у нее был жар...

-На третьем этаже спроси, - буркнула вязальщица, все так же не поднимая головы.

Ступеньки на лестнице были с выщерблинами, стены выкрашены бледно-зеленой безжизненной краской. В коридоре на третьем этаже взад-вперед ходили какие-то люди. Тут были и посетители, навещающие больных, и те больные, которые уже выздоравливали. Иногда проходили врачи - у них были длинные, потертые сюртуки, и сестры милосердия в темно-коричневых платьях и такого же цвета фартуках из грубой материи.

Одна из этих женщин - она спешила куда-то - остановилась около меня, заметив, что я растерянно стою почти посередине коридора и не знаю, что мне делать. Она спросила, кого я ищу, и потом показала мне, куда пойти. Я прошла дальше по коридору и открыла дверь в одну из больничных комнат. Там в два ряда стояло десять кроватей. На них были серые или черные одеяла. Около каждой кровати стояла низенькая тумбочка, а на тумбочках - стаканы с водой, лекарства, у некоторых лежали теплые шарфы, яблоки, газеты или книги.

Я никак не могла найти кровать, где лежала моя мама - все лица казались осунувшимися, несчастными и незнакомыми.

-Растанна, - послышался шепот, тихий-тихий, как будто шелестели осенние листья. Я узнала маму - она была такой же бледной, как все здесь, и совсем исхудавшей. Я быстро подошла к ней, стараясь не задеть ничью постель, и села на край кровати.

-Как ты меня нашла? - так же еле слышно спросила она.

-Ты не пришла за мной вчера, тогда я пошла сама к нам, а соседка сказала, что ты в больнице.

Больше всего я боялась, что сейчас мама станет меня ругать за то, что я ушла из училища без спроса. Мама никогда не спускала непослушания и своеволия. Но сейчас она смотрела на меня только с жалостью и печалью, без малейшего укора или гнева. Я взяла ее за руку - она отозвалась на это слабым движением. Казалось, у нее совсем нет сил. Маме тяжело было говорить, и голос звучал еле слышно.

-Возьми ключ от дома, он в ящике. Там, под подушкой, письмо. Прочти... Я боялась, что уже не увижу тебя, а мне нужно было сказать... Я не дописала, не было сил...

Я погладила мамину руку, стараясь успокоить ее.

-Может быть, тебе дать лекарство? Или воды?

-Нет, ничего не надо. Сестры заботятся очень хорошо...

Мама замолчала и прикрыла глаза. Я выдвинула верхний ящик тумбочки - там действительно лежал знакомый ключ от маминой комнаты. Я положила его в карман платья. К нам подошла одна из сестер и сказала мне:

-Вам нужно идти, больная должна уснуть. Придете после. Ну, идите же.

Мама открыла глаза и шевельнула рукой, как будто она хотела то ли приободрить, то ли погладить меня. Я поцеловала мамину ладонь, потом лоб. Было ужасно жаль ее и хотелось плакать. Мама закрыла глаза и, казалось, уснула... Я тихонько отпустила ее руку и вышла из палаты.

У дверей больницы так же сидела привратница. Посмотрев на меня, буркнула:

-Ну что, нашла свою матушку?

-Да, она совсем больна... Я через неделю еще приду.

Вязальщица кивнула и подняла перед собой свою работу, покрутила, разглядывая так и этак. На меня она уже не обращала внимания, только пробормотала:

-Совсем, говоришь, больна...

А потом положила серо-коричневое полотно на колени и хлопнула по нему рукой, словно подводила итог своему долгому вязанью.

Когда я вышла из больницы, далеко, на площади у ратуши, пробило одиннадцать утра. Значит, до обеда час. Хватит времени добежать до нашего дома, взять письмо и вернуться в Театр.

Письмо, написанное на двух листочках, лежало под подушкой, как мама и сказала. Маминым почерк- чуть-чуть небрежный, угловатый, словно буквы спешат сложиться в слова, но все равно не успевают за мыслью. Я аккуратно спрятала листки в карман. На полу и на столе была пыль, стояли немытые чашки, какие-то вещи выпали из шкафа на пол. Наверно, когда маму увозили в больницу, пришедшие за ней люди так и ходили тут, в уличной обуви, искали нужные вещи, а ненужные просто кидали, как попало. Я постаралась навести хоть какой-то порядок. Когда маму отпустят домой - как ей неприятно будет возвращаться в неубранное жилье, ведь тут так пыльно, грязно, и разбросаны вещи. Я быстро помыла чашки, подмела, убрала вещи в шкаф. Потом поправила одеяло на кровати, взбила подушку. Пусть мама придет в опрятную, чистую комнату, и хоть немного порадуется! Затем заперла дверь и изо всех сил побежала обратно, в училище, придерживая рукой ключ в кармане.

Глава 12

Мне очень повезло. Я успела за несколько минут до того, как наш класс вернулся с прогулки. Повесила плащ, сняла уличные сапожки и села с книжкой в комнате для уроков. Госпожа Тереол, правда, отругала меня, за то, что я ушла из библиотеки - ученицы не должны оставаться одни, а всегда быть под присмотром. Я извинилась, но сама подумала - знала бы дежурная воспитательница, где ее ученица была на самом деле - вот бы мне досталось. И еще подумала, как же мне посчастливилось, что не попалась. И, самое важное, - как бы сейчас спрятаться от всех и прочесть письмо. Еле вытерпела, тем более, в выходные, когда в училище оставалось мало учениц, готовили очень плохо. Суп был какой-то жидкий и пересоленный. На второе - отварная капуста, которую все терпеть не могли. Из девочек, живших со мной в одной спальне, сегодня, вместе со мной, осталось трое. Как всегда, не забрали Тийну и Налину. Когда мы вернулись после обеда, они убежали в комнату для занятий и стали там о чем-то шептаться. Вот и хорошо. Я легла, прямо в платье, поверх покрывала - обычно за это ругали, но в выходные на нас обращали внимание меньше, чем обычно. Я раскрыла книгу, а внутрь, на одну из страниц положила письмо.

"Милая доченька, солнышко..."

Я остановилась. Глаза защипало, буквы, и без того спешащие и неровные, расплывались. Мама так никогда со мной не говорила... Может быть, в раннем детстве, но этого в памяти не осталось...

"Я не могу писать долго, а сказать надо о многом. Может быть, мы еще сможем поговорить с тобой, но, скорее всего, нет. Я тороплюсь написать тебе, потому что знаю - еще день-два, и потом у меня не будет сил держать перо. Прости меня, что оставляю тебя одну, в чужой стране. Это - Судьба. Она привела тебя в эту страну, в Театр. Она поведет тебя дальше и выше, а меня уводит во тьму.

Самое важное, что ты должна узнать. Я расскажу о твоем отце.

Хотя когда-то наша семья жила в Ургеле, а я родилась в Анларде и любила его, как свою родную страну. Так было, пока мне не исполнилось девять лет. В тот год началась война с Фарлайном. Ты знаешь, что это эльфийское государство. И на нас, на эльфийские семьи, пришелся двойной удар. Нас первыми уничтожали или изгоняли из наших домов фарлайнцы - за то, что мы, эльфы, воюем против них. Но анлардцы тоже не верили нам и ненавидели нас. Они считали, что среди эльфов множество предателей. Предатели, перешедшие к фарлайнцам, в самом деле, были. Но большинство из них ушли в армию Фарлайна уже потом, когда анлардцы начали жечь наши дома и убивать эльфов - еще хуже, чем враги. Потом король Анларда запретил притеснения эльфов, им вернули отнятые дома и имущество, возместили потери. Но многие из нас никогда не смогли больше видеть в Анларде свою родину.

Война закончилась, но через двенадцать лет началась снова. В первые же дни многие эльфийские семьи ушли и спрятались в лесах - им страшно было снова попасть под двойной удар. Мой отец погиб еще во время первой войны. Мать простудилась и умерла зимой.

Мы жили с ней в лесу, вырыли себе земляную хижину. Конечно, в ней всегда было холодно. Летом мы сушили на зиму грибы, малину, травы для отваров. А зимой я отрывала кору с деревьев, сушила, толкла в мелкий порошок и пекла хлеб. Я не умерла лишь потому, что еще не пришел мой срок. Эльфы, убежавшие от войны, жили разрозненно - считали, что так их труднее отыскать в лесу. Иногда кто-то из них приходил, подкармливал нас. Если в чьей-то семье были мужчины, они охотились и ездили по приграничным деревням, обменивали вещи на еду. И помогали таким, как мы, сколько могли. Так я прожила восемь месяцев.

Начался второй месяц весны - месяц Снежных Ручьев, когда в лесу зацветают розовые крокусы. Их стебли можно есть - они мягкие, нежные и сладковатые на вкус. Однажды утром я возвращалась в хижину с целой корзиной крокусов. В лесу росли и другие цветы - бледно-голубые первоцветы и синие пятилистники, и я собрала маленький букет. Я спустилась по тропинке в овраг, и вдруг услышала стон. За кустами ежевики лежал человек в темно-зеленом военном плаще".

Потом на странице шел пропуск, и дальше почерк немного изменился, стал более небрежным. Наверно, продолжение мама написала в другой день, и ей стало тогда хуже.

"Я поняла, что это раненный солдат. Было странно, что он здесь, довольно далеко от тех мест сражений. Но, может быть, это был дезертир или убежавший из плена. В любом случае, он не мог бы причинить никакого вреда - казалось, он совершенно без сил. Невозможно было бросить его, вот так, посреди леса. Я нагнулась к нему, и вдруг он схватил меня за руку. Это был эльф, он сломал ногу, был усталый, голодный и слабый. Я пожалела его и помогла дойти до моей хижины. Он прожил у меня два месяца. Я не рассказывала о нем даже эльфам, они за это время приходили несколько раз, принесли немного мяса, муку и соль.

Дальше надо написать или слишком много, или ничего... Мы полюбили друг друга. Я узнала о нем, что он из Фарлайна, и, по его словам, отстал от армии. Он умел колдовать, правда, говорил, что не любит колдовства, и я тогда ему верила. Хотя сломанную ногу он лечил волшебством, и, как я потом вспомнила, огонь, на котором я готовила, горел тогда сильнее и дольше, и лепешки, которые я пекла на камнях, были почти сладкие даже без сахара. Его звали Уртлиан. Он хорошо знал целебные травы, лучше, чем я, и делал целебные отвары, а другие травы прикладывал к ноге. По ночам ему снились тяжелые, ужасные кошмары. Он просыпался с криком, а в глазах были тоска и страх.

Я спросила, наконец, почему его преследуют скверные сновидения - от того, что в жизни случилось нечто ужасное, или его мучает совесть и мстит за злые дела. Тогда Уртлиан сказал, что волшебство вытягивает из него силы и лишает радости. Если он занимается колдовством, а, сказал он, как выжить иначе в земляной хижине в лесу, то взамен получает ужасные сны, где лабиринты, коридорами с живыми сужающимися стенами... и многое другое, ужасное или отвратительное, о чем я не стану тебе говорить.

Днем он протягивал руку к огню, и тот разгорался сильнее и весело кивал ему наклонившимися языками. Он заваривал травяной чай, и когда мы его пили, нам казалось, что в нашей земляной комнате тепло. И его нога, после того, как он прикладывал к ней несколько нужных листьев и тихо говорил что-то, болела меньше, а ходил он все увереннее. А ночью его опять терзали сны.

Вот поэтому я всю жизнь была с тобой очень строга, слишком, но я боялась, что его кровь заговорит в тебе, и ты не сможешь справиться с соблазном, начнешь искать в себе дар волшебства. Каждый преуспевает в том, чему отдает все силы. Река должна течь по одному руслу. Тогда она не обмелеет, а останется глубокой и могучей. У меня была в юности музыка. Потом - ты. У тебя есть твое искусство - танец. Я знаю, что ты сможешь добиться многого. Но если твоя жизнь сложится так, что это искусство не принесет тебе успеха, оно все равно станет для тебя великой ценностью. Ты сможешь многое понять о себе и о мире. Не могу тебе этого объяснить, ты увидишь сама. Когда я начала заниматься музыкой, то мне открывалось многое и во мне самой, и в мире. Новые звуки, незнакомые краски, иные тайны".

Потом снова пропуск. И несколько почти неразборчивых строк.

"Однажды утром я ушла проведать одних моих знакомых и попросить у них немного муки. По дороге от них я собирала хворост, и пришла, когда было уже давно за полдень. Уртлиана не было. Я ждала его, а когда начало темнеть, стала звать и искать. Искала и на следующий день. Я прожила в лесу еще несколько недель, и он не вернулся. Больше я никогда его не видела".

Я закрыла книгу, спрятав в ней письмо. В душе царил хаос чувств - и ужас, от того, что мама написала, что мы больше не сможем с ней поговорить... но она ведь не может умереть, это слишком ужасно... И жалость к ней, до слез... И еще ощущение пустоты и темноты, надвигающейся на меня - никакое будущее без нее было мне не нужно, куда бы не повела меня Судьба, о которой писала мама.

Когда начало смеркаться, стали приходить девочки, одна за другой. Вернулись Стелла и Лил. Стелла молча положила на мою тумбочку два яблока и кулек с конфетами и тут же принялась читать какую-то принесенную из дома книжку. А Лил, спрятав очередную игрушку, села ко мне на кровать и начала рассказывать, что было у нее дома. Утром, когда я вернулась из больницы, я никак не могла дождаться их, чтобы рассказать о своем побеге. Но теперь, после письма... Ни о чем говорить не хотелось. К счастью, Лил ни о чем и не расспрашивала, только весело щебетала о чем-то своем - но все проходило мимо моего сознания.

Через два дня после того, как я сбежала к маме, меня вызвала к себе госпожа Фарриста. Идти к ней в кабинет было страшно - вдруг кто-то видел, как я уходила, наябедничал, и теперь меня накажут, может быть, не разрешат в выходной пойти к маме, если она придет, или... Я открыла тяжелую дверь, размышляя, что бы сказать в свое оправдание. Обманывать ни за что не буду, слишком противно потом бывает на душе. Директриса сидела в кресле, как всегда, читая какие-то бумаги.

Когда я вошла, госпожа Фарриста посмотрела на меня своим обычным взглядом - безмятежным и ласковым (примерно так смотрят на уличных котят - чтобы через секунду-другую их забыть). Она дописала несколько слов и аккуратно отложила перо.

-Бедное дитя. Мне очень жаль, но я должна сообщить тебе нечто печальное... Сегодня утром мне сообщили из больницы, что твоя матушка умерла. Конечно, ты сегодня не пойдешь на уроки, ты можешь побыть в спальне и поплакать наедине... бедное дитя... Но не надо впадать в отчаяние, помни, моя дорогая, что ты не одинока, у тебя есть теперь большая и дружная семья - это твои подруги, воспитательницы и учителя... Но и ты должна стараться еще больше, чтобы не потерять место в училище... Будь благонравной девочкой, и все будет хорошо... Иди, моя дорогая, думаю, тебе нужно побыть одной в этот горестный день...

Я не знала, должна ли что-то ответить госпоже Фарриста, хотя она, наверно, никакого ответа и не ждала, потому что, печально покачав головой, вернулась к своим бумагам. А я пошла в спальню. С каждым шагом я понимала страшную весть все яснее и яснее.

Утром следующего дня дежурила госпожа Ширх. После первого урока я подошла к ней - нужно было обязательно поговорить. Она, судя по сочувственному взгляду, уже знала о моем горе, но не сказала ничего, вроде "бедное дитя", "несчастная сирота". От этого мне легко было с ней.

-Госпожа Ширх... Я бы хотела пойти на похороны. Если успею сегодня, если не поздно.

-Я поговорю с директором, хотя не могу обещать, госпожа Фарриста против...

Нужно было спросить еще об одной вещи, но госпожа Ширх уже ушла, а мне пришлось идти на урок. Правда, так же, как и на первом, я ничего не слышала и не пыталась понять. В середине урока скрипнула дверь. Учитель арифметики недовольно повернулся, чтобы отругать опоздавшую, как он подумал, ученицу. Однако вошла госпожа Ширх и попросила, чтобы меня отпустили с урока. Я поняла, что начальница училища разрешила мне уйти на похороны.

Как ни странно, но я сильнее, чем горевала, злилась - на себя. Как можно было не понять еще в больнице, что мама умирает? Надо было сбежать и на следующий день, и вчера... Убирала у мамы в комнате, а ведь должна была понять, если бы не была такой глупой и равнодушной, что это конец...

Когда мы пришли на кладбище, пошел дождь. Было темно, как будто смеркалось. Госпожа Ширх что-то спросила у служителя, сидевшего в невысокой будочке при входе, и повела меня по быстро размокшим, скользким дорожкам. Я шла и смотрела под ноги, чтобы не оступиться. Вдруг госпожа Ширх остановилась. Перед нами была темная яма, сбоку от которой лежала горка выкопанной земли. Мы стояли, и ждали, и шел мелкий дождь. На дорожку вышли два могильщика, несущих гроб. Они опустили его в могилу, и отошли чуть в сторону.

-Подойди, попрощайся, - тихо сказала госпожа Ширх.

-Гроб открывать не будем, не положено, уж извините, сударыня, - сказал ей один из могильщиков.

Я подошла к яме и посмотрела вниз. Я ничего не чувствовала и не понимала, кроме того, что промокла, устала и мне больше некуда и не к кому идти. Могильщики начали забрасывать могилу землей. Прошло десять минут, и все закончилось. Мы постояли еще немного, а потом ушли.

Мы вышли за ограду кладбища. Госпожа Ширх посмотрела на часы и неожиданно сказала:

- У нас есть время до конца обеда - а на обед мы все равно опоздаем. Я попросила дежурную первого класса присмотреть и за вами - госпожа Фарриста разрешила. Давай немного посидим в кондитерской, ты замерзла, да и я бы выпила чаю. Пожалуй, возьму нам с тобой по куску пирога, ты ведь наверняка проголодалась.

Мне показалось очень странным, даже неприличным, что она предлагает сейчас сидеть в кафе, наслаждаться чаем и вкусными пирогами - когда мамы больше нет, и я думаю только о ее смерти. Сразу после похорон! Но я не успела придумать, что бы ей ответить, а она уже открыла дверь в кондитерскую - в теплый уютный зал, где витали сладкие запахи. Пирожные были выставлены рядами на витрине под стеклом, за столами, покрытыми скатертями кремового цвета, сидели немногие посетители. Госпожа Ширх выбрала стол в самом углу, около окна. На столе стояла вазочка с маленькой свежесрезанной розой. Нам принесли фарфоровый чайничек с блестящими боками, чашки и большой земляничный пирог. Чай был горячим и душистым, и можно было греть руки о чашку, а пирог пахнул нежно, сдобно и сладко. Я, почти машинально, выпила целую чашку чая, съела половину положенного в тарелку куска мягкого и очень вкусного пирога. И тут опомнилась - как я могу так, сидеть тут, в тепле и уюте, радоваться жизни, когда... Я сама не ожидала, что расплачусь. Госпожа Ширх дала мне платок и передвинула свой стул так, чтобы меня не было видно остальным.

-Поплачь немного... так лучше, - негромко говорила она.

- Мне стыдно. Мама... а я... чай с пирогом...

-Мама умерла, и ты всегда будешь ее помнить, горевать, и со временем боль станет тише и глуше... Но ты - жива, а значит - должна есть, учиться, отдыхать, помогать другим, читать, чтобы стать умнее и лучше... Твоя мама прошла свою земную дорогу, а ты - еще нет, тебе еще предстоит сделать многое, для чего ты и появилась на свет.

-Что сделать?

-Этого я не знаю, - госпожа Ширх улыбнулась - но еле видимой улыбкой, только уголком губ.

Я повторила про себя ее слова, размышляя над ними, и тут вспомнила, что об этом как раз и хотела утром поговорить.

-Скажите, может быть, мне лучше уйти из училища? Разве правильно будет, что я буду танцевать и веселиться, когда... Разве это не бессердечно?

-Нет, не бессердечно. Ты не веселишься, танцы - твоя работа. Ты не просто танцуешь, ты отрабатываешь свою учебу. С третьего класса в спектаклях будут участвовать многие, а с четвертого-пятого - почти все, а кто не сможет - будет исключен, как ты знаешь. Неужели твоя мама хотела бы, чтобы ты попала в какой-нибудь приют, в котором тебе пришлось бы обучаться скучной и грубой работе? Я думаю, она бы не хотела такого для тебя. Поэтому ты должна учиться еще лучше и старательнее, чем раньше - иначе кто о тебе позаботиться?

Да, не позаботиться никто... Я расплакалась еще сильнее. Теперь вкусный пирог и горячий чай казались такими пустяками, из-за которых не стоило стыдиться и переживать ни минуты, ведь есть вещи гораздо страшнее - бесприютность, беззащитность и одиночество... Госпожа Ширх печально вздохнула:

-Да, нелегко... Первое время - самое тяжелое... Ты все же помни - ты не одна. У тебя есть подруги, и ко мне ты можешь всегда обращаться, я постараюсь помочь тебе, если ты захочешь о чем-нибудь поговорить, спросить... Если что-то случится... Никто не заменит тебе маму - но ты не одна. Понимаю, что ты ее очень сильно любила, но нет такого человека на свете, который бы не терял любимых людей.

Тут я вспомнила об одной вещи. Наверно, госпожа Ширх решит, что я перевела разговор на другое, но на самом деле, это не совсем так.

-Я хотела спросить... Можно ли обманывать, если по каким-то причинам нельзя сказать правду? Или это все же в любых обстоятельствах плохо?

Госпожа Ширх явно думала до этого о другом, и сейчас старалась найти нужный ответ:

-Я полагаю, надо смотреть, принесет ли твой ответ пользу или вред другому человеку. Иногда правду говорить нельзя, потому что это может обидеть или раскрыть чужую тайну, так что обман - лучший выход. Но только если правда, в самом деле, принесет вред.

Я думала примерно так же. Но почему-то от ее слов камень с души не упал. Наверно, мама ответила бы иначе. Наверно, она бы сказала примерно так: "Лгать нельзя никогда и никому. Когда мне случалось солгать, всегда было потом очень плохо". Только я уже не узнаю, как на самом деле она бы ответила... И, наверно, мне надо навсегда забыть, как много мама скрывала от меня. Теперь это совсем неважно.

Когда мы вышли под мелкий моросящий дождь, я подумала, что без еды и тепла, наверно, заболела бы или совсем ослабла, значит, госпожа Ширх была права, что повела меня сюда. Когда мы приехали в училище (она взяла экипаж, потому что мы очень устали, и не могли уже ходить под дождем), я ни с кем не стала говорить, легла в кровать и закрыла глаза. Сегодняшний день я бы не положила в "копилку воспоминаний". Но не смогу забыть никогда.

Дни шли сплошной тусклой полосой. Я была совершенно безразлична ко всему. Не думая и не вслушиваясь в музыку, танцевала на уроках, читала заданные книги. Стелла и Лил старались отвлечь меня от горьких мыслей и печали - но, в сущности, ни мыслей, ни чувств, даже каких-то чрезмерно горестных уже не было, правильно сказала госпожа Ширх, боль стала тише и глуше, но зато появилась пустота, в которую проваливались все чувства, надежды и мечтания, а мне не оставалось ничего. Жизнь стала безвкусной. Как будто кто-то взял театральные декорации и вынес их под проливной ливень: вся краска стекла, исчезли красивые здания, цветущие каштаны и розы, живописные развалины старинных баронских замков, чудесные городские фонтаны. Остались только дерево и картон. Лишенная смысла и волшебства, пустая основа мира.

Сложно сказать, сколько это бы длилось, но вот произошло нечто... не то, чтобы страшное - непонятное и неприятное.

Однажды, когда все отдыхали после обеда, я сидела у окна. Шел дождь, и над мокрыми улицами стояла туманная дымка из мелких капель. На противоположной стороне улицы стоял человек в длинном коричневом плаще, капюшона не было, широкий воротник лежал по плечам, на голове был цилиндр с широкими полями - лица не разглядеть. То его закрывали от меня редкие экипажи, то он опять появлялся. Стоял неподвижно, смотрел на Театр, точнее, даже на училище. Затем снова его закрыл экипаж, и вот проехал - и никого нет. А через два дня, когда наш класс гулял в саду за училищем, человек в коричневом плаще опять появился. Стоял уже в другом месте и снова смотрел в ту же сторону. Но теперь - на нас, и мне даже показалось - на меня. В какую-то секунду я отвернулась, посмотрела - его уже нет. Вечером я рассказала о нем Стелле и Лил. Лил заахала, Стелла покачала головой:

-Да, непонятно, конечно, но пока опасности нет. Надо приглядеться как следует. И ты от нас на прогулках не отходи, мало ли что.

Хотя Стелла и говорила, что нет опасности, но было не по себе. Однажды этот незнакомец мне даже приснился - только он не исчезал, как на самом деле, а, наоборот, появлялся неожиданно - то на повороте в коридоре училища, то из-за каштана на прогулке. И никого при этом рядом со мной не было. Я испугалась... но видимо, от этого душа как будто начала оживать. Раз можно бояться, значит, можно и горевать, и радоваться, и удивляться.

Наступил месяц Первых Заморозков. Утро первого дня было холодным и ненастным. Хмурые тучи ползли по низко нависшему осеннему небу, солнце еле-еле виднелось за тучами, проглядывало тускло-желтым пятном. Именно в этот день к нам приехал Аркайнский балет и его тогдашний - директор Нерсален.

Нерсален был, наверно, действительно замечательным постановщиком, потому что все - учителя, воспитатели - говорили о нем с почтением и любопытством, торжественно понижая голос, и еще - он не пришел в училище, чтобы посмотреть, как мы занимаемся. Нас пригласили к нему в Театр - и мы выполнили для Нерсалена на сцене те упражнения, которые он нам велел - конечно, смотря по тому, кто в каком классе, старшим он давал задания посложнее, нам - совсем легкие. Сначала танцевал целиком один класс, а потом он отбирал тех, кто ему понравился, и тогда они выполняли упражнения еще раз, но по одиночке. Первыми начал шестой класс, а второй и третий (первых он не пригласил вообще) должны были выступать в конце. Наверно, потому, что ничего особенного Нерсален от младших и не ждал. Но самое удивительное, что он из нашего класса отобрал троих - Тийну, Лил и меня! Но, как нам объяснили, пока это было предварительно, он только присматривался к тем, кого должен потом отобрать для балета.

А вечером нас повели в ученическую ложу, и мы увидели выступление Аркайнского балета. Они должны были дать у нас несколько спектаклей, а потом уехать, а Нерсален, у которого контракт с Аркайнцами закончился, останется в Тиеренне. Сначала я немного огорчилась, когда узнала, что смотреть мы будем "Огненную птицу", потому что этот балет я уже видела в нашем театре, его сюжет и музыку помнила хорошо.

Вступление я слушала невнимательно, разглядывая непривычные декорации. И вот началось действие, и на сцену вышли артисты, изображающие птицеловов. И после этого я начала смотреть внимательно, потому что балет был поставлен совершенно иначе, не как в нашем Театре. Птицы-танцовщицы кружились легко и быстро, словно и правда могли взлететь. Танцовщики-ястребы нападали на них, и их движения были хищными и дикими. Птицеловы вступали в бой с огромными ястребами, чтобы добыть птицу с золотыми крыльями. И самый смелый из птицеловов, пройдя над опасной пропастью, поймал блистающую птицу и погиб, потому что золото оказалось огнем... Когда спектакль окончился, тут начались аплодисменты - я таких никогда не слышала, шум был, как от огромного водопада. Про наш балет можно было сказать, что он "изящен", а про балет Нерсалена еще то, что он необычен и интересно задуман.

И тут я первый раз, всерьез, по-настоящему, захотела, чтобы Нерсален взял меня в свою постановку. Потому что тот балет, для которого нас здесь готовили, был скучен и слишком прост, по сравнению с тем, что сейчас нам показали. Наш, тиереннский, отличался от аркайнского, как занятия учеников первого класса от выступления учеников шестого. И чем дольше я думала об "Огненной птице", тем лучше понимала, что очень хочу танцевать в его спектакле. Когда мы шли в училище из Театра, я пыталась разобраться в том, что чувствую. И сказала себе честно, что все равно, пожалуй, не очень люблю танцевать - по крайней мере, для других, совершая положенные движения, потому что это - совсем не то, что придумывать танец для себя, под любимую музыку. И все же я понимала, что балет - это то, чем я буду дальше заниматься, когда буду жить самостоятельно, так уж сложилась жизнь. И поэтому надо стремиться к большему.

Когда после ужина, когда начали потихоньку укладываться спать, я заметила, что многие смотрят на Лил с завистью и неприязнью. Наверно, потому, что считали - ее-то уж наверняка возьмут в новый балет Нерсалена. Я почувствовала, что и в мою душу заползает завистливое чувство. Но тут представила, что сказала бы мама: "Как не стыдно, Растанна. Неужели ты не можешь порадоваться за подругу?" Вдруг пришло чувство, что вся моя дальнейшая жизнь зависит от того, возьмет меня в свой балет Нерсален или нет. Но я заставила себя не думать с неприязнью о Лил - мне ведь она не сделала ничего плохого, и, что бы ни решил Нерсален, она-то не виновата.

Госпожа Ширх погасила свет и вышла. Девочки пошушукались еще немного, обсуждая спектакль, потом начали замолкать одна за другой. Я долго не засыпала, все вспоминала спектакль, каждое движение, каждую танцевальную фигуру. Дремота начала подкрадываться потихоньку, и, как всегда, на границе между сном и явью, тихо зазвучала призрачная, несуществующая мелодия, перед закрытыми глазами вспыхивали и погасали яркие виденья. Я увидела девушку, танцевавшую Огненную птицу, красно-золотой вихрь вокруг нее, когда она кружилась и кружилась, и рукава-крылья казались на самом деле огненными языками. И слышались звуки шагов... а потом я уже ничего не помнила...

Глава 13

Когда утром прозвенел колокол, я увидела, что у Лил красные, заплаканные глаза, и выглядит она плохо, будто и не спала. Я подошла к ней и спросила, что случилось. Стелла, как оказалось, уже знала. Ночью кто-то подкрался к постели Лил и опрокинул ей на голову кружку ледяной воды. Лил ужасно испугалась, потом побежала к госпоже Ширх, и та дала ей сухое постельное белье и ночную рубашку. Лил долго не могла заснуть - ей было обидно, она еще переживала страх от неожиданного пробуждения. И теперь ей ужасно хотелось спать, к тому у нее начался небольшой насморк и кашель. Госпожа Ширх велела Лилиане идти в лазарет, чтобы там ей дали микстуру от простуды. На этом дело и кончилось. А мне было обидно за Лил, и казалось очень несправедливым, что человек, который сделал ей такую гадость, останется безнаказанным. Я пыталась вспомнить, с какой стороны доносились шаги, которые я слышала, засыпая. Наверняка это и была та, которая несла холодную воду.

Когда Лил вернулась, уже к завтраку, я спросила у нее - не видела ли она, когда проснулась, как кто-то ложится в постель и заворачивается в одеяло. Но Лил сказала, что ей было так холодно и противно, что по сторонам она не смотрела, да и вообще сначала не могла понять, в чем дело.

После завтрака, когда госпожа Ширх должна была отвести нас на первый урок, а сама потом уйти домой, я подошла к ней.

-Что ты хочешь, Растанна? - ласково спросила она.

-Нет, ничего... Только хотела сказать - ведь это несправедливо, что кто-то исподтишка делает пакость, а потом за это никто не ответит и не будет наказан.

-Я расспрашивала девочек, не видели они, как кто-то подходит к кровати Лил, они все крепко спали. Или, возможно, боятся рассказать.

-Но ведь это нечестно!

Воспитательница вздохнула.

-Милая моя Растанна, к сожалению, в мире не всегда бывает так, что зло наказано, а добро вознаграждено. Жизнь очень сложна, и хотя, я верю, в конце концов, добро побеждает, но это бывает не сразу. Справедливость иногда идет очень окольными путями, и не всегда мы их понимаем. Да, жизнь непроста, ты-то уж должна очень хорошо это знать и понимать.

И она поторопила меня, потому что и ее уже торопил колокольчик. Я шла на урок и думала, что есть вещи, которые я не хочу понимать - ведь понять значит оправдать, как мне кажется, а оправдать несправедливость я не могу. День прошел без происшествий, только Лил иногда кашляла. Ее освободили от занятий танцами, и она сидела на скамеечке в углу танцевального класса, грустная и бледная.

После дневного чая мне, Лил и Тийне велели идти в Театр, где нас ждал Нерсален. Там уже были некоторые из отобранных им учеников и учениц, и постепенно подходили остальные. Дальше Нерсален давал задания или двум-трем ученикам сразу или вызывал на сцену по одиночке. Меня, Тийну и Лил он вызвал одновременно и велел нам исполнить под музыку несколько любых упражнений - на свое усмотрение. Я-то думала, он сам скажет нам, что именно нужно станцевать - и изо всех сил приготовилась выступить как можно лучше. А тут я растерялась. Музыка уже зазвучала - незнакомая, нежная, с затейливыми переливами, девочки уже начали танец, а я стояла посреди сцены и чувствовала себя глупо. Кажется, в зале раздался смешок. Я мельком увидела у Тийны был переход из арабеска в плие, у Лил - изящное вращение на одной ноге, после вращения - легкий наклон... То есть, получается, просто надо сделать, как на уроке, только задание ты себе придумываешь сама...

Я начала не в такт, но потом вошла в ритм музыки. Взмахнуть руками, встав на цыпочки... покружиться... Я не делала ни одного движения, которого бы мы не изучали на уроке. Когда Нерсален велел музыкантам остановиться, и только тут мне подумалось, не ждал ли он как раз, что кто-нибудь станцует нечто свое, не выученное... Но он же сказал - упражнения... Очень недовольная собой, спустилась со сцены. Лил потянула меня за руку:

-Ты слышала?

-Нет, - сказала я, потому что настолько огорчилась из-за своего неудачного выступления, что и в самом деле прослушала короткую реплику, которую бросил постановщик. - Что он решил? Кого берет?

-Всех нас завтра еще приглашает. А в других классах - или никого не выбрал, или кого-то одного, но все равно - завтра надо прийти, еще раз выступить, чтобы окончательно утвердили.

Мы вернулись в спальню за учебниками и побежали на урок музыки. Как раз успеем к концу... Я так и не могла разобраться в себе - рада ли я, что у меня будет завтра еще одна возможность показать свое умение? Еще один лишний день волнений, а выберет ли? Лучше бы сразу отказал. Но, конечно, постановщик думает о пользе дела, а не о наших волнениях.

Наступил новый день. Проснувшись еще до звона утреннего колокольчика и сразу вспомнила - сегодня те, кого выбрал Нерсален, должны снова пойти в Театр, на окончательное утверждение. Когда зазвенел утренний колокольчик, девочки начали вставать и потянулись полусонной вереницей умываться. Только Лил все лежала в кровати. Я подошла к ней, чтобы разбудить. Она часто засыпала заново после звонка. Но сейчас она лежала с открытыми глазами.

-Занять тебе умывальник? - спросила я.

Она вздохнула и помотала головой.

-Не могу встать, совсем нет сил, - и она вдруг закашлялась, а щеки горели, как будто ей было жарко - хотя в спальне к утру всегда было прохладно, камин уже остывал.

-Сейчас скажу дежурной! - и я побежала к воспитательнице.

Госпожа Тереол быстро вошла в спальню. Дотронулась до лба Лил:

-У тебя жар. Простудилась, наверно? Ну, что ж, надень утреннее платье, и пойдем в лазарет.

Девочки столпились около кровати Лил. Одни смотрели на нее с сочувствием, а другие - с некоторой завистью. Ведь ей не придется идти на занятия. Правда, были и такие, кто смотрел со злорадством.

-Когда можно будет ее навестить? - спросила Стелла.

-После обеда, но очень ненадолго, - ответила дежурная воспитательница, и повела Лил в лазарет.

Когда мы со Стеллой прибежали в лазарет, Лил лежала в постели, грустная, с горлом, обвязанным теплым платком. Рядом на тумбочке сидела кукла.

-Что тебе сказали врачи? - потребовала отчета Стелла.

-Сказали, что это простуда. Дают горячее молоко и мед, разные порошки. Ставят горчичники, - Лил уныло посмотрела на нас.

-Ничего, ничего, лечись, как следует, - строго сказала Стелла. - Молока много дают? Оно при простуде очень полезно.

-Кружку на завтрак, а потом еще на ужин одну.

-Мало, - покачала головой Стелла.

Тут мне пришла в голову замечательная мысль.

-Мы можем отдавать ей наше молоко - если оно у нас будет на ужин.

-Отличная мысль, - похвалила Стелла. - Правда, оно еле-еле теплое. Но мы будем греть его около печки. Вот только как бы его вынести из обеденного зала... Впрочем, это пустяки. Завтра меня заберут домой, а я попрошу у отца его фляжку, с которой он ходит на рыбалку. Потихоньку будем переливать туда молоко, греть и носить в лазарет. Это ведь ничего, если молоко немного будет пахнуть грогом?

-А вы не попадетесь? - робко спросила Лил.

-Уж мы постараемся, - махнула рукой Стелла.

Вечером в выходной, когда Стелла вернулась из дома и мы шли на ужин, она взяла мою руку и похлопала ей по своему карману. Она действительно принесла обещанную фляжку. В тот день на ужин как раз давали молоко. Я не представляла, как мы станем переливать его на глазах у всех, и все время посматривала на подругу, но Стелла шепнула:

-Не вертись, это все пустяки, сделаем все в конце ужина.

Когда девочки вставали, она опять зашептала мне на ухо:

-Встань и загороди меня!

И она быстро перелила молоко из кружки. Никто из наших не заметил, а остальные, если кто-то и увидел, не стали вникать, что мы там делаем. Стелла спрятала флягу в карман. Когда мы вернулись в спальню, то сделали вид, что идем умываться - обычно мы умываемся позже, так что вряд ли нам кто-то встретился бы около умывальников.

-Может быть, нам все же отпроситься? Может, нас отпустят навестить Лил.

-Ну, вот еще, - пожала плечами Стелла. - После ужина никогда никого не отпускают. Надо идти осторожнее, вот и все.

Я вздохнула, но спорить не стала. Мы прокрались по коридору, потом поднялись по лестнице на третий этаж. Когда вошли в палату, Лил дремала, завернувшись в одеяло с головой. Стелла достала свою флягу и положила на табуретку, а табуретку придвинула к железной печной дверце.

-Подождем, пока нагреется, - негромко сказала она, - а после уже разбудим Лил.

Мы стояли около окна и смотрели на огни города, на подъезжающие к Театру экипажи - скоро должен был закончиться спектакль. Наконец Стелла потрогала фляжку и удовлетворенно кивнула. Затем осторожно замотала ее в платок, потому что один бок фляжки стал невыносимо горячим, и налила горячее молоко в чашку Лил, стоящую рядом с кроватью. Затем разбудила ее и велела все выпить.

Лил спросонья капризничала, отказывалась, говорила, что хочет спать, но Стелла ничего не слушала. Когда Лил выпила это молоко (я подумала, что мороки, пожалуй, от всего этого больше, чем пользы), Стелла велела ей лечь и немедленно заснуть. И мы осторожно пошли на свой этаж.

Без Лил было грустно. Стелла, конечно, замечательная подруга, но с ней не поспоришь, ей не пожалуешься ни на что - она только пожмет плечами и, разумеется, даст разумный совет, но вот поговорить, посочувствовать... нет... Через день, после ужина, мы снова принесли Лил молоко. Она не спала и очень обрадовалась, когда нас увидела (утром и днем мы пытались отпроситься навестить ее, но почему-то нас не отпустили, и сейчас тоже проскользнули тайком).

Правда, когда она увидела фляжку с молоком, она так расстроилась, что чуть не заплакала и начала говорить, что ее тут итак поят этим противным молоком без конца. Но Стелла сказала, что больные всегда капризничают, и заставила ее выпить. Я смотрела, как Лил с отвращением пьет молоко, и думала, что все-таки мы делаем доброе дело... Мы поболтали с Лил о школе, об уроках и разных мелких школьных происшествиях. Она попросила нас постараться прийти и завтра, потому что ей тут ужасно скучно. Когда мы уходили, я оглянулась - Лил сидела, прислонившись к подушке, снова печальная, и играла с меховым рыжим зайцем.

Какое-то тоскливое ощущение появилось у меня, когда я смотрела на Лил, что-то говорило мне: "Ты ее никогда больше не увидишь". Я отбросила эти мысли - что может нам помешать прийти сюда тайком завтра, если даже не получится отпроситься?

Утром мы со Стеллой после умывания подошли к госпоже Тереол и попросили, чтобы нам разрешили до занятий зайти к Лил. Но госпожа Тереол сказала:

-Нет, теперь ждите, когда она вернется. Ее забрали родители, чтобы лечить дома.

-Когда? Прямо ночью? - удивилась Стелла.

-Нет, конечно, - госпожа Тереол посмотрела на нее строго, давая понять, что Стелла проявляет неприличное любопытство. - Еще до ужина.

Мы убежали в комнату для занятий и сели в дальний угол, чтобы никто не подслушал нас.

-Ну, и что ты думаешь? - спросила я у Стеллы. - Неужели и Лил?..

-Похоже на это. Ужасно, если она пропала, как все те... Я знаю, где живет Лил. На выходные попробую туда сходить. Только... боюсь, что и родителям они рассказали что-то правдоподобное... Наверно, что Лил заболела какой-нибудь заразной болезнью и умерла... И из-за болезни ее похоронили тайно.

-Мы должны выяснить, что происходит. Непременно! Во что бы то ни стало.

Стелла ничего не ответила и молча кивнула. Она была мрачной, как никогда.

Я никак не могла привыкнуть, что мамы нет - все мне казалось, что наступит шестой лунный день, и мама возьмет меня домой, мы пойдем по улице, и мама купит нам несколько маленьких пирожных, а потом мы вскипятим чайник и начнем говорить обо всем, что случилось за неделю. И я каждый день думала, что вот об этом или о том происшествии расскажу ей, когда мы встретимся. И потом вдруг вспоминала, что нет, уже не смогу ничего рассказать... На выходных становилось особенно тоскливо. А из-за Лил - не только тоскливо, но и страшно.

Утром шестого дня последней лунной четверти, после обеда, Стелла собирала свитки и учебники, чтобы позаниматься на выходных.

-Не расстраивайся, - повернулась она ко мне. - Я поговорю с папой, может быть, в следующие выходные он разрешит пригласить тебя на обед.

-Хорошо бы, - вздохнула я.

Стелла повесила за спину школьный ранец и пошла в вестибюль. За окном моросил нудный мелкий дождик. Я стояла у окна и смотрела на улицу. Потом легла в кровать и стала перечитывать книгу Корабельщика.

Вечером следующего дня начали возвращаться девочки из дома, одна за другой, и постепенно в спальне становилось все шумнее. Делились домашними вкусностями, рассказывали о том, что делали в выходные. В нашу спальню забежала ненадолго Орсия, положила на мою тумбочку несколько вафель с малиновым джемом. Наконец, пришла Стелла. Мы ушли в комнату для занятий, сели к дальнему окну.

-Ну, так вот. Родителям Лил сказали, что она умерла, можешь такое представить? Будто у нас была эпидемия холеры, ни больше, ни меньше. Какое наглое вранье!

-Да... но если, допустим, они говорят правду? А нам сказали другое, чтобы не пугать?

-Ты шутишь, что ли? - подняла бровь Стелла. - Если бы так, нас тут бы не держали. Таренсам сказали, что у нас заболело несколько человек, их будто бы изолировали, а Лил увезли в больницу, где она умерла и ее тут же похоронили, во избежание заразы... Я в это не верю - ну с какой стати верить такой чепухе... И нас бы к ней не пускали, если бы мы могли заразиться. Да и не держат в нашем лазарете таких больных.

Не могу сказать, что Стелла меня убедила. Я не представляла, что взрослые могут так нахально обманывать всех. И зачем?

-Будем сами выяснить, в чем тут дело, - сказала Стелла.

-Да, а как? Я летом прочитала столько книг о Театре - и ни в одной ни слова об исчезновениях.

-Надо посмотреть воспоминания актеров, - решила Стелла. - В книгах по истории Театра наверняка ничего нет. А актеры - такой народ, что им только дай посплетничать. Уж если кто-то пропал бы, они не умолчали бы.

-Откуда им знать, что происходило в училище?

-Сплетни... К тому же, каждый год в Театр приходят новые актеры, из училища. Значит, слухи о том, что тут у нас происходит, доходили до Театра обязательно.

Стелла ничего не говорила об исчезновении Лил, но сидела в библиотеке теперь почти

все свободное время. Со мной она ни о чем не говорила, только читала, делала выписки в специально заведенной тетради, снова читала, возвращалась к выписанному и что-то то ли зачеркивала, то ли подчеркивала. Сосредоточенно грызла перо, размышляя, потом вновь деловито листала книги. Однажды вечером мы с ней сидели в библиотеке. Никого не было там, кроме нескольких старшеклассниц, но они устроились довольно далеко от нас.

-Ну вот, - сказала Стелла вполголоса. Мы сидели в самом дальнем углу библиотеки, так что могли потихоньку поговорить. - Я нашла кое-что об исчезновениях. Вот послушай.

Она перелистнула несколько страниц в своей тетради.

-Итак, первое исчезновение. Примерно сто лет назад, Тафния Альд, после ужина без разрешения отправилась в библиотеку. В спальню она уже не вернулась. Библиотекарь уверяла, что не видела ее. Привратница в вестибюле тоже клялась, что Тафния не спускалась и не пыталась выйти. Дальше. Восемьдесят лет назад. Пропала Эльмина Дирлен. Она не вернулась с ужина. Как это могло произойти, где она пропала и почему шла не со всеми - не понятно. В обеденном зале ее видели, в спальне - уже нет. Вот пока все. Но осталось еще четыре книги, наверняка там могут быть и другие сведения.

-И, как ты думаешь, что с ними случилось? - спросила я.

-Пока не могу понять. Тут может быть вот что. Допустим, где-то здесь есть переход в другой мир. И они просто-напросто проваливаются туда. Тут, правда, есть некоторые возражения... Да, может быть еще такое: шайка злых людей, которая выкрала или сманила этих девочек.

-Да зачем?

-А чтобы, например, они выступали в бродячем цирке.

Мне эта мысль была что-то очень сомнительна. Стелла, поразмышляв, тоже не стала на цирке настаивать.

-Нет, пока нельзя сказать что-то определенное. Здесь нужна система, - Стелла достала какой-то листочек. - Я сделала таблицу. Помнишь, мы на уроке делали опыт и наблюдали за тем, как росли кристаллы, а потом все записывали в таблицу? Полезная вещь - наука!

В таблице было несколько колонок. Имя, возраст, внешность, на кого они учились, время и место исчезновения и как объяснили то, что они пропали.

- Понимаешь, - сказала Стелла, забирая у меня листок, - мы не знаем, из-за чего пропадают люди. Поэтому надо искать общие признаки.

-А вдруг эти девочки сами сбежали? А привратницы просто не сказали правды, чтобы им не попало.

Стелла кивнула:

- Да, я об этом тоже думала. Но мы пока ничего определенного сказать не можем, верно? Мы точно знаем, что Лил пропала. Значит, исчезновения - это не выдумки и не сплетни. А выводы делать нельзя... - она призадумалась, затем сказала солидно:- Для этого у нас слишком мало данных. Поэтому нужно искать также и мнение людей об их исчезновении. И думать, правдоподобны ли объяснения, если мы найдем их в воспоминаниях.

Через неделю мы прочитали все, что нашли в библиотеке о прошлом Театра, самое главное, воспоминания актеров, еще кое-какие книги, даже добрались до потрепанного "Каталога декораций", который издали чем-то около пятидесяти лет назад. Таблица заполнялась потихоньку.

Мы нашли упоминания о целых пяти исчезновениях - три девочки и два мальчика! Пять человек - кроме Лил и Ульсы, то есть всего семь. Это было удивительно... и страшно...Притом мы отлично понимали, что вероятнее всего это далеко не все случаи, а только те, которые попали в книги. Мы записали о них все, что смогли найти и все записали в Стеллину таблицу. И вот наступил самый важный момент:

Мы сидели в нашем любимом библиотечном углу, и перед нами лежала заполненная таблица.

91 год

назад

Тафния Альд

11 лет

Артистка

Не вернулась со спектакля

Днем

Убежала

90 лет назад

Эльмина Цальм

Возраст неизвестен

Темные волосы, голубые глаза

Певица

Ушла в библиотеку

Неизвестно

Убежала

64 года назад

Оронт Нельти

15 лет

Певец

Исчез ночью из спальни (?)

Ночью

Забрали родители

63 года

назад

Урт Хоршдигг

13 лет

Рыжие волосы, карие глаза

Артист

Сидел в подвале

Утром

Убежал

Время неизвестно

Арсия Тен

Возраст неизвестен

Светлые волосы, голубые глаза

Танцовщица

Неизвестно

Неизвестно

Убежала

40 лет назад

Фленлип Зоххр

15 лет

Темные волосы, черные глаза

Певец

Пропал по дороге на репетицию в Театр

Вечером

Забрали родители

В прошлом году

Ульса Ильмианта

15 лет

Рыжие волосы, зеленые глаза

Артистка

Не пришла на ужин

Вечером

Убежала

В этом году

Лилиана Таренс

12 лет

Светлые волосы, карие глаза

Танцовщица

Лежала в лазарете

Утром или днем

Забрали родители

-Начнем сравнивать, -шепотом сказала Стелла. - Теперь мы поймем, что общего у пропавших, и сможем разгадать, кто те злодеи, которые украли нашу Лил.

Я кивнула. На сердце было тяжело. Одно за другим - война, потом - мама, Лил... Одни потери... Темные тени от плотных зеленых штор неподвижно лежали на полу, тени от огня свеч и камина двигались зловеще, как живые. Тяжело и тоскливо, но и таинственно, и нельзя остановиться, если разгадка вот-вот откроется нам.

-Цвет глаз и волос, возраст у них разный, - задумчиво рассуждала Стелла, грызя кончик пера.

-Они все пропали в разных местах. Только у двоих совпало - они исчезли в коридоре, который ведет в обеденную залу.

-Да, - согласилась Стелла. - Место исчезновения тоже разное у всех. Эх, если бы все пропадали из подвала...

-Тогда бы его просто заперли навсегда.

Стелла кивнула.

-Его, кстати, и заперли. Ну, не то, чтобы совсем никого не пускали - но там уже не оставляли учеников в наказание, - Стелла снова задумалась. - И вот еще... Теперь мы ходим в обеденный зал парами. Тоже неспроста - ведь раньше, лет сто назад, было не так. Каждый приходил, когда хотел - конечно, пока шло время обеда или ужина...

-Но в библиотеку мы не ходим парами или под присмотром?

-Да, и это нам очень на руку... Видно, не уследили, что как раз когда Эльмина шла в библиотеку, она и пропала. С другой стороны, точно ведь неизвестно, где именно. Она могла зайти в туалет, заглянуть в пустой класс или еще что-то.

-И время, когда они исчезли, тоже не совпадает, - заметила я.

-И специальности у них разные. Но никак не может быть такого, чтобы не оказалось ничего общего, - Стелла нахмурилась, вглядываясь в список.

-Смотри-ка, заметила она, - кое-что нашла. Видишь, время? Годы когда они пропали. Они идут парами. 91-90 года назад, 54-53, или две последних пропажи - тоже парой, только в один год.

-И что это значит?

-Кто-то появляется...или что-то...

-И почему-то...

-Совсем не смешно, - сказала Стелла и снова уставилась в список.

-А помнишь, весной, когда пропала девочка из последнего класса, ты мне сказала, что тут такое случается чуть ли не каждый год, или хотя бы раз в несколько лет.

-Легенда, - подумав, сказала Стелла. - Но, как говорят, если есть зола, значит, был костер. Просто так не стали бы говорить, да и наши исследования подтвердили. Пусть не так часто, как про это сплетничают - но пропадают же люди.

-Кстати, почему-то танцовщики раньше не пропадали - заметила?

Стелла посмотрела на список:

-В самом деле...

-Хотя это понятно, - вдруг догадалась я, - ведь балетные группы появились всего-то лет тридцать-сорок назад.

Большие круглые часы на стене пробили семь.

-Библиотека закрывается, - строгим голосом сказала госпожа Ледден и недовольно посмотрела на нас. Видно, мы очень раздражали ее своим перешептываньем.

Ученики стали подниматься один за другим и потянулись к выходу. Стелла свернула листок с таблицей, мы аккуратно сложили на столе перья, отодвинули чернильницу. Библиотекарь смотрела на нас все так же сердито.

Мы вернулись в спальню. Девочки уже строились парами. Стелла, которая напряженно думала все время, пока мы возвращались, вдруг дернула меня за рукав. Мы пропустили несколько пар вперед, а сами пристроились в конце и еще отстали немного.

-Смотри, что выходит, - зашептала Стелла. - Во-первых, все исчезнувшие - это ученики. Ни одного актера, певца, или, допустим, воспитателя. И еще - все пропали тут, в училище. Если бы это устроили похитители, они наверняка проделали это на прогулке.

-Да, верно. Да и вряд ли это похитители - ну не может ведь какая-то шайка существовать уже почти сто лет. Ладно, но какой из этого вывод?

-Не знаю пока, - вздохнула Стелла. Немного подумав, сказала: - Итак, вывод: исключаем разбойников, бродяг и вообще посторонних, не из Театра, людей. Им проще сманить жертву на улице, а не в училище.

Госпожа Тереол прикрикнула на нас:

-Не отставайте, идите побыстрее!

Стелла не обратила внимания на ее окрик, продолжая напряженно думать.

-Да я бы и вообще исключила людей. Ты правильно сказала, не может какая-нибудь шайка существовать сто лет. И где они тогда живут, если они творят свои злые дела тут, в училище? Нет, это не люди. Думаю, это какое-нибудь эльфийское чудовище.

-Эльфийское?! - рассердилась я.

-Я хотела сказать, волшебное, - поправилась Стелла.

Я на это ничего не сказала, а Стелла, кажется, и не заметила, что обидела меня.

Больше мы не говорили друг с другом - Стелла размышляла о своем, я старалась справиться с обидой. После ужина Стелла сразу легла на свою кровать, поверх покрывала (сегодня была госпожа Ширх, а она разрешала вечером нам вести себя посвободнее). Мою подругу так захватила эта загадка, что ничто другое ее сейчас не интересовало. Мне даже подумалось, что теперь она не столько огорчается из-за исчезновения Лил, сколько ее интригует тайна исчезновения. Поэтому она и сидит в библиотеке, и думает часами... А меня снова одолела тоска. Вот уже девочки умылись и улеглись, воспитательница погасила газовый рожок. Шепот и болтовня смолкали, как будто фея сна легонько дотрагивалась то одной, то до другой лежащей на подушке головы, и глаза закрывались, и навевалась дрема. Вот, кажется, уже все уснули, а ко мне сон все не шел. Хотелось плакать... но и одновременно я злилась. Казалось, весь огромный мир - против меня. У меня отняли все - сначала дом, родину и всех друзей, потом - маму... И даже когда все уже потеряно, несчастья не прекращаются. Наверно, из-за тоски и безнадежности мне пришла в голову совершенно нелепая мысль.

Надев "домашнее" платье поверх ночной рубашки, тихонько вышла из комнаты. В коридоре между спальней и туалетом тускло горел один рожок. Но я пошла в другую сторону - к лестнице, спустилась на другой этаж - там тоже горел такой же тусклый рожок, как в нашем коридоре. Потом поднялась по лестнице на последний этаж и пошла к библиотеке. Как тихо ночью в училище! Только иногда из какой-нибудь полуоткрытой двери спальни услышишь, как кто-то или вздохнет во сне или переворачивается с боку на бок, скрипнув доской кровати. И какой-то неприятный сквозняк гуляет по полу, холодит ноги. Пора возвращаться к себе. Конечно, моя идея совершенно нелепая. Я подумала, что если бродить в одиночку по училищу, тем более, ночью, то со мной случится то же, что и с теми, исчезнувшими... Мне хотелось увидеть опасность. И, может быть, преодолеть ее. Разгадать ужасную тайну. А, может, просто хотелось исчезнуть из этой страны, этого города, этого места...

Когда Стелла предположила, что всех пропавших крадет какое-то чудовище, мне сразу подумалось, что этого не может быть. Даже если бы и существовало такое чудище, которое никто не видит, а оно, допустим, похищает детей и... ну, наверно, съедает... И живет оно сто или больше лет... Это, пожалуй, могло бы быть, но тогда оно совершало бы похищения намного чаще - не раз ведь в несколько лет оно должно есть! Нет, мне с сразу подумалось другое. И если бы Стелла не сказала, что чудовище "эльфийское", то я бы поделилась с ней своими мыслями. Но раз так...

Мне кажется, у нас в Театре есть переход в другой мир. Корабельщик, который внезапно нашел такой переход посреди, когда плыл по реке, и даже сам не понял, где было это место. Просто внезапно заметил, что у звездного рисунка - другой узор, и ветер внезапно переменил направление, и время суток было иное...

Я прошла по коридору третьего этажа, постояла четверть часа перед закрытой дверью библиотеки, но ничего не происходило, кроме того, что я сильно замерзла. В городе пробили часы, им откликнулись глухим боем часы где-то в училище. Мне теперь было немного неловко, и я решила не рассказывать Стелле о моей идее - теперь эта мысль казалась мне совершенно нелепой. Открытых миров, кроме нашего, очень мало, и если бы и правда существовал тут такой переход, едва ли его не заметили бы за два века... Забравшись под одеяло, подумала, что, наверно, самое опасное в моем походе было не то, что меня бы уволокло чудовище в свое логово, а что я могла встретить кого-то из воспитательниц. Или меня бы увидели девочки из другого класса (или еще хуже - Ирмина) и наябедничать.

Прошло несколько дней, и вот, в выходной, мы (Тийна, я и еще две девочки) сидели в наших комнатах. Налина и Хойсса играли в картинки, Тийна что-то рисовала, а я сидела на подоконнике и просто смотрела в окно, на мелкий дождь. И вдруг прибежала посланная дежурной девочка из первого класса - сказала, что ко мне пришли. Это было удивительно, необыкновенно. Кто бы это мог быть? Я быстро сунула ноги в туфли и побежала вниз.

В вестибюле сидел брат Стеллы. Я очень обрадовалась. Думала, после того, как Стеллу забрали из училища, они, хоть и обещали приглашать, все же обо мне забудут. Райнель сказал, что они ждут меня на чай и попросил надеть ботинки и плащ.

Как хорошо было дома у Тирлисов! Едва мы вошли к ним, я сразу почувствовала запах теплой выпечки, каминных дров. Сначала этот запах смешивался с запахами наших мокрых плащей, которые мы повесили в прихожей, но потом, в гостиной, уже пахло только угощением, нагретой медью чайника и еще чем-то домашним (когда я сказала это Стелле, она спросила, уж не тапочками ли домашними пахнет... вот если б она жила в чужом доме много месяцев, так не шутила бы).

Мы сели за стол, Райнель подвинул мне стул, Стелла поставила синюю с золотым узором чашку. Джайла принесла чай, пышные оладьи, и к ним - сливочное масло и варенье. Хорошо, что оладий напекли такую гору, иначе пришлось бы, из вежливости, остановиться гораздо раньше, чем хотелось бы. Масло таяло, варенье было прозрачным, в нем виднелись ягодные зернышки. Оладьи были горячие, чай - крепким. Райнель помогал сестрам - принес из кухни тяжелый чайник, а Стелла налила всем душистой заварки. Я тоже старалась не сидеть просто так, и раза два предлагала помочь чем-то, хотя бы принести что-нибудь, но никто из Тирлисов не разрешал, говорили, что гости должны только сидеть и ждать, не появится ли на столе еще что-нибудь вкусное, и других обязанностей у него и быть не может. Если можно было каждый вечер проводить вот так, в своем доме, со своими родными - по-моему, это огромное счастье.

Их отец отхлебывал потихоньку горячий чай. Был он сытый и благодушный, как и все мы, просматривал городскую газету и изредка зачитывал нам разные новости. Райнель и Джайла, старшая сестра Стеллы, комментировали каждый зачитанный отрывок и говорили просто ужасную чепуху - и от этого всего - от горячих оладий, каминного огня, неспешных разговоров - появлялось такое чудесное, мирное ощущение.

Тут старший Тирлис зачитал еще одну заметку: "Бургомистры пяти главных городов Тиеренны обратились к королю с прошением увеличить пошлины с купцов, приезжающих из Фарлайна, Эрстена, Зеленолесья. По нынешним законам, купцы из Фарлайна платят следующие налоги..."

-Пап, ну что-нибудь поинтереснее? - недовольно сказала Джайла.

Старший Тирлис зашуршал газетой.

-А, между прочим, это как раз очень интересно, - сказал Райнель.

-Налоги чужих купцов? - ехидно спросила Джайла.

-Да, в самом деле, - полюбопытствовала Стелла, - что тут такого интересного?

-Пошлины на ввоз - это только одно. Им повысили и налоги на землю, если у кого-то есть тут дом, на аренду, если чужестранец арендует магазин.

-И правильно, - сказал старший Тирлис, - для своих купцов должны быть преимущества. И, кстати, когда начали им повышать налоги, они все хоть немного, да подняли цену. У меня товар попроще, чем их, чужеземный, но теперь покупателей стало побольше. Вот нам и выгода. Зачем кормить чужаков, когда свои купцы есть? Пусть у себя торгуют.

-Но это только для купцов из Фарлайна, Эрстена, Зеленолесья, - продолжил Райнель. - Для аркайнских или анлардских купцов ничего не изменилось.

-И это разумно, - довольно благодушно ответил Тирлис, - нельзя ссориться с соседями.

-Если они не эльфы, не тролли, не гномы? А с теми, значит, можно?

-Свой своего всегда поймет. А эти разве же нам свои? - старший Тирлис посмотрел на меня и замолчал. - Это только пришлых касается, а кто в нашей стране живет, тот, конечно, тоже свой, вот что я хочу сказать.

Я не очень поняла, о чем речь, точнее, решила не вникать. Мы со Стеллой пошли к ней в комнату, играть в "Четыре башни", а когда стемнело, Райнель проводил нас в училище. Лежа в постели, я перебирала все, что случилось в этот день. И решила положить мое чудесное гостевание у Тирлисов в "копилку воспоминаний".

Глава 14

Балет Архшима, в котором я танцевала, шел примерно раз в две недели. Сначала я радовалась и ужасно гордилась, когда кто-нибудь из дежурных воспитательниц говорил мне:

-Растанна, не забудь, у тебя вечером спектакль, приготовь уроки пораньше, - и все смотрели на меня с завистью. Потом привыкла к этому.

Вместо Лил теперь танцевала другая девочка, из третьего класса. И, кроме меня и Стеллы, никто здесь о ней и не вспоминал...

Если же говорить о новом балете, который ставил Нерсален, то репетиции уже давно начались. Я думала, Нерсален раздаст нам, отобранным ученикам, роли в спектакле, но пока ничего не происходило. Он репетировал с основным составом, а кордебалет еще не был утвержден. А когда утвердили, то роли мне не нашлось. Я-то думала, что если постановщик выбрал меня, то это значит, что я уже наверняка буду участвовать в спектакле. Но - ничего подобного... Нерсален выбрал тех, кто ему понравился, а потом уже начал раздавать роли. На всякий случай, он выбирал с запасом - и меня в постановку не взял. Я чувствовала себя неудачницей. Гораздо хуже, когда надежда поманит - и уйдет, чем если б ее совсем не было. То и дело появлялось чувство, что многие смотрят на меня ехидно или со злорадством, хотя, может быть, ничего такого и не было.

Но вот через некоторое время меня госпожа Тереол велела мне пойти на репетицию. Я точно знала, что это не репетиция кордебалета. Стало ужасно любопытно, но надеяться на что-то я боялась. И вот, переодевшись в танцевальный костюм, я вошла в репетиционный зал в актерском флигеле. Нерсален дождался, когда выйдут на перерыв два танцовщика, с которыми он занимался, и кивнул мне. Я сделала книксен.

- Вы из второго класса? Как ваше имя?

-Да, из второго. Меня зовут Растанна Альрим, - я снова поклонилась. Было приятно, что он говорит "вы".

-Сделайте несколько прыжков под музыку, - Нерсален кивнул сидящему за клавесином исполнителю. - Ассембль, баллоте, глиссад - то, что умеете уже.

Я начала танцевать под музыку, пробежала по сцене и сделала несколько прыжков. Очень волновалась, потому что не знала, что ему важно - умение слышать ритм мелодии, или то, насколько грациозно я завершу прыжок, или что-то еще.

Нерсален прервал музыканта.

-Достаточно... Растанна, вы будете танцевать серебряную лань. Завтра начнем репетицию.

Я возвращалась мимо артистов, снующих по флигелю, через кулисы Театра и все думала, как же мне повезло. Как я могла считать себя неудачницей? Серебряная лань - это совсем небольшая роль, но совершенно необыкновенная. Гораздо лучше, чем быть в кордебалете, ведь они хоть и дольше находятся на сцене, зато их так много, что на того или иного танцовщика или танцовщицу никто и внимания не обратит. А серебряная лань - другое дело... Она появляется ненадолго, зато на сцене - всего двое, заблудившийся командор и лань. Она убегает от него и показывает ему дорогу в скалах, о которой никто не знал - потом по этой дороге проводят войско, и оно спасает союзников от гибели. Обычно на сцене делают некое ступенчатое подобие скалы, и танцовщики изящно переходят с одного уступа на другой, делая грациозные па и замирая в красивых позах. Любопытно, что придумает Нерсален. Он назначил первую репетицию через два дня. Я думала о серебристом костюме лани... Как чудесно это будет...

Когда я пришла на первую репетицию, то сразу поняла, что Нерсален немного изменил постановку, к которой все привыкли - в конце этой сцены лань не просто скрывается за последним уступом, а делает прыжок и потом уже исчезает. Ну, и поменьше изящных и малоподвижных движений... Конечно, это задумано намного лучше, чем в нашем балете. Подумав об том, как необычно и прекрасно будет все, что задумал Нерсален, я внезапно почувствовала, как все похолодело внутри. Сцена с командором и ланью- совсем не длинная, но очень важная. Играет нежная, негромкая музыка, партия командора - военный рожок и флейта, а лани - арфа. Каждое движение лани сопровождается игрой челесты - как будто она, в самом деле, цокает по гулким камням волшебными копытцами. Свет приглушен, костюм командора из черного материала, а мой - из серебристого, он таинственно переливается... Все будут смотреть на меня - а вдруг я станцую плохо, ошибусь...

Правда, на репетициях все у меня получалось, и Нерсален не только не ругал меня, а, наоборот, одобрительно кивал. Сначала мы занимались с Нерсаленом вдвоем, потом добавился танцор, исполняющий роль командора. Декорации уже были готовы - они тоже были немного другими по сравнению с прежней, нашей постановкой. И я показывала воинам путь в горах, спасая целое королевство...

Все оказалось не так уж просто, но и не чересчур сложно. Нерсален требовал, чтобы все его идеи воплощались с точностью до малейшего жеста. Пожалуй, мне это даже нравилось - хорошо, когда постановщик точно знает, чего хочет. Вот Архшим иногда говорил на репетициях: "А попробуйте-ка сделать вот так... Нет, не надо - лучше вот этак..." А тут все было ясно и определенно. Но взыскивал с нас Нерсален очень строго, мы должны были точь-в-точь танцевать так, как он показывал.

Я очень уставала на репетициях, хотя нашу сцену он проходил всего два раза в неделю и недолго. Командора танцевал Тильминк Смарг. Он был очень знаменит, когда он выступал, ему всегда бурно аплодировали, вызывали на бис. Сначала девочки о нем расспрашивали - добрый он или заносчивый, спокойный или капризный. По-моему, он был довольно спокойный и доброжелательный, правда, после репетиций Смарг со мной не общался, просто кивал дружелюбно на прощание, и все. Но это и понятно - никогда настоящий артист не станет просто так разговаривать с ученицей, только по делу. Так я им и сказала, и через две или три недели они оставили меня в покое.

Репетировали мы, в главном зале актерского флигеля, который был в точности как зал Театра - большая сцена, кулисы, одно отличие - мест для зрителей почти не было - всего два ряда. Это если в день спектакля в Театре, а так - на сцене. Звучала арфа, рожок и челеста, командор танцевал великолепно; Нерсален, если нужно было кого-то из нас поправить, как нужно танцевать. У него красивые и "экономные" движения, каждое - закончено, четко и выразительно.

Мне ужасно нравились наши репетиции, и как танцует Смарг, и как Нерсален добивается того, чтобы мы воплотили видимые пока только ему картины. Но сам Театр был мне безразличен. Ничего не восхищало в нем - ни бархатные кресла зала, тонущего в темноте и скрывающего в себе будущее спектакля - успех или провал; ни позолоченные колонны, ни удивительный запах - декораций, пыли, угощений из буфета, дамских духов... Это было место моей учебы и моего труда, вот и все...

В шестой день последней четверти луны, когда все почти разошлись по домам, госпожа Нилль велела нам ложиться спать без нее - ей хотелось пойти посмотреть спектакль, а заканчивался он поздно. Дарлина встала на стул, прикрутила свет в газовом рожке, и ровно в десять мы легли спать.

Ночью я внезапно проснулась. Какое-то странное чувство - так тоскливо, что хотелось плакать. Еще отчего-то чувствовалась удивительная легкость, как будто я не человек, а бесплотный дух, и могу взлететь... и нестись над ночным городом, над безлюдными улицами... И ужасно, невыносимо хотелось пить - не так, как обычно чувствуешь жажду. Казалось, если не выпить сейчас хоть глоточек, то просто умрешь.

Я надела длинную кофту и вышла из спальни. В конце коридора стоял столик, на нем, как обычно, графин с водой. Тускло горел, изредка потрескивая, единственный на этаж газовый рожок. Тут мне вспомнилось, как я ходила по училищу, чтобы понять, почему пропадают люди. Тогда мне было жутковато в пустых, полутемных коридорах. А сейчас появилось какое-то другое, особенное ощущение... которое я не смогу объяснить... И тишина не такая, как всегда - не сонное молчание окон и стен, а как будто повсюду затаились тысячи невидимых существ, и если вслушаться, то около уха защекочет их дыханье, перешептывание и хихиканье.

Ноги холодил сквозняк, но не такой неприятно-холодный, как в ту ночь, а скорее похожий на весенний ветерок. И еще, как ни удивительно, мне показалось, что откуда-то пахнет крокусами. Хотя, конечно, ничего такого быть не могло, ведь сейчас зима. "Что-то необычное происходит", - подумала я.

И тут мне показалось, что на лестнице виден свет - неяркий, непохожий на огонь в светильниках. Я дошла до конца коридора, выпила воды (жажда не прошла, но это как будто была и не жажда, а что-то иное, какое-то непонятное чувство) и начала спускаться вниз. Что-то странное, необычное, нездешнее было во всем: в гуляющем у ног ветерке, в четких лунных полосах на подоконниках, в запахе неизвестно откуда взявшихся крокусов...

На лестнице не было света, только слабые отсветы от газовых рожков из коридоров, да еще лунные полосы из окон. Но я же видела, горел рожок или свеча... И тут я заметила, что лестница внизу освещена чуть-чуть ярче. Я спустила на первый этаж, но тихое сияние шло не оттуда. Значит, нужно идти дальше, вниз. Удивительно - откуда там взяться свету? Там, внизу, ничего нет - подвал, и все.

И тут пришла внезапная мысль - вдруг те, кто пропадал из училища, видели и чувствовали то же, что и я: радость, защищенность, тайну, которая должна вот-вот возникнуть рядом или за каким-нибудь поворотом... Но, хотя я и понимала, что это все может оказаться западней, все равно было совсем не страшно. Чем бы ЭТО не было, оно не может быть злым или опасным. Когда я спустилась до самых последних ступенек, то заметила, что подвал заперт, а рядом с ним - узкий коридорчик. Из него-то и льется далекий, чудесный свет.

Никогда не видела этого коридорчика, правда, я и к подвалу раньше не спускалась. Куда, интересно, он ведет... надо исследовать... Сначала проход шел прямо, потом свернул. Затем - спуск по маленькой лесенке в три ступеньки, потом - снова надо свернуть. Я никак не могла определить, куда же ведет этот коридор. И еще непонятно было - откуда здесь освещение. Нигде не горели ни газовые рожки, ни свечи. И, что бы это ни было, источник света постоянно находился где-то впереди. Сколько ни шла, я все время переходила из тени в свет. И вот, наконец, ход закончился. Но все равно я по-прежнему стояла в тени. А впереди было разлито золотое, слепящее глаза сияние.

В этом месте, кроме запаха цветов, чувствовался еще другой, знакомый запах. Передо мной рядами стояли кресла, с овальными спинками, пурпурной бархатной обивкой. А дальше - все светлее и светлее, и, наконец, сцена. Значит, это был тайный ход в Театр!

Снова Театр..., но никакого разочарования в душе не было, разве что на одно мгновенье, ведь я ведь ожидала чего-то... волшебного... Но нет, не разочарование, а изумление, только это чувство и осталось, потому что я увидела внезапно Театр как будто другими глазами... или как будто на мне все время были надеты темные очки, а сейчас их сняли. Все казалось необыкновенным, праздничным, причастным к особой, волшебной и таинственной жизни.

А дальше произошло неожиданное: на сцену вдруг вышли актеры - в балетных костюмах, но немного непривычных, как танцевали лет тридцать назад, и с прическами, модными в прошлом веке. Заиграла нежная, томительно-прекрасная музыка, и начался балет... Ничего подобного я не видела никогда, ни на каком спектакле. Ведь они танцевали не так, как обычно танцуют наши актеры... и я никого не узнавала, хотя, пробираясь иногда за кулисы или сидя в ученической ложе, пересмотрела столько постановок... Всех артистов нашего Театра я знала, но сейчас не узнавала никого. И почему они репетируют ночью, промелькнула мысль.

Костюмы у них похожи на те, которые надевали танцовщики лет сто назад, но все же не совсем такие. Наверно, если бы сейчас нашлись такие великолепные артисты, на наших спектаклях публика бы не отвлекалась. Все смотрели бы на сцену, не отрываясь, как на чудо. Не переговаривались бы друг с другом, не пересмеивались. Танцовщицы будто порхали над сценой, быстро кружились и снова словно взлетали высоко-высоко над сценой. Они были такие нежные, легкие и гибкие. А мужчины - сильные, стремительные и очень красивые. Однако все-таки, кто же они? И для кого выступают сейчас, среди ночи - это не похоже на репетицию. Я прошла вперед и села в мягкое, уютное кресло партера.

Одно действие закончилось, и выступающие подошли к краю сцены, чтобы поклониться. Я захлопала изо всех сил. Они не смотрели на меня и, кажется, вообще не видели. И без всякого перерыва продолжили потом выступление. Я не могла полностью понять сюжет, только видела, что люди на сцене страдают, борются, побеждают и торжествуют, избавляются от гибели и радуются свободе. И я тоже печалилась и ликовала вместе с ними.

Несмотря на то, что оторваться от их танца, казалось, невозможно, я все-таки вдруг задумалась. Сколько в жизни чувств, которые трудно выразить словами. Вот сейчас в окно заглядывает серебряная, волшебная луна. Когда я на нее смотрю, мне делается так... странно... Хочется улыбаться и радоваться, и одновременно очень грустно, почти тоскливо, хочется полететь над ночным городом, черном и серебряном из-за теней от зданий и лунного света. А когда я думаю о несчастном, обманутом Ургеле с его удивительной Башней Желаний, то такое чувство, как будто сразу и плачешь, и жалуешься кому-то, и слушаешь таинственную историю, и затеваешь что-то зловещее. Пожалуй, такие вещи вообще невозможно объяснить. Я бы никогда не смогла рассказать по-настоящему, что я чувствую. Но, наверно, это можно было бы станцевать... В этот момент я вдруг окончательно восприняла новое зрение, увидела зал и сцену совсем иначе, не как прежде. Позолоченные колонны по бокам сцены, подвязанный золотистой лентой тяжелый темно-красный занавес. Еще - раньше мне был безразличен этот запах - пахло пылью, обивкой, картонными декорациями и тем, что нельзя ни почувствовать, ни увидеть - тайной...

Когда зритель приходит в зал, он не знает, что случится, когда разойдется занавес. Может быть, ему расскажут такую историю, что он будет смеяться, а, может быть, наоборот - плакать, а выдуманные люди, и в этом-то и чудо, станут живыми, они могут умереть, или полюбить, или открыть новый остров, или стать птицей и улететь в вольное небо... Или актеры сыграют плохо, волшебства не получится, и пришедший в Театр ничего нового не узнает ни о мире, ни о себе... Это несомненно - здесь, в зале, совершенно особенный запах, запах будущего и волшебства... И я поняла, что у меня появилось теперь какое-то новое чувство к Театру и я начала любить Театр - как живое существо. Или, лучше сказать, как странное, место, одновременно живое и неживое, и мне показалось, что Театр может стать для меня не то, чтобы домом, но все же...

И вдруг что-то изменилось. Может, это луна так осветила сцену впридачу к свечам - я очень ясно увидела, что сквозь танцующих видны декорации на заднем плане. Ведь это же призраки, вот что! И тут я, наконец, словно очнулась от наваждения и осознала, что в темном, каком-то словно гулком от пустоты зале никого не было, кроме меня. Впервые за всю ночь стало не по себе. Я оглянулась на тот коридор, через который пришла сюда. Он был в конце зала, за амфитеатром. Я потихоньку встала и пошла к нему, постоянно оборачиваясь к сцене, теперь уже не только, чтобы не пропустить ни одного. Никто не обращал на меня внимания. Наверно, они никого и видеть не могли - от этой мысли стало спокойнее.

Думаю, если бы кто-то из призраков обратился ко мне, у меня бы, наверно, сердце так заколотилось от страха, что я бы начала задыхаться. И все же я теперь заметила, что яркие краски их костюмов - скорее отблески, как бывает у перламутра, или как радужные переливы на поверхности воды. Эти отсветы меня и сбили с толку - на самом деле все танцующие были прозрачными. Никто не заметил, как я проскользнула в спальню, под одеяло, как будто призраки и меня ненадолго сделали невидимкой.

До чего же обидно, что наши, настоящие актеры не умеют так дивно танцевать. Как бы они блистали на сцене! Конечно, я никому ничего не рассказала - Театр именно мне открыл свою тайну, и, как мне показалось, просто так болтать было нельзя. Только от мамы бы я не скрыла. Как жаль, что мы с ней никогда не сможем поговорить - ни об удивительнейшей ночном происшествии, ни о чем... И в нашем спектакле она меня не увидит, а ведь Нерсален говорит, что у меня неплохо получается. Мама бы пришла на новую постановку, порадовалась бы за меня. А потом, на выходных, мы бы пили чай с пирожными и праздновали мой дебют.