Изгнанница

Я подумала, что мы-то с мамой ходили не потому, что любили пройтись, но говорить отцу этого не стала, чтобы он не посчитал, что это упрек.

Ехать в экипаже было чудесно. Скрип колес, цокот копыт - раньше я слышала эти звуки издали, а теперь я чувствовала, как мягко ступает лошадь, покачивается экипаж... Тирлисы страшно удивились, когда увидели нас. А когда отец объяснил им, кто он, просто онемели от изумления. Старший Тирлис хотел было устроить нам праздничный пир, но отец сказал, что мы только что пообедали, впрочем, пообещал привезти меня к ним в гости в следующие выходные. А потом мы поехали в гостиницу.

Мы с отцом сидели в его гостиничном номере. Точнее, я сидела в кресле, а он стоял около камина. Когда мы шли сюда, он был, как всегда, деловит и уверен в себе, и не замечал любопытствующие взгляды. Сейчас отец заваривал чай, добавляя туда какие-то травы и сушеные корочки лимона. Я не знала, как и о чем заговорить, а отец тоже не начинал, он мельком спрашивал то об одном, то о другом - не дует ли от окна, не подвинуть ли кресло к камину, какой я чай люблю. Потом он придвинул ко мне маленький столик, расставил на нем чашки, тарелочки с печеньем и пирожными.

-Кстати, ты меня не спросил, что я купила на твои деньги, - сказала я. Очень неловко сидеть просто так и надо завязать разговор о чем-нибудь, и, к тому же, в самом деле хотелось узнать, почему отец не спрашивает, на что я потратила эти деньги. Может быть, ему просто все равно?

-Это ведь теперь твои деньги, ты можешь покупать, что захочешь. Зачем же мне тебя проверять? - пожал плечами отец и налил себе еще чаю.

-Не проверять - но разве тебе все равно?

-Нет, конечно, не в том дело. Если я стану выспрашивать, получится, что я тебя контролирую, мне кажется, это должно быть тебе неприятно, - ответил он. - И потом, я думаю, если тебе захочется, ты и сама расскажешь, что купила, верно?

Может быть, он и прав. Но мама обязательно спросила бы, что я купила. Она всегда обо всем меня расспрашивала. И вдруг ему все же просто неинтересно ничего про меня? Отец посмотрел на меня несколько секунд и вдруг сказал:

-Но ты не пойми неправильно - мне интересно о тебе все. Просто считаю, что каждый должен рассказывать другому только то, что сам хочет рассказать. Конечно, если бы это было что-то очень важное, я непременно спросил бы - хотя и в этом случае не стал бы настаивать.

-Ты умеешь читать мысли?! - мне стало не по себе. Страшно все-таки иметь дело с чародеем, я-то и забыла совсем, что такое может быть. И мама никогда...

-Нет, не умею. Но есть ведь интуиция. Да и потом - у тебя на лице все написано.

-Все?

-Многое, - улыбнулся отец.

Минуты две или три мы молча пили чай. Потом отец сказал:

-Я стараюсь говорить с тобой... осторожно. Знаешь, я ведь никогда не воспитывал детей. Даже племянники - я играю с ними, когда есть время, читаю, хожу гулять, но, в сущности, провожу с ними времени не так уж много. Воспитывают их мои брат и сестра - а я... хм... наблюдаю результат. Он неплох, но, честное слово, не представляю, как они его добиваются!

-Ты боишься сказать что-то вредное для меня? - уточнила я.

-Не то, чтобы... Видишь ли, еще раз повторю - я вижу результат, но не особенно представляю себе... процесс... Как тебе объяснить... Когда я был маленький, мама однажды рассердилась на отца и сказала, что мы пойдем по миру с его тратами. Сейчас я вспоминаю, как мы жили и думаю, что до подобного несчастья было очень далеко. Мы всегда жили более-менее обеспеченно. Мама не любила, когда тратят лишние деньги, но я-то принял все всерьез. Принялся собирать мелочь в свою копилку, на тот случай, чтобы как-то прожить первое время - когда пойдем по миру. И потом всегда размышлял, как бы оградить семью от бедности, обеспечить ее... Торговля мне никогда не была так уж интересна - но я стал торговцем. Хотя - не жалею, где я только ни побывал, сколько всякого повидал...

-Я думаю, что смогу различить то, что говорят просто так, от настоящего предостережения, - заметила я.

-Полагаю, что да, но все же, все же... И впечатления - они иногда бывают непредсказуемыми. Сестра однажды говорила мне - лет пять назад - что в детстве ей снились кошмары. Как будто она подходит к озеру, на дне движется из стороны в сторону длинная трава, а потом она падает, и ее утягивает на дно, и выпутаться из травы она не может. Она просыпалась и дрожала от страха. Когда она выросла, этот сон почти никогда не снился. Сестра его никому не рассказывала, потому что считала, что это все никак не нельзя изменить и этот сон - ее личное, откуда-то взявшееся несчастье.

-А потом - перестал сниться?

-Однажды она - во сне - догадалась ухватиться за приозерное деревце и наклониться над озером. И увидела в воде лицо своей бабушки.

-Вот ужас!

-Да нет, наоборот, когда сестра проснулась, то вспомнила, как они ходили с бабушкой гулять к озеру, и та ее пугала, что, если она подойдет близко - упадет и трава ее на дно утянет.

-То есть, бабушка ее напугала, чтобы она не упала в воду?

-Да - из самых добрых побуждений. Кто бы мог подумать, что это потом вот так даст себя знать. Но когда сестра поняла, в чем дело, кошмары перестали сниться.

-А еще бывает, что ребенок видит что-нибудь страшное, например, войну, и начинает ходить во сне, - я вспомнила про друга Райнеля и решила поддержать разговор.

Отец посмотрел на меня с беспокойством и состраданием:

-С тобой такое происходит?

-Да нет, я не о себе, просто бывают ведь такие случаи.

Мы немного помолчали, потом я спросила:

-Ты точно придешь на премьеру "Войны трех царств"?

-Обязательно! Уже билет купил. Кстати... мы ведь так и не поговорили толком об этом, а это важно. Ты любишь танцевать?

-Наверно, да. Если честно, сама не знаю. Люблю танцевать для себя, когда сама придумываю, как мне двигаться, сама вспоминаю или придумываю подходящую музыку. Танцевать в спектаклях - это не то. Тут все приходится делать по чужой задумке...

Отец кивнул, он понял, что я хочу сказать.

-Но если ты захочешь танцевать и дальше, то я обязательно найду тебе учителей. У нас в Фарлайне неплохой балет - может быть, если ты захочешь, мы попробуем тебя туда устроить, в учебную труппу.

И тут я рассказала отцу, сама не думая за минуту, что заговорю про это, про то, как иногда чувствую что-то, чего не могу передать словами - смотрю на луну, и хочется и плакать, и полететь, и сделать что-то необыкновенное... или вижу снег - как он кружится, блестит в желтом круге фонарного света, падает в темноту, и чудится какая-то старая сказка, не обо мне, о другой девочке, которая живет в маленьком городке около северного моря... Или другое - как будто все снежинки - вестники далекого, ледяного царства, где замерзшие ветки деревьев похожи на белые кораллы, скрип снега под ногами звучит странно и незнакомо, а за голыми деревьями в белых шубах может быть все, что угодно: и волшебные звери, и заколдованные дворцы, и дорога к одиноко светящему в лесу огоньку, а еще чудится тихий стеклянный звук... Словами все это передать очень трудно, но, может быть, это можно сделать музыкой или рисунком. А раз я не умею рисовать или сочинять музыку, то, наверно, можно попробовать передать это танцем - но и тут все сложно, ведь приходится рассказывать не свои, а чужие сны, потому что балет придумывают постановщик и композитор.

-И у меня то же самое, только с другими вещами. Иногда видишь так много, как будто каждая вещь имеет множество тайн.

-Как будто у вещей есть тени! - громко сказала я, потому что ужасно обрадовалась, что он меня понял.

-У каждой вещи - свои истории, я это так называю, но можно сказать и "тени", - согласился отец. Он тоже был доволен, что мы так хорошо понимаем друг друга.

Потом он заговорил о том, как увезет меня из Тиеренны в Фарлайн.

-Я хотел забрать тебя прямо на следующий день, если бы ты согласилась, конечно. Но ваша начальница всполошилась и принялась спорить.

-А Комиссия? - я была убеждена, что важнее Комиссии по беженцам здесь никого нет.

-Комиссия тоже была против. Потребовали огромные деньги - за обучение и за то, что придется забирать тебя из спектакля и заменить другой танцовщицей.

-Ну да, денег у нас нет...

-Да почему нет? Деньги есть, и я сразу согласился, и Комиссия тут же перестала настаивать. Но ваша начальница принялась уговаривать и упрашивать, потому что в спектакле тебя заменить некем. А мне как раз надо съездить в Аркайну по некоторым торговым делам. Так что, конечно, если ты соглашаешься, мы сделаем так - я еще поживу тут, с неделю примерно, до твоей премьеры, потом отправлюсь в Аркайну, недели на три-четыре, отменить никак не могу. Тебя с собой взять, к сожалению, не могу: я поеду через пограничные территории, а там может вот-вот начаться война - да и вообще ребенку там не место.

-Как это начаться война? Она разве не в Анларде идет?

-Ну, дорогая моя, ты совсем не следишь за тем, что происходит. Война в Анларде фактически закончилась осенью, два месяца назад подписали мирный договор. Однако аркайнцы считают, что Анлард может сам напасть; кое-что изменилось, у Аркайны погибла половина флота, когда они решили напасть на пиратские поселения возле Зеленолесья... Поэтому на пограничных землях - строгие проверки, даже не уверен, что смогу проехать легально, может быть, придется пробираться лесами, тайком. А ехать туда надо обязательно.

Я вспомнила отца Стеллы и спросила:

-А ты тоже возишь в союзные армии крупу, муку и все такое?

Отец в этот момент отпил из чашки. Он удивился настолько, что подавился и закашлял.

-У Фарлайна нет союзников, это во-первых. Во-вторых, почему - крупу, муку и так далее? И почему "тоже"? Вот уж неожиданное заявление... Нет, никакой крупы, тем более, в армию. Я тебе уже говорил в тот раз, что мы торгуем разными необычными вещицами - редкими, древними... Года два назад наткнулся я на одну книгу, с дивными старинными гравюрами. И тут же появился заказчик, пожелавший ее купить. Но владелец книги продать ее не захотел. Я стал искать, переписывался со многими коллекционерами - и вот, недавно, нашел эту книгу у одного аркайнского библиофила. Теперь еду к нему.

Наступил день премьеры, и меня причесали в гримерной и помогли надеть балетный костюм из серебрящейся материи. Дорхолм после утреннего чая подошел ко мне и пожелал удачного выступления. Дайлита и Орсия уговаривали не волноваться и уверяли, что зал будет переполнен. Рунния передала несколько последних закулисных сплетен. Ирмина постаралась в дверях протиснуться мимо меня и толкнуть посильнее. Госпожа Ширх ободряюще улыбнулась, когда мы вставали в пары, чтобы идти на первый урок. Словом, каждый делал то, чего от него можно было ждать.

Кто меня удивил, так это прима-балерина, Селинда Торффин. Раньше она не обращала внимания на меня, даже голову не поворачивала в мою сторону. А сегодня оглядела с ног до головы презрительным взглядом. Я уже была одета и причесана для спектакля и ждала за кулисами начала балета. Селинда, в пурпурно-золотой одеянии царицы, с какими-то покачивающимися висюльками на лбу и запястьях, сидела в кресле и смотрела на меня надменно-презрительно. Рунния, которая крутилась тут же, за кулисами, шепнула мне на ухо: "Она тебе завидует. Все идут смотреть на тебя, а не на нее". Я почти не слушала Руннию и, уж конечно, не поверила ей. Этот балет ставит знаменитый Нерсален, и идут на спектакль прежде всего из-за него, да и едва ли кто-то вообще про меня слышал.

Я немного волновалась, нет, не то, чтобы боялась, а просто все вокруг будоражило: запах пудры и грима, шуршание юбок и плащей, нестройные звуки настраиваемых инструментов. И вот оркестр заиграл увертюру. Я слушала музыку, закрыв глаза, и ждала своего выхода. А когда началась моя музыка, выбежала на сцену. Все было, как всегда - луч мимолетно блеснул на моем лунном наряде, привлекая взгляд командора, потом свет ушел в сторону, оставляя меня в тени, и я взбежала на скалу под настраиваемых инструментов. И вот оркестр заиграл увертюру. Я слушала музыку, закрыв мелодию флейты и челесты. И вот - раскидываю руки и лечу, замерев на несколько мгновений в воздухе, и луч ярко освещает серебро моего одеянья...

Я опустилась, выйдя из круга света, и тут перелив челесты превратился вдруг в какой-то непонятный шум, почти грохот, как будто где-то за стеной бушевало море, а сейчас оно хлынуло в зал. Это были аплодисменты. Нет, это было что-то необыкновенное - все вскакивали с мест, хлопали, кричали что-то. Я испугалась и растерялась. Зато Тильминк нисколько не смутился, взял меня за руку, подвел, почти подтащил к краю сцены и изящно поклонился. Я тоже сделала реверанс, а потом убежала со сцены.

Когда балет закончился, то все артисты вышли на сцену, те, кто танцевал главные партии, стояли в центре, а мы, все остальные сбоку. Тильминк снова взял меня за руку и вывел в первый ряд. Зрители закричали, захлопали, и около моих ног упало несколько букетов, потом еще и еще... Когда мы кланялись, я потихоньку спросила Тильминка: "Неужели они принесли для меня столько букетов?" Тот ехидно поглядел в сторону примы и прошептал, делая очередной поклон: "Нет, это для Селинды, а досталось тебе, и правильно!" Я знала, что Тильминк не любил Селинду, но мне было жаль ее, и я порадовалась, когда увидела, что и у примы в руках два больших букета - цветов у нее было меньше, чем у меня, но все же. Она посмотрела на мои цветы, потом на меня и улыбнулась. У меня от сердца отлегло - значит, она не сердится, ведь если Смарг сказал правду, что ее букеты достались мне... она должна быть очень зла...

Когда, наконец, закрыли занавес и мы ушли за кулисы, ко мне быстрым шагом подошел отец, обнял и тоже вручил букет - очень большой и красивый.

-Ты просто молодец, - сказал он. Я видела, что ему очень понравилось, как я танцевала. Госпожа Ширх поздравляла меня, девочки толпились вокруг - смеялись, шумели, поздравляли. Наконец госпожа Ширх велела девочкам взять охапку моих цветов и унести в нашу спальню. Я радовалась, но и смущалась немного.

-Нет, теперь ты должна не просто ложиться спать, - сказала Дайлита. Она заглянула к нам в спальню и увидела букеты из роз, лилий и хризантем, расставленных на подоконниках; только один, от отца я поставила на тумбочку около своей кровати. - Ты теперь звезда и должна ложиться почивать, томно и величественно.

Она торжественно легла на мою кровать, прикрыв рукой глаза и протяжно вздохнув. Все засмеялись. Неловкость прошла, девочки начали рассматривать цветы, нюхать и передвигать вазы с места на место. Букетов оказалось всего пять, просто они были такие пышные, что сначала показалось, что цветов необыкновенно много.

Я думала, что успех премьеры потихоньку забудется и все пойдет по-прежнему. Но ничего подобного. И в Театре ("Война трех царств" шла каждую неделю), и в школе я все время чувствовала чужие взгляды - любопытные, недоброжелательные, оценивающие. Мне нравилось танцевать, но самым лучшим было то, что я могла передать то, что никогда бы не сказала словами, у меня просто не получилось. Как будто эту партию придумали для меня - ночь, мягкий свет, журчащие,как ручей, звуки челесты и полет навстречу луне. Но без этого внимания, чаще всего недоброжелательного, было бы легче. Ну почему люди не могут просто помечтать вместе со мной, представляя эту странную ночь, тревожный и свежий горный воздух, свободу, потайные тропки в горах... Какое им дело до меня...

Каждое утро я теперь проверяла туфли - нет ли стекла или клея, проверяла платье, не разрезано ли или не испорчено еще как-нибудь. Свитки с домашними заданиями, учебники на ночь складывала и запирала в тумбочку, а не оставляла разбросанными как попало. Отец уехал по торговым делам, обещав, что не больше, чем на месяц. После возвращения он хотел побыть еще две-три недели со мной, до конца весеннего театрального сезона. А потом мы уедем в Фарлайн.

Это было так неожиданно, так чудесно, так невозможно, что я боялась - что-нибудь сорвется, помешает. И сны снились скучные и тоскливые - как будто меня задерживают на границе Тиеренны и не выпускают, или мы теряем документы и должны вернуться обратно, или не можем уехать, потому что не хватает денег и нужно долго ждать, пока пришлют. Эти сны были нестрашные, но очень томительные и безнадежные.

Заканчивался первый весенний месяц - месяц Талого Снега. В его последнюю неделю шло третье, не считая премьеры, представление "Войны трех царств". Перед спектаклем, под звуки настраиваемых инструментов, суетливые шаги и разговоры за кулисами, я выглянула в зал - потихоньку, через небольшую щель в декорациях. Многие держали букеты пышных цветов. Если все будет, как на прежних спектаклях, то большая часть этих букетов достанется мне. Это снова и радовало, и смущало, казалось лишним и чрезмерным. Мне было бы вполне достаточно, как в нашем балете, появиться на несколько мгновений в луче света, а потом снова шагнуть в тень.

К третьему представлению я уже почти не волновалась. Тильминк дружелюбно кивнул, когда мы стояли за кулисами и ждали нашу музыку. Вот он вышел на сцену, а теперь и моя очередь. Хоть я не волновалась, но очень ждала, когда заиграет челеста, и я снова полечу - в ночь и лунный свет. И чувствовала, что и зал ждал именно этой минуты, все замерло, никто не переговаривался и не оборачивался к соседям. Так бывало, когда на праздник первого снега зажигали иллюминацию в Тальурге - все, кто мог, приходили к ратуше и ждали, когда темноту разобьют разноцветные веселые огни. И хоть и знаешь, что сейчас станет светло и чудесно, но все равно ждешь с нетерпением и волнением, и ужасно радуешься, когда, наконец, зажигают огни. Такое же настроение было и сейчас в зале.

Зазвучала музыка моей партии, и я вышла на сцену и легко вбежала на скалу. И вот флейта замолчала, и стеклянными бусинами рассыпались переливы челесты, и круг света стал приближаться ко мне. Я оттолкнулась от темной скалы, чтобы взлететь, но что-то страшно хрустнуло под ногами, подалось вниз, я прыгнула, но зацепилась ногой за проломленные декорации и упала на сцену. Луч света, который должен был вырвать из темноты мой полет, растерянно заметался по сцене.

Сначала одну или две секунды зал молчал, а потом начался ужасный шум - свист, возмущенные крики, правда, кто-то выкрикивал что-то голосом испуганным и тревожным, наверно, понял, что я не просто оступилась. Тильминк подбежал ко мне и стал поднимать, левая нога ужасно болела, и наступить на нее я не могла. Занавес упал, и к нам устремилось множество людей. Они бестолково суетились, но Тильминк велел двоим поднять меня и унести в гримерную, куда потом позвали доктора.

-Это не перелом, а сильное растяжение, к счастью, не опасное, - сказал доктор, осмотрев ногу, - не танцевать по меньшей мере три месяца, неделю- строгий постельный режим.

Нерсален стукнул кулаком по стене и громко выругался. Он смотрел на меня так, как будто я испортила ему жизнь.

- Девочка не виновата, - сказал Тильминк, входя в комнату, он был расстроен и зол. - Декорации подпилили.

-Подпилили?? - воскликнул Нерсален.

-Да, я проверил сейчас, подпилили или продолбили как-то, чем-то прорезали дыру. В общем, Растанна не виновата - кто-то специально испортил декорации, чтобы она упала. Между прочим, она могла бы сломать не ногу, а шею, так что, я вот считаю, ей даже повезло.

-Зато очень и очень не повезет тому, кто это сделал, - сказал Нерсален, и я посмотрела на его лицо и поверила - да, если он найдет преступника, тому и правда не повезет. Тильминк помог отнести меня в лазарет, там доктор забинтовал мою ногу, очень туго, велел не вставать ни в коем случае. Его помощница, пожилая, немного медлительная, взбила подушку на моей кровати, помогла улечься и накрыла одеялом. Около кровати стояла тумбочка, на ней - графин с водой, стакан и медный колокольчик. Печка в углу была протоплена очень хорошо, черная железная дверца была закрыта, а щели между ней и печкой светились оранжево-багровым огнем. Газовый рожок помощница прикрутила, в темноте можно было различить только дверцу печки; неяркие лунные полосы ложились на пол и стены. Все ушли, и сразу стало одиноко и тоскливо.

Доктор дал мне выпить какое-то противное снадобье, нога теперь болела меньше, но все равно боль не прекратилась совсем. В лазарете дежурила только сестра милосердия, госпожа Ташшим, она тоже зашла ко мне перед тем, как мне велели уснуть, и сказала, что я могу позвонить в колокольчик, когда что-то будет нужно. Но, строго добавила она, нельзя беспокоить ее по пустякам.

Ночью спалось плохо. Нога сильно болела, поэтому я все время просыпалась, а когда удавалось заснуть, сон был тонкий, как паутина, с какими-то бессмысленными, неотвязно повторяющимися картинами. Утром пришел доктор, сделал две настойки, от которых совсем не стало легче. Хорошо, что после в лазарет пустили Руннию, Тийну и Дайлиту - разрешили им навестить меня, вместо прогулки. Рунния принесла конфет и несколько яблок, а Тийна - стопку книг. Вот за это я ей была очень благодарна. Наверняка смогу в ее книгах найти такие истории, которые так увлекут, что я зачитаюсь и забуду обо всем; главное - забыть о ноге. Впрочем, конфеты тоже неплохо...

Рунния рассказала, что ищут того, кто испортил декорации, расспрашивают всех подряд, но едва ли найдут. Никто ничего не видел, не слышал... Я с самого начала думала, что так будет. Вот и с Лил было также - никого не нашли. Потом девочки ушли, и больше уже никто, кроме госпожи Ташшим не приходил, а она заглядывала совсем ненадолго, когда приносила еду. Из книг, принесенных Тийной, я выбрала повесть "Узница Риефльфарсской крепости". И скоро меня затянуло повествование о чужих злоключениях, коварстве, дружбе... Вот так, с лекарствами и книгами, прошла почти неделя. Пришло письмо от отца, он писал, что через две-три недели приедет. В ответ написала отцу про ногу, но не рассказала, что это подстроили специально, и то, что нога болит, тоже умолчала, тем более, она и в самом деле уже поменьше болела.

Один раз, когда давали спектакль и сестра ушла, прикрутив рожок и строго-настрого велев мне в положенное время задуть свечу, в лазарет прокрался Дорхолм. Принес круглую шоколадку с нарисованным на обертке веселым розовым замком. Мы немного поговорили о том, о сем. Дорхолм очень жалел меня и старался развеселить. В конце концов, не важно, что он маленький и лопоухий (да и не слишком заметна его лопоухость), зато он - настоящий друг.

Через неделю пришел наш театральный доктор, осмотрел ногу и разрешил вставать, только велел пользоваться тростью - он ее и принес. Я понемногу начала вставать, выходила в коридор, ведущий от лазарета в обеденный зал и библиотеку. Один раз даже сходила в библиотеку и взяла книгу - хотела побольше, но не смогла унести одной рукой. Госпожа Ташшим разрешила мне ходить в обеденный зал, только чай она приносила в лазарет. Пришло еще одно письмо от отца:

"Здравствуй, Растанна!

Очень жаль, что так получилось у тебя с ногой, старайся выполнять все, что говорит врач. Надеюсь, это действительно не так опасно, как тебе сказала. Коль уж так вышло, увезу тебя сразу, как приеду, не будем ждать до лета, раз тебе все равно не разрешат танцевать. А уже в Фарлайне мы с тобой сходим к хорошему врачу, которого я давно знаю, пусть он посмотрит твою ногу. Я попробую быстрее закончить свои дела и вернуться в Тиеренну. Я очень переживаю за тебя, пожалуйста, будь осторожна".

Дальше он подробно написал о своих приобретениях, о дорожных впечатлениях - наверно, старался отвлечь меня от тоскливых мыслей и от скуки. Я спрятала письмо в ящик тумбочки и снова взяла книгу. После ужина почитала еще немного, а потом госпожа Ташшим зашла, велела выпить лекарство и погасила свет - она сегодня собиралась пойти посмотреть второй акт спектакля и не хотела, чтобы я читала в неположенное время.

Я некоторое время лежала, слушая, как где-то в глубине коридора затихают далекие шаги последних, задержавшихся в библиотеке читателей. Смотрела, как ложатся на старенький половик и стены бледные лунные полосы. Конечно, я могла бы встать и зажечь газовый рожок, а потом погасить его, чтобы госпожа Ташшим, вернувшись, решила, что я уже уснула. Но мне не хотелось вставать и понемногу клонило в сон.

Глава 19

Я проснулась в середине ночи. Несколько секунд пыталась осознать, как всегда, когда прерывается глубокий сон, где я, сколько времени. Часов в больничной палате не было, но, несомненно, сейчас - глубокая ночь. Не слышно за окном ни единого звука - ни экипажей, ни далеких голосов. Тишина и в коридоре. Ярко светила луна.

Ужасно хотелось спать, и все же было странное чувство - что спать нельзя, нужно подождать... Я не знала чего, но понимала, что сейчас непременно произойдет что-то. Я села в кровати, натянув одеяло повыше. Дрова в печке догорели, только еле-еле светились тусклые багровые щели дверцы, тепло уходило из комнаты. Где-то, наверно в комнате госпожи Ташшим, дважды пробили часы.

Внезапно очень захотелось пить, появилось какое-то странное, тоскливое, тянущее чувство. И еще я ощутила легкость, как будто ничего не вешу и сейчас взлечу. Откуда-то донесся запах свежей травы, молодых листьев, повеяло тонко-тонко, словно и не запах, а намек на него, но я его почувствовала.

Что-то начало изменяться, хотя я не могла бы сначала объяснить - что. Как будто сюда вторглась совсем другая жизнь, другое пространство. А время не то застыло, не то стало медлительно-вязким, двигаясь по каким-то иным, неизвестным законам.

Внезапно я заметила, что стена напротив медленно освещается светом, идущим непонятно из какого источника. Страшно совсем не было, только появилось ощущение, что сейчас происходит что-то необычайно таинственное и очень важное. Стена исчезла, вместо нее был только свет. Вот в нем наметились какие-то контуры, разноцветные пятна...

Я вылезла из кровати, надела домашнее платье и, стараясь не переносить вес на больную ногу, пошла вперед. Передо мной висела лестница, как будто сделанная из света или из тумана - она спускалась вниз, и, чем дальше, ступеньки становились темнее, плотнее, на них были видны трещины, как на самых обычных деревянных ступеньках. А дальше, внизу - некое пространство, а стены и пол лазарета полностью исчезли. Это уже совсем не Театр. Все там было как будто игрушечное, хотя казалось совершенно настоящим. Наверно, потому, что находилось очень далеко, оно и виделось совсем маленьким.

С того места, где я стояла, показывался только небольшой кусочек этого чудного мира. Деревянные домики, от них отделено стеной голубое озеро, а по нему среди крохотных круглых желтых кувшинок плавают крохотные утки. Тут и там ходили какие-то игрушечные человечки. Нельзя не посмотреть на такое поближе.

Я потрогала ногой верхнюю ступеньку. Она оказалось твердой, на нее вполне можно было наступить, а о перила, выступающие из клубящегося тумана, - опереться. И я стала спускаться по лестнице. На третьей ступеньке оглянулась - с комнатой ничего не произошло, она не исчезла, это меня успокоило. Через еще несколько ступенек снова посмотрела назад: комната лазарета стала меньше, в ней появилась такая же игрушечность, как и в том пейзаже, что внизу. Остывающая печка, незастланная кровать, книги на тумбочке.

А вот то пространство, куда я спускалась, наоборот, становилось все более настоящим, люди и предметы увеличивались до привычного размера. Из моей комнаты показывалась только часть этого огромного мира. Сейчас стало понятно - он очень большой, может быть, не такой, как настоящий, и все же...

Все пространство этого мира было разделено непрерывными стенами, а может, всего лишь одной бесконечно длинной стеной, которая шла не ровно, а как будто по множеству ломаных линий, то под прямым углом сворачивающих в сторону, то переламывающихся странным зигзагом. Город-лабиринт, вот что это такое, поняла я. В стенах тут и там показывались проломы, которые, наверно, сделали местные жители, чтобы сократить расстояние. Стены делили город на длинные узкие улицы или небольшие уютные дворики, выстроенные без всякого разумного плана, просто бестолково. Они образовывали просторные площади или заводили в тупик. Серые, шероховатые, кое-где позеленевшие ото мха. А на некоторых вился темный, влажный от тени и прохлады плющ с широкими листьями. Но самое странное - в каждом ответвлении лабиринта находилось нечто, непохожее на то, что было через стену. В каждой части или улочке лабиринта обитало особенное, отличное от прочего.

Домики, показавшиеся такими милыми сверху, расположившиеся на трех улицах, и чудесное озеро - это все занимало очень небольшую часть лабиринта. Я задержалась на середине лестницы, чтобы рассмотреть все с высоты. Теперь было ясно, что внизу - некое странное место, где стояли или лежали, разбитые, какие-то статуи и плиты, забросанные кое-где сухими ветками, нападавшими с деревьев, замшелые, серые от дождей и пыли. Еще можно было разобрать лица статуй, каменные плащи, каких-то несуществующих на самом деле зверей, буквы, хотя, может быть, и просто трещины на плитах, лежавших между статуями или прислоненных к стенам.

За стеной в тупике - дворик и рощица, разноцветные невысокие деревья и кусты, почему-то казавшиеся плоскими, как декорации, раскрашенные с двух сторон, очень яркие и почему-то почти прозрачные, желтые, розовые, зеленые и голубые. Они что-то напоминали - веселое и доброе, и я решила обязательно подойти к ним потом поближе. В тупике, с другой стороны от старых статуй, был как будто чулан, только открытый, без крыши. Там на земле валялись корзины, какая-то старая одежда, порванные книги, несколько париков, какие принято было носить в прошлом веке, теперь припудреные пылью. Мне показалось, что все эти предметы положены там не случайно, просто потому, что не нужны или сломались, что между ними есть какая-то связь, но угадать ее не смогла.

Еще в одном месте находились предметы или, может быть, окаменевшие существа, даже не знаю, как это лучше назвать, невозможно точно определить, что же это такое, но сразу вспомнилось что-то тоскливое, безнадежное и очень страшное, такое, что можно только увидеть в кошмаре, в детстве, когда болеешь. Я не могла и не хотела вспоминать, чем же это может быть, только какой-то холод прошел по спине, как будто кто-то из этих неживых созданий подкрался и положил на плечо ледяную отвратительную лапу. Быстро отведя глаза от этого места, увидела людей, подходивших к лестнице. Они смотрели очень дружелюбно, даже махали руками и кричали что-то приветственное. Я спустилась еще на десяток ступенек и стали слышаться и другие звуки - скрип тележки, плеск воды, голоса переговаривающихся людей. Появились запахи - жареной рыбы, сладких пирогов.

Здесь все - вроде и настоящее, и все же такое чудное, непонятное, и очень почему-то похожее на декорации. Внизу, около лестницы, росли фруктовые деревья, уже чувствовался аромат зелени и плодов. Но все равно яблоки и сливы были похожи на нарисованные, слишком они были большие и яркие. Представилось - стемнеет, а над крышами взойдет круглая луна, которую сделают за темной тканью неба из лампы осветители. И солнце, которое я увидела на ярко-голубом небе, тоже казалось лампой.

Когда я сошла с лестницы на траву, ко мне подбежали сразу несколько людей. Одеты они были в старомодную одежду, как одевались лет двести или сто назад. Все смотрели на меня с любопытством.

-Позвольте узнать, давно ли вы здесь? - спросил один из жителей этого странного мира. Слова он произносил с непривычным выговором, наверно, так говорили очень давно, тоже лет двести назад. Я показала рукой на лестницу и вверх.

-Я лежала в лазарете. А потом одна стена вдруг пропала и появилась вот эта лестница. Видите, вон там - комната, печка чуть-чуть видна.

К нам подходили другие, также непривычно одетые люди, смотрели на меня и вверх, на то место, где я видела лестницу. Потом тот же, кто начал разговор, сказал:

-Что-то вы путаете, любезная барышня, никакой лестницы тут нет. И наверху ничего нет, кроме неба. Многие из нас тоже спускались по такой лестнице, но она сразу исчезала - таинственным образом, так же непостижимо, как появлялась, и сейчас я тоже ничего не вижу.

Я обернулась - нет, все так же: одновременно видна больничная палата и лестница, соединяющая ее и этот край. Но, судя по всему, ни один из здешних жителей ничего не видел, потому что все непонимающе глядели на то место, куда я показывала им. Еще один из местных обитателей подошел ко мне и грациозно поклонился, сняв шляпу.

-Итак, вы тоже присланы сюда и теперь будете жить вместе с нами, в нашем городке. Пойдемте, выберем вам домик, какой понравится.

-Спасибо, вы очень добры, - как можно вежливее ответила я, - но жить здесь я не буду, а вернусь обратно, потом, когда все у вас здесь увижу. Но, конечно, с удовольствием посмотрю, как вы живете.

-Никому из нас не удалось вернуться обратно, - покачал головой мой собеседник. - Неважно, как мы попадали сюда - по лестнице, или через дверцу, которая появилась внезапно в стене, или как-то еще.

Я посмотрела на окружавших нас людей, которые тоже грустно вздыхали или согласно кивали головами. Теперь я повнимательнее смогла разглядеть их одежду. Одеты они были очень хорошо, но так, будто все это - театральный реквизит, к тому же, из разных спектаклей. Короткие штаны с длинными носками, жилетки и рубахи с пышными рукавами и открытым воротником - как было в моде лет двести назад. Практичные куртки или плащи, длинные темные брюки по современной моде. Некоторые - в напудренных париках, как не носят уже лет десять-двадцать. И женщины тоже одеты были кто как. У некоторых - современные платья, без излишних украшательств, с длинными прямыми юбками, у других - пышные юбки, рукава до локтя, множество кружев... Но при этом вещи из совсем разных времен могли сочетаться, как, например, рубашка с пышным жабо и простая жилетка, наподобие тех, какие надевают по выходным дням и праздникам лавочники или богатые крестьяне. И шляпки, почти у всех девушек, были такие, какие я только в книгах или на портретах видела, и тоже совсем разные, например, что-то наподобие кружевного чепца, с множеством высоких оборок, идущих в два-три ряда; другая девушка носила скромную темную шляпу, завязанную прозрачными лентами, а еще одна надела шляпку, украшенную искусственными виноградными ягодами и листьями. Наверно, здесь было много самых нарядов, и каждый носил то, что ему нравилось. Разглядывать это было чудно, но я старалась не смотреть в упор, чтобы не быть невежливой.

-Меня зовут Оронт Нельти, - представился тот, кто предложил мне выбрать здесь жилье.

-Значит, некоторые из вас тоже слезали по лестнице? - спросила я его.

-Да, или открывалась дверца, вот тут, - Оронт показал на стену. - Сейчас ее нельзя увидеть.

Но я увидела эту дверь - железную, с чудным узором. Ручки или задвижки у нее не было.

Я сделала книксен и назвала свое имя. После этого начали представляться и другие. Я слушала не слишком внимательно, потому что все равно не могла бы запомнить столько имен сразу и еще потому, что задумалась над его именем. Совершенно точно - я уже не первый раз его слышу, но этот человек мне совсем незнаком. Размышляя над загадкой, я шла рядом с Оронтом и разглядывала их городок, так его назвали местные жители, но, конечно, это место не похоже ни на какой обычный город. Улицы были разной ширины, что зависело от того, насколько близко друг к другу стоят стены.

Как я и видела сверху, лабиринт то расширялся, образуя пространство величиной с Королевскую площадь, то становились узенькими переулками, то вновь расходилась в стороны просторными проспектами. Судя по всему, часть таких улочек оставалась нежилой, заваленной всяческим хламом, вроде разбитых надгробий, статуй, сундуков с разломанными крышками, вроде тех, в которых хранят реквизит и театральные костюмы. Другие улочки - обитаемые, с аккуратными домиками, деревьями, какой-то чудной живностью, которая бродит тут и там. Какие-то птицы, с ярким опереньем, зеленые, алые, синие, с громадными горбатыми клювами и блестящими глазами. Тигры и львы, размером с кошку. Крохотные змейки с крыльями. Ящерицы, бродящие на задних лапах. Я только крутила головой туда-сюда, не успевая рассмотреть всякое новое чудо.

Мы пошли к домам, по улицам, которые ограждались с двух сторон стенами, и я все про себя повторяла имя, которое, безусловно, откуда-то знала: "Оронт Нельти, Оронт Нельти"... И тут выплыло из памяти - "Оронт Нельти, певец". Сразу вспомнила список Стеллы.

-Так вы все - из Театра?

-Конечно, - сказал Оронт, - откуда бы еще.

-Да, все оттуда, меня зовут Фленлип, - представился еще один и подал мне руку, чтобы я перешагнула через ручеек, пересекавший улицу.

Кое-где жители делали забавную вещь - клали поверх двух стен палки, по ним со стен перелезал плющ и накрывал улицу живой крышей. Фленлип показал одно такое тенистое место: за своим домом он сделал пролом в стене, которая отгораживает его дом от тупика, маленькую арку, сверху положил деревянную решетку и пустил по ней плющ. Поставил столик с плетеными креслами и отдыхает там в жару.

-Кстати, - заметил один из жителей потайного мира, - из Театра недавно, по нашим меркам, конечно, попала одна девочка, Лилиана, вы ее, часом, не знаете?

-Конечно, знаю, - ахнула я. - Где она живет?

-Лилиана! - закричали сразу несколько человек. - Иди скорее!

-Пойдемте сюда, через пролом, так быстрее, - сказал Фленлип и потянул меня к арке, выбитой в стене. Улица, на которой стоял домик Лил, была широкой и тенистой. Она жила в домике с красной крышей, рамы на окнах выкрашены белой краской, веселой и яркой. А Лил, услышав, как выкрикивают ее имя, выбежала на порог и радостно улыбнулась, когда я побежала к ней.

Мы сидели с Лил в гостиной ее домика. Лил снова поскучнела, загрустила, она больше не радовалась от того, что и я тут. Думая о чем-то своем, она расставляла на столе красивые фарфоровые чашки, поправила дрова в камине. Приготовив чай, достала вазочки со сладостями и села напротив меня. Уверена, что если бы мы были там, наверху, в ее родном мире, она радовалась бы всему - и вкусностям, и чудесному, тонкому рисунку на фарфоре, и красивым вещам - креслам, подсвечникам, картинам на стенах. Лил никогда не привыкает к хорошему так, чтобы его уже не замечать.

-Послушай, а откуда вы тут все берете? Одежду, еду, всякие вещи?

-Все тут, - невесело вздохнула Лил и открыла по очереди дверцы посудного шкафа, кухонного, платяного и еще одного, с книгами и безделушками.

-Как интересно, - изумилась я, глядя на ряды красивых платьев, шляпок, статуэток, чашечек из тонкого фарфора, запасов муки, копченых окороков, овощей и еще всякой всячины, но, самое главное, книг, ни одна из которых не казалась знакомой.

-Нет, - грустно сказала Лил. - Совсем это неинтересно... я хочу домой...

-Да уж, понимаю, бедняжка... Ты ведь тут почти полгода, можно представить, как же тебе тут все надоело...

-Нет, совсем не полгода, - возразила она, - тут другое время, мне уже объяснили, я тут меньше месяца, это у вас много времени прошло.

Да, наверно, так и есть, раз уж тут живут те, кто пропал, как Фленлип и Оронт, сорок и шестьдесят лет назад...И они выглядят совсем молодыми.

-Ты пыталась выбраться?

-Нет... Как? Когда я проснулась в лазарете, я увидела, что одна из стен исчезла. Я выбежала из кровати, чтобы посмотреть, только разок потрогала ее рукой, и все... Меня как будто затянуло, понимаешь... Я немного очнулась на лестнице, а комнаты уже нет... Так стало страшно, и плакать захотелось... Я спустилась, и тут же лестница исчезла, ее, наверно, убирают потом, когда по ней кто-то спустится вниз...

Тут меня вдруг озарило.

-Послушай, ты - не видишь лестницу, не можешь встать на нее или просто потрогать рукой. А я могу. Но вдруг ты увидишь ее, если мы туда вместе пойдем и я к тому же возьму тебя за руку?

Лил безучастно собирала чашки со стола.

-Давай попробуем, - сказала она тихо и печально, - только не верю я, что это поможет.

И мы тут же пошли к лестнице. Лил провела меня еще одним путем, через несколько проемов, сделанных специально, чтобы не обходить, а попадать с одной жилой улицы на другую как можно удобнее.

Я держала Лил за руку, она шла за мной, опустив глаза в землю. Когда лестница оказалась уже около моих ног, я поднялась на первую ступеньку, потом на вторую и потащила Лил за собой. Она машинально шагнула - и вот она уже в начале лестницы!

-Я стою в воздухе! - изумилась Лил.

-Не в воздухе! Ну, видишь, я была права. Ты можешь выбраться отсюда, и, наверно, все остальные - тоже.

-Тогда надо им сказать, они ведь, бедные, столько лет тут живут. Растанна, получается, ты нас всех спасешь!

И мы слезли с лестницы и побежали в городок. Когда мы рассказали Фленлипу и Оронту, что есть способ выйти отсюда, они немедленно стали собирать остальных, а нам велели ждать на небольшой площади около серой башни. Очень скоро все подошли к нам с Лил. Я думала, они все будут ликовать и кричать от радости. Некоторые, в самом деле, были счастливы и разговаривали друг с другом радостно и возбужденно, но остальные выглядели задумчивыми и озадаченными. Когда все местные жители собрались, Фленлип еще раз, для тех, кто не слышал, рассказал о том, каким образом все могут выйти отсюда и предложил собрать вещи и идти к лестнице.

-Всем нам достаточно четверти часа. Не опаздывайте!

Но тут, одна женщина, ее звали Тафния, громко сказала:

-Неужели мы все уйдем отсюда? И никто не видит, как же это будет ужасно?

-Да почему? - изумился Фленлип.

-А куда мы пойдем? - спросила Тафния сердито и расстроенно. - Ты вернешься к себе домой, твои родные еще живы. Ну, может быть, еще некоторые найдут свой дом и семью, Лилиана, конечно... А мы-то? Где мы будем жить, на что? Ведь ты об этом и не думаешь.

-Да, у нас там нет дома, работы. Зато там - все настоящее, наконец-то, и воздух, и небо, и солнце... Тафния, как ты вообще можешь так говорить? Неужели ты хочешь согласиться на жизнь под этим вот неживым солнцем, с этим всем старым хламом, только чтобы тебя кормили и поили, как ручного кролика?

-А ты знаешь, что такое бедность, голод, холод, болезни? Очень я сомневаюсь, Фленлип. У тебя-то и семья жила в достатке, и в училище тебя кормили и одевали, и тут тебе не приходилось бороться хоть за что-то. А мою семью когда-то из дома выселили, когда мы заплатить не смогли, потому что отец умер, очень я хорошо это помню, и никому мы не были нужны, и еды у нас не было. Потом мама нашла работу на ферме, а знаешь, каково нам было до этого? Рассказать тебе, как...

Тут один за другим заговорили и прочие, кто-то отошел и задумался, кто-то заспорил, началось что-то несуразное и шумное.

Наконец вперед вышел тот, кого я увидела первым в этом месте, человек, одетый в старинную одежду, он и выглядел старше прочих, в волосах кое-где уже виделась седина.

-Милые дамы и досточтимые кавалеры! Выслушайте меня, прошу вас. Я в этом месте дальше всех. У меня-то уж едва ли остался кто-то из родных, мне тоже нельзя надеяться, что тот, настоящий мир, меня встретит приветливо, как долгожданного друга. Но как же я скучаю по всему настоящему - людям, солнцу, небу... Нет, я пойду, и вас прошу - не оставайтесь здесь, в таком странном, неживом, сумасшедшем мире. Уйдемте вместе!

Спор продлился недолго. Тафния и еще две девушки колебались. Остальные очень хотели уйти отсюда, даже те, кто прожил тут долго и знал, что там, наверху, у них ничего и никого нет. Легче всего было решиться тем, кто здесь поженился, все-таки вдвоем не так страшно возвращаться, как в одиночку. В конце концов, Тафния и еще двое сомневающихся тоже решили идти, потому что оставаться здесь втроем им не хотелось.

-Как будем подниматься? - озабоченно спросил Фленлип.

-Давайте я возьму Растанну за руку, ты - меня, и так дальше. Как в сказке о волшебной монетке. Как к ней все прилипали по очереди... Может быть, и нас так получится, - предложила Лил.

-Попробуем, - кивнул Фленлип.

Мы взялись за руки, и я шагнула на лестницу. Фленлип смотрел в пустоту, куда наступила Лил и куда надо было сейчас шагнуть ему, с надеждой и страхом. Он сделал шаг за ней, и радостно обернулся к остальным:

-Все прекрасно! Хватайтесь за руки и за мной!

И вот, один за другим, в воздухе теперь шли по невидимым ступенькам жители этого странного мира. Каждый одной рукой держался за впереди идущего, а вторую подавал идущему следом. Хорошо, что лестница была довольно широкой и не крутой.

Они вылезали один за другим, осматривались и узнавали больничную комнату (почти все тут побывали когда-то или заходили к друзьям), вид за окном. Только самые давние пленники Театра почти ничего не вспоминали. Все прибывшие и осмотревшиеся громко переговаривались, что-то кричали, смеялись, плакали... Госпожа Ташшим прибежала на этот шум, увидела непонятно откуда появившуюся толпу народа и остолбенела у дверей. Даже ругаться не могла от изумления. Пришедшие заглядывали в окна, усаживались на мою кровать, скидывали с плеч узелки с прихваченными вещами.

Наконец, последний выбрался наружу, и почти сразу свет из проема погас, и проем закрылся. А тут неожиданно по комнате разлетелась разноцветная пыль, сначала я не поняла, что это и откуда, а потом стало ясно - это вещи, захваченные из Подземелья, рассыпались, сначала радужным прахом, потом он стал бесцветно-прозрачным, а потом, я только успела поймать в руку горсточку, как и совсем исчез, а в воздухе и в руке осталась только пустота. Госпожа Ташшим побежала за консьержами, потом вызвали госпожу Фарриста, словом, еще несколько часов бывшим пленникам и мне надо было рассказывать, что и как произошло. Нас повели в кабинет начальницы училища, там мы еще раз все объяснили. Послали за родителями Лил и Ульсы, начали прикидывать, кого из родственников прочих можно найти. Уже забрезжил рассвет, я сидела на диване и засыпала. То и дело меня вырывали из сна громкие разговоры, возгласы, потом я снова проваливалась куда-то, мне снилась радужная пыль, поросшие мхом статуи и лестница в какое-то темное и безнадежно-тоскливое место.

Утром я проснулась снова в больничной комнате. Я вспомнила, как меня отвела госпожа Ширх, уже под утро. Пришла госпожа Ташшим, и я начала ее расспрашивать, куда делись все пришедшие. Оказалось, их разместили временно в нескольких помещениях в актерском флигеле, кроме Лил, Ульсы и еще двух или трех, у кого нашлись родные. Ну, а днем сестра принесла еще одно известие: флигель Училища закрывают, всех временно распускают по домам. Таково было распоряжение директора Театра, хотя госпожа Фарриста возражала. Сестра посматривала на меня с опаской, и стало понятно, что теперь мне много еще раз придется рассказывать о Подземном Городе. Госпожа Ташшим помогла мне собрать вещи: те, кому некуда идти, пока что тоже должны переместиться в актерский корпус.

-А с Училищем что теперь станет?

-Не знаю, - буркнула сестра. - Как решат... Говорят, директор Театра хочет совсем снести.

-Снести?- я поразилась. Два флигеля - как два крыла... это как сбить крылья у химер над главным входом. Но нет, не это поразило... поразило, что директор Театра решил вот так... что мы, ученики и актеры, так много значим... вообще что-то значим... раз он сносит такое огромное здание - наш флигель, чтобы никто отсюда больше не пропадал...

В тот день никто не приходил ко мне, кроме сестры, ну еще секретарь начальницы училища, она еще раз обо всем расспросила, кое-что записала, смотрела немного недоверчиво, но это можно понять - ее ведь не было ночью, она не видела тех, кто вышел из глубины, из таинственного Подземелья. Больше в этот день не приходил никто, и я дочитывала "Узницу", а за окном лиловели грустные весенние сумерки.

А назавтра ко мне поднялись Стелла и Лил. Они попросили в какой-то актерской комнате пару стульев и сели около моей кровати.

- Сколько я ни думала о тех учениках, которые пропали, но такое мне бы и в голову не пришло, - заявила Стелла.

Лил только кивала в ответ и улыбалась удивленной и счастливой улыбкой.

-Странно все же, что он тебя выпустил... - задумчиво сказала Стелла.

-Кто - он?

-Ну, не знаю... Или они, - сказала Стелла. - Все-таки есть в этом что-то такое... эльфийское...

Хотя слышать снова об эльфийском злом колдовстве совсем не хотелось, я ничего не сказала, потому что теперь мне и самой так казалось, да и что можно тут было еще подумать. Мне даже думалось, что Марн, за то, что его выгнали из Тиеренны, как-то так заколдовал Театр, и у Театра появилось Подземелье, которое утаскивало пленников к себе, в свой странный мир. Я так это место определяло - Подземелье - хотя вряд ли можно точно определить, где именно оно находится.

Один раз пришел Дорхолм, принес кулек ярких разноцветных леденцов, он записал мне свой адрес и просил, чтобы я ему изредка хотя бы писала. Я обещала.

-Ты уедешь, но ведь мы будем дружить, как и сейчас? - спросил он с надеждой.

Кто знает... Я еще никогда не дружила вот так, издалека. Сказать ему это я не могла, но и обманывать, обещать то, в чем сама не уверена - тоже.

-Я буду тебе обязательно писать, - повторила еще раз.

Глава 20

Через три дня приехал отец. Он быстрым шагом вошел в мою комнату и остановился около моей постели. Я не успела поздороваться, как он сказал:

-Ну, я поговорил с начальницей училища. Тебя отпускают, собираемся и уезжаем!

Это было чудесно, радостно и немного страшно. Значит, у меня будет семья, настоящий дом... А все, что было в Тиеренне - окончено. Конечно, я буду писать и Лил, и Стелле, и Дорхолму, а в Фарлайне, наверно, появятся новые знакомые и, может быть, друзья... И Театра больше не будет.

Вещей было немного, книги я вернула Тийне и в библиотеку, одежду - кастелянше, а она отдала мне мое старое платье и плащ. Все было ужасно коротко, пахло пылью и каким-то средством от моли. В старые ботинки я втиснула ногу еле-еле. Отец обещал мне купить одежду и новые ботинки в первом же магазине.

Он нанял экипаж, и я, опираясь на его руку, забралась внутрь, последний раз посмотрела на Театр, и вот дверь захлопнулась и экипаж, качнувшись, поехал, как корабль, пересекающий городское море вместе с домами, каретами, повозками... плывущий в неизвестное...

В магазине на меня посмотрели свысока, а на отца - с уважением и почтительностью, ведь он был одет довольно щегольски. Отец ни обращал внимания ни на почтительные, ни на удивленные взгляды (удивленные - оттого, что я около него выглядела совсем обносившейся и заброшенной). Он велел принести дорожные и домашние платья, несколько плащей - с теплой подкладкой и без подкладки. Мы купили платья, два плаща, капор. В другом магазине - высокие и удобные ботинки. Отец был ими недоволен:

-Кожа жестковата, впрочем, на первое время сойдет. Дома закажем тебе хорошую обувь и платья понаряднее.

Отец меня не расспрашивал ни о каких приключениях, пока мы собирались и когда ехали в гостиницу. В гостинице он посадил меня в кресло у камина и позвонил слуге, чтобы принесли обед. Чайник начал насвистывать над огнем какую-то уютную мелодию.

И вот за чаем я обо всем и рассказала, как увидела ночью свет и лестницу, спустилась в Подземелье и там нашла всех пропавших. А потом - о нашем со Стеллой расследовании и списке и о нашем с ней и Райнелем тайном союзе. Отец слушал, иногда спрашивая или уточняя что-то. Он нахмурился, когда я описывала, как ходила по мертвому городу, разглядывала тамошние дома и прочее.

-Как же ты так вот решилась - взять и отправиться, неизвестно куда, в место, явно колдовское и опасное? - он покачал головой сердито и удивленно. - Я бы и предположить не мог, что ты на такое способна.

Мне совсем не хотелось, чтобы отец рассердился, было бы обидно, если бы он отругал меня, тем более, что я еще его не так уж хорошо знала и совсем не чувствовала, что он действительно имеет право меня ругать. С другой стороны, приятно, что он удивился - наверно, он считал меня всего-навсего тихой девочкой, а тут - такое приключение.

-Понимаешь, ты, конечно, прав, но ведь всегда все было хорошо, ничего такого не случалось...

-Что значит - всегда? - отец выглядел очень встревоженным. - Куда ты еще ходила?

-Видишь ли... Ночью, это было еще осенью, я проснулась и никак не могла заснуть, и еще очень хотелось пить. Я вышла в коридор, по полу гулял сквозняк, но не такой, как обычно, а как будто он был ветром и вырвался из никому неизвестной, но прекрасной страны, а потом превратился в настощий ветер, и он был весенний, даже пахнул весной, хотя, я посмотрела нарочно, за окном висел туман и шел мелкий дождь. Но никакого зла или опасности не чувствовалось, тут я была уверена. Я увидела свет, такой, какого никогда бы не могла представить, и не от свечи, и не от газового рожка... Я почувствовала, что он совершенно мирный и неопасный, и тогда решила пойти и посмотреть...

Тут я рассказала о том, как спускалась три раза по коридору, как видела балет, оперу и еще один совершенно непонятный спектакль, его я попробовала описать как могла подробно, но немного запуталась. И, поскольку отец слушал молча, очень внимательно, рассказала и о том, как я решила научиться танцевать по-своему, потому что есть многое, очень важное, подспудное и дивное, и это я не умею выразить словами, а могу только иначе, например, танцем.

Я договорила и, не зная, что добавить, взяла еще одно пирожное и отпила чаю. Отец помолчал какое-то время.

-Как опрометчиво! Что ж, теперь тебя ругать уже поздно... И все же, скажу тебе, никогда больше не иди - за непонятным светом, в какие-то провалы, в коридоры, не существующие в другое время.

-Но я ведь точно чувствовала... Просто не могу это объяснить...

-И не надо объяснять, я все отлично понял. Видишь ли, я не ругаю тебя за твои поступки... на мой взгляд, беспечные и безрассудные. Как у нас говорят, "первым доплыть, хоть на корабле, хоть на бревне".

-А в Анларде похожая пословица: "Если кораблю суждено утонуть, то и в ручье утонет".

-Хм... это немного о другом... ну ладно... Ты не только уцелела, но еще и приобрела великое сокровище - не каждый понимает, есть ли ему что сказать людям, о чем... и тем более - как. Все, или почти все, часто ощущают нечто, более высокое, чем наша обыденная жизнь, какую-то тоску, неопределимый, но манящий свет... Правда, скажу тебе, что и узнала ты об этом столь необычным способом, что, в самом деле, не знаешь, чему больше радоваться - что ты так много поняла о мире и о себе самой, или что ты выбралась живой и невредимой.

-То есть что не погибла и не осталась в Подземелье?

-И это. Но бывает и худшее.

-Как это? - удивилась я. - Хуже, чем погибнуть?

-Да. Ты даже не подумала о такой очевидной вещи: есть силы, которые меняют душу, не убивают, но омертвляют, перековеркивают, выворачивают наизнанку.

-Я ведь говорю, все было неопасным, добрым, это можно было сразу угадать.

-Это вообще нельзя угадать, если хочешь знать. Одних прельстило бы нечто темное, зловещее, мрачное, может, даже явно злое и уродливое. Других - прекрасное, светоносное, чистое, но ведь это вполне может оказаться внешним, как бы декорацией. Ты же целый год при Театре жила, можешь это понять. Для того, чтобы разобраться, где настоящее добро, а где - нечто ложное, притворное, заманивающее, опыт нужен.

-Я ни о чем таком не читала никогда, - сказала я. И подумала, что, если бы мама говорила со мной о всяких таких вот чародейных вещах, меня труднее было бы обмануть. Мне стало одновременно и досадно, что мама только запрещала мне думать о всяком волшебстве, а о настоящих опасностях и не сказала ничего, и стыдно, что я так думаю сейчас о ней.

-Читать, безусловно, надо, но ведь это не чтением делается... я имею в виду, как опыт приобретается. Прислушиваться к себе, уворачиваться от нападений, когда нечто неизвестное будет пытаться дотянуться до тебя и обмануть. Читать, конечно, тоже.

-Но, в конце концов, получается, что все это на пользу, то есть, все-таки, было добром?

-Если судить по тому "странному спектаклю", и еще по тому, что нечто в вашем Театре похищало детей, я бы не назвал это добром. Может быть, не то, чтобы злом до самого дна, но сложности этого... этой сущности, не могу понять, и хотя она не принесла тебе вреда, это не делает ее светлой, благотворной и неопасной.

-Но что же это за сущность? Как ты думаешь? Мы со Стеллой долго собирали разные истории, сведения... Но толком ничего не поняли. Я долго думала, несколько ночей подряд, и теперь я уверена, что все это делает Театр, - я посмотрела на отца, не усмехнется ли он, когда это услышит, но он молча слушал. - Театр, на самом деле, не просто дом, а живое существо, он придумывает спектакли, в них играют призраки, у него есть свой город, где-то не то под землей, не то еще в каком-то волшебном месте. Я только не понимаю, зачем он заманивает туда людей, и еще не понимаю, как он делает этих... актеров-призраков. Как ты думаешь, так может быть? Вообще, мне всегда казалось, что все вещи, и дома тоже, они почти живые. Не как мы, но как-то по своему...

Тут я рассказала о том, как мы с Гилассой играли раньше и угадывали истории домом и предметов.

Отец понимающе кивнул, потом подошел к своей дорожной сумке и вытянул из нее лист.

- Есть одна книга, я ищу ее и переписываюсь со многими библиофилами, вот послушай ее название. Не ты одна любопытствуешь о таких вещах: "Рассуждения о местности, выстроенных на ней жилищах или прочих зданиях, о волшебной силе, присущей иным местам, о том, как выискивать следы злого или доброго колдовства и избавляться от призраков, привидений, дурных снов, болезней и обманных видений, насылаемых землей, домом или каким другим чародейством, и в добавление к этому способы нахождения проклятых предметов, или незаколдованных, но опасных вещей, кои сохраняют в продолжение немало времени отпечаток случайного колдовства, хворь насылающие, а равно и видения, ужасы ночные..." И там еще полстраницы.

-И все это - одно заглавие?! Еще бы чуть подлиннее, и книгу можно было бы и не читать!

-Да, тогда любили все дать обстоятельно, ничего не упуская.

-Это такая важная книжка, поэтому ты ее ищешь?

-Ну, в общем, да, то есть сама-то эта книга есть у меня в библиотеке, а я ищу первое издание, там чудные старинные картинки и древнефарлайнский шрифт. Но к чему это я все говорю. Когда-то и я много думал о таких делах... Да и сейчас тоже случается... допустим, в дороге, встречал я часто весьма неприятные вещи: странный какой-нибудь дом, или опасный и явно колдовской предмет, хотя на вид - ничего такого, или вдруг ночные кошмары, тягостные ощущения - страх, тоска... когда ничего подобного совсем не ждешь.

-И что ты думаешь о таких вещах сейчас?

-Есть довольно сложная теория. Видишь ли, иногда происходят разные события в том или ином доме, в той или иной местности. Мы можем даже объяснить какое-либо событие или явление, и от этого они кажутся нам последовательными, объяснимыми, то есть как будто бы показывают, что здесь действует некое разумное существо. Тем не менее, это не так. Ни место, ни здание, ни предмет, безусловно, не обладает ни разумом, ни душой, все это влияние чьего-то колдовства, или след чьих-то чувств и мыслей. Допустим, ты входишь в дом и понимаешь, что в там некогда случилось несчастье... А уж вещи! Некоторые, уж не знаю почему, прямо-таки впитывают чужие ощущение, эмоции, не говоря о волшебстве. Берешь такую вещь в руки - она вся как будто пропиталась чужой жизнью, ладно бы еще, если доброй, но ведь нет.

Я помолчала, задумавшись и стараясь примерить слова отца к тому, что знала о Театре.

-То есть, надо узнать, что было на том месте, где построили Театр? Ну, и всякие обстоятельства, конечно... Кстати, а у вас в Фарлайне известен такой архитектор - Марн?

Отец страшно изумился:

-Конечно, известен. А откуда ты о нем слышала?

-Так, совсем немного, почти ничего не знаю. Когда мы, в нашем тайном обществе, пытались побольше выяснить о Театре, то узнали, что Марн был первым архитектором Театра, потом уже строили другие... Еще, говорят, он создал какой-то театр у вас...

-Да, было такое. И все же удивительно, что тебя он интересует.

-Почему удивительно? И что за театр, ты там был?

-Театр - это... Нет, пожалуй, я ничего пока не расскажу, это тебе будет сюрприз. Мы туда сходим потом, сама все увидишь. А удивительно потому, что, во-первых, я думал, кроме Фарлайна он никому не известен, а, во-вторых, он в какой-то мере наш родственник. Его младший брат наш прапра... может, еще раз два-три пра- дедушка.

Теперь изумилась и я. Марн - мой дальний родственник!

-Значит, получается, в нашей семье были чародеи?

-Ну почему - были... - несколько смутился отец. - В общем-то, и сейчас... Тебе же мама говорила... Не то, чтобы уж прямо - чародеи, но...

Я вздохнула. Ну да, конечно...

- Но, разумеется, с этим нужно осторожнее, и лучше уж совсем не начинать, - торопливо добавил отец. - Я тебе однажды рассказывал, что в молодости только в этом и видел свое призвание. Теперь - нет.

Тут я решила, наконец, спросить его:

-А почему ты решил отказаться от волшебных сил?

-Есть такая поговорка: "Бери все, что ты хочешь, и отдавай за это то, что потребуют..." Видишь ли, колдовство черпает силу от духов, невидных нам, но расплачиваешься за это частью своей души, своей сути... Поэтому твоя мама была права, что относилась к этому так строго... Но я думаю, что все же нельзя об этом не говорить, иначе ты запросто можешь попасть в ловушку - да так почти что и произошло. И все-таки, почему вдруг тебе стал интересен Затейник?

Я не поняла - о ком отец говорит?

-Марн Затейник, я думал, ты знаешь его прозвище.

-Но почему - Затейник-то?

Мы недоуменно посмотрели друг на друга.

-Я думал, ты знаешь - он придумывал увеселения, фокусы, вот и театр его...

-Папа, ну расскажи, что за театр, я потом увижу и наверняка удивлюсь, а сейчас - хотя бы просто узнаю, что это.

-Да, собственно... Кукольный театр, вот и все, только чародейный.

-Как он устроен?

-Очень большой ящик, его выносят на сцену и открывают, и вот оттуда выходят куклы. Много народу на спектакль не пускают, зал всего на тридцать человек. Сцена поднята, вот на такую высоту, - отец провел рукой на уровне груди, - ну, и куклы разыгрывают спектакль.

-Сами по себе?

-Конечно, сами по себе. Сами придумывают пьесы, уж не знаю как, играют... Классические комедии тоже ценят, всегда штуки три-четыре у них в репертуаре.

-Это Марн их так заколдовал?

-Он их такими сделал, да... Сшил им платья, камзолы, по тогдашней моде, вырезал и раскрасил декорации.

-Я думала, он архитектор.

-Нет, не архитектор... Даже не знаю, как его занятие определить. Затейник, мастер на все руки... А почему ты, собственно, считаешь его архитектором?

-Райнель читал о нем, и в одной книге написано, что Марн строил Театр, ну, понятно, что не сам таскал камни, значит...

-Хм, поищу и я, пожалуй, какие-нибудь местные книги о нем. Наши, изданные в Фарлайне, я давно знаю, а вот здешние легенды... хм... любопытно...

О Театре мы больше не упоминали, я села читать у камина, а отец разбирал какие-то свои записи и писал письма. Вечером, когда пили чай, снова заговорили, но не о загадочной, скрытой от прочих жизни, происходящей где-то в Театре, а о балете и о том, хочу ли я им заниматься в Фарлайне. Отец стал рассуждать о том, что мне надо все же понять, что именно я хочу. Он сказал, что человек, желающий выразить свои чувства и мысли, может найти разные пути для этого, не только танец. И поэтому то, что мне сейчас запрещено танцевать, очень полезно - это время подумать и оценить свои стремления и желания.

Ехать решено было через день, а назавтра с самого утра отец ушел по каким-то делам, велев гостиничному слуге подать мне обед и пообещав не задерживаться надолго. Когда он вернулся, уже лиловели за окном сумерки. Он вытащил из дорожной сумки, захваченной им с собой, разные предметы, как я поняла, старинные и редкие, и несколько книг, тоже старых, корешки были немного потрепаны, буквы заглавий почти стерты.

Разглядывая принесенное, отец рассуждал:

- Странно, что я всегда любил книги, но не как предмет торговли. Интересовался и искусством, но опять же совсем не с торговыми целями. И на войну не рвался никогда, и вот, однако же... Я уже в юности неплохо разбирался в книгах, картинах, музыке, старинных вещах. На войне научился рисковать, не бояться усталости, непогоды и опасности. Теперь вот из всего этого вышло, что я торговец, понимаю и денежную, и истинную цену книги или предмета искусства, хоть древности, хоть редкости... Мне приятнее думать, что я все-таки ближе не к нынешним практичным, мирным и осторожным торговцам, а к тем, которые жили лет двести или триста назад. Они были и купцами, и воинами... Ездили по горным и лесным дорогам, спали под звездами, ели, что удавалось добыть...

-А ты бы хотел жить в то время?

-Не знаю, - отец улыбнулся, немного иронично, но, пожалуй, ирония относилась к нему самому, - покой и жизнь домоседа - это все-таки тоже немалое благо...

Затем он достал еще одну книгу, почти новую.

-Вот что нашел в одной из лавок... "История Королевского Театра", издана шестьдесят лет назад. Думаю, твой друг как раз ее и читал. Я ее по дороге полистал... - отец нашел в книге нужное место, - "В тот год нанят был Марн из Фарлайна, чтобы устроить Его Величеству место для театральных зрелищ"... Видишь, не построить - устроить.

-Да, понимаю, но, с другой стороны, это кажется даже туманнее, чем то, что мы думали вначале...

-Да, тут определенно не о строительстве стен.

Отец скинул сапоги и лег на кровать, поверх покрывала, с "Историей Королевского Театра", а я решила вскипятить нам чайник. Так закончился этот день, а утром мы уже ехали по дороге, ведущей в Фарлайн.

Эпилог

Мы ехали в повозке - не такой, как довелось ехать с мамой, та была открытой и тряской. Нет, сейчас мы путешествуем в дормезе, уютном, довольно просторном, так, что можно было и спать, и ехать полулежа - сиденье немного откидывалось назад. И оно было мягкое, да еще полагалось одеяло на ноги.

В первый день нашего путешествия я еще чувствовала себя с отцом неловко. Хотя мы гуляли с ним по городу весной, и в гостинице его я прожила несколько дней, но там не так было уединенно, и слуги входили... а тут, часами, один на один... Вдруг я не найду тему для разговора - что ж, так и сидеть, молча смотреть друг на друга? Но часа через два я про все эти мысли забыла. Совсем нетрудно с ним было - то говорить, то молчать, то обсуждать разные достопримечательности, которые попадались по пути.

Только мы выехали из столицы, как все вокруг переменилось - ярко-зеленые луга, а по ним от ветра бежали и бежали привольные травяные волны. Я никогда такого не видела, и когда читала раньше в знаменитом стихотворении Аргинта: "Мягкой травы изумрудное море", то думала, что море - просто потому, что травы очень много, а изумрудное - это сказано для красоты. Но нет, оказалось, все именно так. А вдали паслось стадо овец - отсюда они казались игрушечными. Леса шли негустые, прорезанные оврагами, и мне удавалось разглядеть дикий ручей, поблескивающий на глинистом дне, солнечную полянку с тонкими кленами и старым дубом, тень в глубине между сомкнувшимися деревьями.

Отец объяснил, что до Черных гор мы доберемся за неделю, а потом придется ждать, когда появятся попутчики.

-Там опасно? - спросила я. - Зачем нам ждать попутчиков? Неужели фарлайнцы на нас нападут - мы же свои?

-Фарлайнцы - нет, не нападут. Ни на своих, ни на чужих. Между двумя государствами - Тиеренной и Фарлайном - граница проходит после Черных гор. Но сами Черные горы - малообитаемы. Конечно, гномы... Но их рудники далеко отсюда. У Анларда и Аркайны тоже есть некоторые территории в горах - и тоже неблизко. Поэтому всегда находятся лихие люди; впрочем, на путников, едущих с серьезной, вооруженной охраной не нападают, а вот одиночки - да, рискуют. Так что мы наймем охрану. Если попутчики найдутся, дорога обойдется недорого.

Вечером мы остановились в гостинице в одной деревеньке. Отец попросил номер из двух комнат, нам приготовили на ужин мясо и запеченный картофель. Нет, все же это совсем не такое путешествие, как было полтора года назад.

-Возьми хлебец, здесь пекут особенные, добавляют тмин и разные травы, - угощал меня отец. - Ты о чем задумалась?

-Да вот... - я вертела в руках темный прямоугольник хлебца, душистый, пахнущий тмином. - Думаю о нашем с мамой странствии, полтора года назад. Мы шли ранней весной, еще снег лежал, и все время было холодно и хотелось есть...

-Я слишком долго не мог вас найти, - упавшим голосом сказал отец, - если бы я мог раньше...

-Что ты! Я совсем не жалею, что так было, то есть не жалею для себя, а мама...

Отец сочувственно погладил меня по рукаву:

-Не надо о прошлом, все плохое теперь - только воспоминания... Кстати, ты сказала, что о себе не жалеешь, почему?

-Ну, потому что теперь я лучше могу оценить такие простые вещи, как вкусный хлеб, кровать с одеялом и подушкой, а не охапку сена в хлеву... И еще потому, что, мне кажется, от таких испытаний умнеешь... немного, - добавила я, а то получилось очень уж нескромно.

-Это верно. Налить тебе еще чаю?

Отец еще в столице купил мне в дорогу несколько книг - мы выбрали их в небольшой книжной лавке около его гостиницы.

-Боюсь, заскучаешь ты в дороге, - вздохнул он.

Я сомневалась, что смогу в путешествии заскучать, но книги выбирала с удовольствием. И вот вечером, пока отец в своей комнате размышлял о чем-то в кресле перед окном, глядя на темнеющее небо, я пожелала ему спокойной ночи и легла в постель почитать перед сном. А через полчаса погасила свечу (тут не было газовых ламп). Как же хорошо лежать вот так, в темноте, в этой комнате, где пахнет чужими вещами и немного пылью; с тонким дымом догоревшей свечи и пчелиным ароматом воска смешивается ночной, тревожащий душу запах сосновой хвои. И одновременно легко унюхать, что на нижнем этаже, на кухне, жарят мясо и готовят сладкую выпечку. В окне видны верхушки сосен, похожие на темные облака, и ледяные, колючие звезды.

Утром, совсем рано, отец меня разбудил и сказал, что пора собираться - а если уж очень захочется спать, можно подремать по дороге.

Возчик, зевая, залез на козлы, и начал подремывать, свесив голову. Наши вещи, которые вчера занесли в гостиницу, слуги пристроили на прежнее место - за сиденьями. Отец крикнул вознице, что мы готовы, и захлопнул дверцу. Повозка медленно тронулась с места. Погода стояла пасмурная, солнце не выглядывало из-за тускло-серых туч, было зябко. Отец закутал мои ноги дорожным пледом и, достав теплую шаль, предложил набросить на плечи.

-Хочешь позавтракать? - спросил он.

-Пока нет, вот чаю бы...

-Да, сделаем немного позже привал, вскипятим. Пока немного холодного мяса, да вот парного молока купил.

-Нет, не хочу, лучше посплю...

Так мы ехали целый день, один раз остановились и вскипятили чаю, и еще пару раз останавливались немного размять ноги. А потом, наконец, мы доехали до Черных Гор.

Бывают моменты в жизни, когда что-то значительное ты не то, что забываешь, но помнишь нечетко, как будто видишь сквозь колеблющиеся слои тумана. Бывает даже обидно - ты вспоминаешь какое-нибудь замечательное событие, а по-настоящему вспомнить и не можешь, потому что по-настоящему, это если не просто видишь картинку, даже подробную и яркую, нет, к тебе возвращается то, что ты чувствовал в тот момент, ты почти ощущаешь запахи, слышишь звуки.

А иное, хоть и не такое важное, оно как раз и вспоминается, полностью, как будто снова переживаешь... Мы не нашли постоялого двора и заночевали в повозке. Тронулись, едва рассвело, дорога была широкая и спокойная, возчик не мог бы ни опрокинуть повозку, ни сбиться с пути.

И вот отец разбудил меня и сказал, что мы доехали до Черных Гор. Даже через два дня я помнила это до мельчайшей черточки, и, наверно, буду помнить всю жизнь. Холодно, на всем - серый предутренний свет. Мы спали в повозке полулежа, и у меня затекла шея, немного хотелось есть. Я подтянула плед повыше, потому что совсем замерзла, и выглянула в окно. Справа были горы, и дорога огибала их, черные громадины возвышались и рядом, и где-то впереди, слева была пропасть.

-Давай остановим повозку? Немного пройдемся, - предложил отец.

Мы вышли. Ноги затекли, и вылезать из повозки было трудно. И почему-то я помню это, и то, что на колесе прилипла соломинка, и то, что лошадь фыркнула и потрясла головой. Где-то крикнула птица, а потом я увидела ее - она распластала громадные темные крылья и медленно парила над острыми скальными выступали, очень далеко от нас.

Внизу, так далеко, что страшно было смотреть, росли кустарники, лежали большие, отколовшиеся когда от вершины горы камни, блестело бесцветное озерцо. Совсем далеко отсюда, там, откуда мы ехали, стояли крохотные домики, в которых жили такие же крохотные люди, и они не знали, что мы смотрим на них с горы.

Отец вытащил плед и накинул мне на плечи. Справа, на вершине одной из гор, стоял замок. Черный, кряжистый, неприступный. Не такое ли чувство было у Корабельщика, когда он видел чужие созвездья на чужом небе? Чувство перехода... провала в иную плоскость, иной излом реальности... Утренний воздух был безмятежно свеж и чист, все вокруг - ново и незнакомо. И, если бы мой разум не принял еще раньше то, что теперь начинается для меня другая жизнь, то сейчас бы новизна неизвестного мира захлестнула душу до дна...

Потом мы зашли в повозку, я думала, что едва ли смогу уснуть, и вспоминала свое ощущение, и бледное утреннее небо, и черную стену, поднимающуюся в небо, и орлов. Потом все же меня сморило от тряски и однообразного скрипа колес, мне снились горы, чаша гор, окружавшая долину, и я в этой чаше, как в двух великаньих ладонях. Отец разбудил меня уже около одиннадцати, потянув за рукав:

-Пора завтракать.

Пока я спала, он читал книгу о Театре. Когда мы сели завтракать, отец заложил страницу уже где-то ближе к концу - видно, чтение оказалось интересным. Мы расстелили большие салфетки на коленях, и за едой отец поделился тем, что вычитал из книги.

-Мы правильно установили, что "устроить" - значит, создать, причем тут имелась в виду не обстановка, не декорации, не контракты актеров или подбор репертуар, а иное. В "Истории Театра" не говорится подробно, я нашел только... - отец поискал нужное место в книге. - "Король много часов проводил с Марном, и тот поведал Его Величеству, каков должен быть совершенный театр и совершенные актеры. Его Величество доверились чародею, впрочем, через самое короткое время козни фарлайнского бродяги были разоблачены, да не перейдет фарлайнская сквернь и в наше доброе государство, и Марна изгнали, как и следует поступать со всяким чародеем".

-Значит, они считали, что Марн хотел колдовать?

-Да я, в общем-то, тоже думаю, что Марн хотел колдовать. Ему удалось убедить короля в безобидности и безвредности его волшебства, но только на время.

-Выходит, Марн и заколдовал Театр? Ну, в отместку, что его выгнали?

-Да нет, ты не поняла, Марн изначально хотел, чтобы в Театре делалось волшебством. Мне кажется, вот в чем его замысел: он попробовал, поэкспериментировал у нас, в Фарлайне, на кукольном театре, а затем решил... хм... изменить масштаб. Понимаешь? Совершенный Театр, совершенные актеры... Призраки! Они сами должны были ставить спектакли, разыгрывать их, а Театр был бы неким режиссером, что ли, по его задумке...

-А декорации?

-Ну, ты же их видела, на тех представлениях ночью. По Марновым планам Театр стал бы, заодно, и художником, и оркестром - отличная экономия!

-Почему же Марна выгнали?

-Это было чересчур для Тиеренны, совсем чересчур. Призрачные актеры, Театр-режиссер. Нет, это бы всех шокировало, пугало... Или приучило к мысли, что волшебство - может быть, до определенной черты, милым, простым и полезным, и заставило бы относиться к Фарлайну более доброжелательно. Это, видимо, тогда не устраивало дипломатов и военных. А, быть может, и тех, кто уже мечтал о том, как будет пристраивать своих друзей и знакомых на разные театральные должности - ну, кто теперь узнает, какие соображения, важные, государственные, или, наоборот, мелкие, корыстные, были в головах у тех людей, которые интриговали против Затейника, - отец отложил книгу и принялся складывать в корзину хлеб, окорок и сыр, оставшиеся от завтрака. Пока отец убирал остатки еды, я сложила салфетки и кинула их в сумку к дорожным припасам.

Мы забрались в дормез, и я спросила у отца:

-Но тогда я не понимаю. Получается, что они были правы? Те, кто прогнал Марна?

-Почему? - удивился он.

-Так ведь он и правда сделал злое дело, призраки, конечно, безопасные, и поют, и танцуют великолепно. Но Театр-то! Откуда взялся тот мертвый город, почему люди пропадали? Значит, это дело Марна?

-Нет, не сказал бы... С одной стороны, кто знает, правы они или нет, его противники... Я не думаю, что он хотел специально сотворить такую западню. С другой стороны, мне отчего-то кажется, Марн опрометчиво понадеялся, что сможет заставить Театр придумывать пьесы, создавать и уничтожать призрачных актеров, и все это будет таким же веселым ярмарочным волшебством, как его Кукольный Домик. Кроме того, ему не дали закончить его дело, а раз так, то кто знает, что он оставил бы, что изменил в своей идее. Но, если вдуматься, какая мысль! Совершенный Театр, это надо же! Тут, пожалуй, и тоже ловушка - ничего в этом мире не бывает совершенным, никогда...

-Марн не додумал до конца то, что хотел сделать?

-Да, скорее всего. Возможно, хотел поэкспериментировать... Можно, пожалуй, понять тех, кто возмутился - такое огромное здание и всего лишь для каких-то, с их точки зрения шарлатанских, экспериментов.

-Там еще написано, что Марн приходил на строительство по ночам, когда ему запретили занимать театральными делами, но из страны еще не выслали.

-Я считаю, что знаю, зачем Затейник приходил по ночам: он надеялся или убрать свое колдовство, или как-то нейтрализовать его, он ведь понимал, как и все чародеи, что любое неоконченное волшебство опасно.

-Почему опасно?

-Как недостроенный дом. Кирпичи не закреплены раствором, дождь заливает в окна, на лестницах ступеньки не прибиты. Вот так же бывает в том месте или с той вещью, над которой производились какие-либо чародейные действия, но не завершили их - все неустойчиво, оставлено на произвол непонятных закономерностей.

Отец высунул голову из окна, потом поглядел на часы:

- Через пару часов доедем до гостиницы. И там будем искать охрану для сопровождения и попутчиков... А с Театром, вероятнее всего, случилось вот что - Марн оживил его, но толком не выучил, и Театр не понимал, что положено делать, создавал своих призраков, развеивал их, ставил представления.

-Но потом почему-то стал злым, ну, частично, и сделал себе Подземелье-западню. Ведь могло так быть?

-Ты не учитываешь то, о чем я тебе раньше говорил. Место или вещь не может быть разумной, быть доброй или злой... Правда, Марн именно и хотел сотворить некую сущность, практически разумную, хотя не представляю, как он мог это сделать... С другой стороны, с кукольным театром у него это отчасти получилось... И вот еще что любопытно. Как ты думаешь, что было раньше на том месте, на котором надо было "устроить" Театр? - отец задернул занавеску, чтобы солнце не било в лицо.

-Это-то я знаю, это место называлось - Речная площадь, потом ее назвали Королевской, из-за Королевского Театра.

-Ну, правильно, Речная площадь, но что на ней было?

-Что?

-Эшафот. А такие места, как ты понимаешь, никогда не меняют полностью свою суть. Едва ли Марну сказали о том, что Театр должны строить на месте казней. В общем, думаю, все более-менее понятно, что произошло с Театром и почему. То есть не буду утверждать, но, пожалуй, я эту загадку разгадал. Думаю, дело происходило так, - отец прикрыл глаза и заговорил медленно, словно всматриваясь в далекие-далекие времена. - Когда-то, недалеко от центра города, была малолюдная, продуваемая речным ветром площадь. Я себе представляю бессолнечную, неуютную местность, деревянные дома с черными, как будто отсыревшими стенами, равнодушный и холодный ветер. Может быть, это все фантазии, но я уверен, что-то зловещее было в редких голых деревьях, грязных камнях вокруг страшного помоста. Прохожие ускоряли шаг и прятали лица в воротники, им казалось - от холода, а на самом деле - чтобы не соприкасаться с воздухом, в котором растворились страх, бессилие, отчаяние и злоба. Глубоко под землей билось сердце этого места - неразумное, неживое, но пульсирующее темным злом...

Я поплотнее завернулась в плащ. Мне так ясно представилась давняя, безлюдная Речная площадь, что тоже захотелось поскорее миновать ее, спрятав лицо в воротник.

-...Затем эшафот снесли. Старые, сбитые и грязные камни выворотили из земли и вывезли. Город рос, деревянные разваливающиеся домишки снесли, построили высокие, каменные, в три-четыре этажа. Заложили фундамент Театра. Казалось, если наполнить пространство огнями, шорохом шагов и стуком колес экипажей, музыкой и сказочными декорациями, то шум праздника заглушит и страх, и проникающее в душу с каждым вздохом ветра ощущение опасности. И вот первые кирпичи уже привезены, работы идут вовсю, и тогда сюда приходит Марн. У него отличное настроение, множество идей и неутолимое желание праздника. И никаких сомнений в своих силах - до этого у него все выходило прекрасно, правда, его затеи раньше не были столь масштабными, но от этого Марну только интереснее. Он усовершенствует заклинания, которые применял для кукольного театра. Он придумывает, меняет, экспериментирует, он здесь каждый день, ходит по периметру строящегося Театра, мешает рабочим, однажды его чуть не зашиб незакрепленный кирпич, который свалился со стены. Но Марн просто отряхивает плащ и шляпу и продолжает свое дело. Он все забывает за этой захватывающей работой, и все ему нипочем. Одно за другим заклинания создаются вместе со стенами - как будто они цементируют кирпичи, замешиваются с раствором, проникают в фундамент.

-А какие заклинания?

-Некоторые даже представить себе не могу, но я ведь никогда не пытался сделать ничего подобного. Что это может быть... Какое-нибудь чародейство, превращающее чужие чувства и мысли в призрачных людей, высматривающее, что происходит в мире интересненького... или страшненького... Марн ведь делал не кукольных театр для детей. Одним словом, тут было создание некой сущности, умеющей творить осознанные образы, картины, целые пьесы...

-Все-таки, неужели Марн не подумал, что из всего этого может выйти? Ничего не опасался? Откуда он мог знать - вдруг Театр творил бы своих призраков беспрерывно, а они бы разбегались потом по всему городу?

-Ну, с одной стороны, всего нельзя предвидеть. К тому же, совершенно уверен - призраки всегда, с самого начала, были заперты в стенах Театра. А, с другой стороны, ему, Марну, тогда было-то всего лет двадцать пять - двадцать семь. Помню себя в том возрасте - вроде уже не мальчишка, а все равно... молодость, как брага, в крови бродит, и ветер в голове...

-Такой молодой?

-Ну да, что ты так удивляешься? Ты считала - седой мудрый волшебник? Какое там...

Мы помолчали какое-то время, размышляя о Театре, Марне и всей этой истории. Неожиданно повозку тряхнуло, и она, проехав еще немного, остановилась.

-Гостиница! - объявил возчик.

Двухэтажное, кряжистое здание, довольно грубо выстроенное, как будто составленное из кое-как обтесанных глыб. Мы вытащили вещи, местные слуги помогали нам, и отец нанял комнату на первом этаже, чтобы мне не подниматься по лестнице. Разместившись, отправились в общий зал, где горел камин, стояли накрытые чистыми скатертями столы и сидели несколько человек. Точнее, я решила, что это люди, потому что привыкла в Тиеренне - эльфы там встречаются крайне редко, не говоря о троллях и гоблинах. Когда пригляделась, поняла, что из пятерых в этом зале человек только один. Еще один - гном, он читал газету и пил чай, прочие эльфы. На стенах висели картины - горы, водопады, охота и портрет хозяина гостиницы. Отец заказал обед и сел около камина - поговорить с путешествующими. Хозяин гостиницы принес мне воды, какие-то плокие сухие хлебцы, тонкие полоски сушеного мяса. Через несколько минут отец с довольным видом подошел к нашему столику.

-Едем завтра. Охрана уже готова, ждали, не присоединится ли кто. Будет три повозки, пять человек охраны - думаю, доедем благополучно.

Хорошо, что не придется тут ждать долго, потому что скучно было бы все время сидеть в комнате, а гулять тут негде. Отец вечером предложил погулять, и выяснилось, что надо или просто идти по дороге (от Фарлайна или к Фарлайну), или ходить на небольшой площадке перед гостиницей. А позади гостиницы был скотный дворик, с птицами, поросятами и овцами.

На другой день с утра отправились дальше, небольшим караваном из трех повозок. И снова заговорили о Театре.

- Все-таки, Театр - он, получается, в какой-то мере живой? - спросила я.

Отец отрицательно покачал головой, а потом объяснил, что бывают такие вещи или здания, которые все же нельзя окончательно определить, как живые или не неживые. Он мне напомнил один детский стишок (который я любила, хотя он и заставлял меня тосковать по чему-то, непонятному, чародейному и притягательному, как лунный свет, необъяснимому). Это стихотворение о каменном великане, он то ли спит, то ли притворяется; великан - каменный, но борода у него - живая трава, а сам он как будто дышит. А я вспомнила сказку о заколдованных часах, которые спасли однажды двух детей от злой мачехи, да и потом помогали - начинали бить в опасный момент. Отец кивнул и сказал, что, видимо, и с Театром -нечто в этом же роде.

-Однако тут ведь вот еще в чем дело, - заметил отец. - То, что Театр иногда, глубокой ночью, разыгрывал представления, это одно. Никому во вред это неоконченное волшебство не пошло. Но само это место... Абсолютно уверен, Затейник не знал, что король приказал застроить место казней. А оно, место это, никуда не делось, как ты понимаешь. И продолжало прежнее полуживое, полуразумное существование. Его волшебство смешивалось с волшебством Театра. Одно подпитывалось от другого...

Мы ехали среди гор, и с одной стороны в окне я видела только ясную синеву, как будто мы ехали прямо по небу, а с другой были горы, и ничего больше, и если смотреть, отвернувшись от окна, то казалось, что мы - в безнадежном каменном колодце.

-Понятно, - сказала я, немного помолчав, - как и почему появлялись призраки и устраивались представления. Все было так специально заколдовано. Но Подземелье? И почему пропадали дети?

- Собственно, я почти никогда не читал ни о чем подобном. У меня появилась одна теория... Помнишь, мы говорили о лунатиках?

-И о друге Райнеля? Конечно, помню.

-Райнель говорил тебе, что сознание человека похоже на дом, в котором есть нечто тайное, запрятанное, и оно живет в подвале, есть верхние этажи - для гостей. Абсолютно согласен. Но нельзя ли сделать обратное и сравнить дом с человеческим сознанием? Внизу - потаенное место, вроде подвала, даже если на самом деле подвал в этом доме не копали. Часть этажей - его душа. А еще некая часть пространства - то высшее, лучшее, что есть и в человеке. У человека - мечты, творческие замыслы... У Театра - его представления. Это его творчество, в дополнение к обычной, дневной жизни. Вот так, полагаю, и появилось Подземелье.

-Неужели Марн мог нарочно, для чего-то сделать такую ловушку? Не понимаю и не верю, - сказала я.

-Я тоже не считаю, что нарочно. Да и вообще думаю, что никакой ловушки он не делал. Оно, пожалуй, само сделалось... Самое большее, что Марн мог бы придумать, это некое хранилище, хотя я не уверен, только предполагаю... Должно было быть место, куда Театр бы убирал ненужные декорации, там "дозревали" бы недоделанные пьесы. Но это я так думаю, а кто знает...

-Но все-таки непонятно, если Марн не хотел ничего плохого, зачем тогда приходил по ночам? Может, он все же сотворил какое-то злое волшебство, из мести, что его выгнали и не поверили ему? И от это получился мертвый город вместо простой кладовой?

-Мертвый город, мертвый город... Я попытаюсь объяснить, хотя не полностью уверен сам. Один ученый, Валригг, - он исследовал заколдованные здания - вывел две важные закономерности. Во-первых, вещь, дом или место, где применялось волшебство, продолжает изменяться, причем последующие изменения происходят неуправляемо и не совпадают с желаемым результатом.

-Как это?

-Да самым простым образом - ты хочешь одного, а выходит совершенно иное. Для примера: некто берет старинный учебник и заколдовывает его так, чтобы школьник или студент запоминал как можно быстрее и основательнее. Я, кстати, так пробовал в свое время... Так вот, сначала все идет, как хотелось бы волшебнику,он читает и все легко запоминается, ни одного темного и сложного места. Дальше происходит нечто непонятное, причем всегда - разное. Безусловно лишь то, что заклинание, наложенное на книгу, начинает действовать иначе, нежели предполагалось. Например, прочтенное запоминается все легче и легче, зато и забывается почти мгновенно. Или запоминается так навязчиво, что начинается сниться, даже наяву не можешь отвязаться, все вертится в голове одно и то же. У моего друга (а у него на редкость скверная память, и это заклинание он использовал часто) однажды книга вдруг проросла молодой травой... Вывести не получилось, а учебник был библиотечный, можешь себе представить скандал. Впрочем, в юности он был такой недотепа.

-А сейчас?

-Ну, сейчас - известный ученый... Очень ему тогда стало интересно, в чем же он ошибся, принялся выводить формулы, стал читать учебники для старших классов. Ну, и еще один плюс от этой истории - у него появился замечательный ученый кролик. То есть, сперва кролик был обычный, но затем мой друг принялся ему скармливать книжную траву - надо было ее куда-то девать - и тот отлично выучился разным фокусам. Так... однако я отвлекся от Театра. Со зданиями этот закон проявляется еще необычнее. Ты знаешь о всяких проклятых домах... домах с историями...

-Да, конечно.

-Ну вот, там тоже было совершено волшебство, а дальше пошли непредсказуемые изменения. А, во-вторых, мера одушевленности (это тоже Валригга термин, сейчас объясню тебе) зависит от того, насколько сильно волшебство соотносится с человеческой душой и разумом. Очень много спорили о его теориях, но сейчас признаю практически все - гений... когда я его в юности читал, как будто побывал в незнакомой стране - только впитывать, вникать и удивляться... Итак, одушевленность... Этим словом обозначают сходство волшебства с тем, что понятно нашим чувствам и разуму. Это не настоящая одушевленность, всего лишь условное обозначение. Соответственно, чем больше волшебник вкладывает человеческого в свое заклинание, тем больше мера одушевленности.

-Например, если бы кто-нибудь решил заколдовать дом так, чтобы он всех пугал, насылал кошмары и непонятные страхи - это было бы одушевленностью?

-Да, конечно, но вот, например, есть у чародейский небесный глобус - так называется один из экспонатов у нас в фарлайнианской обсерватории, там видно движение планет, вспышки звезд... Изредка что-то сбивается, и происходит то, чего никто не может понять - вдруг исчезают планеты, появляется третья луна и прочие подобные фокусы. Но в этом нет ничего "человеческого". Что-то происходит внутри этого крохотного космоса, но добра, зла, страха или жалости в нем нет.

-Понимаю, а Подземелье?

-Театр должен был чувствовать, думать, ставить спектакли, сопереживать - ну, и конечно, волшебство Марна, изменяясь, придало ему еще некоторые человеческие особенности. А если вспомнить о "подвалах души"... Вот так и тут. Наверно, были чувства или мысли, которые оказались непосильны для него, что-то Театр выбрасывал из памяти, но, как выяснилось, совсем изжить или забыть не смог. И вот получился такой "подвал души", туда складывались ненужные декорации, недодуманные мысли, пугающие чувства - словом, почти как у людей.

-Да, но почему исчезли люди?

-А люди... Судя по всему, Театр улавливал их бессознательно - хотя, конечно, он и все делал бессознательно... Например, он мог воспринимать людей как некий материал для размышления, это, опять же, только теория. Нечто происходило... может быть, двойное полнолуние... Ты не помнишь даты, когда пропадали ученики?

-Нет, мы их и не знали, ведь это было так давно, хотя, кажется, да, Ульса пропала как раз в двойное полнолуние. Но почему в нашем флигеле?

-Не знаю, может быть, раз его пристроили потом, то Марн не успел его защитить заклинанием. Ну да, я ведь сказал, что он именно потому и приходил ночами, после своей отставки - снять или изменить волшебство, чтобы оно никому не повредило.

-А почему же я вышла из мертвого города, и других вывела?

-Потому что ты причастна к волшебству, да, не спорь, тут уже дело не в опыте, а в том, что это - твое наследство, ведь тысячи лет твои предки властвовали над колдовскими силами этого мира. Потому частица этой старой власти передалась и тебе. Уничтожить этот город ты бы не смогла, но не подчиниться ему тебе было легко.

Я согласилась с отцом. Наверно, все так и было... Еще час или два мы ехали молча, думая о всем, что случилось. Я задремала. Неожиданно наша повозка остановилась. Сквозь дрему я почувствовала, как отец тянет меня за рукав.

-Сейчас небольшой привал, а затем мы начнем спускаться в долину и послезавтра будем в Фарлайне. Отсюда уже виден Фарлайниан, посмотри на него сверху, это удивительно и прекрасно...

Отец помог мне выйти из повозки и, когда я выбралась, показал, куда надо смотреть. Клочки тумана, плывущие мимо скал, наполовину закрывали город, но я хорошо видела золотящиеся шпили, причудливо выстроенные здания, пышные кроны деревьев. Город казался таинственным и печальным, чужим и знакомым. Да, наверно отец прав, и память, и волшебство мы получаем в наследство. Я разглядывала Фарлайниан, пытаясь разобрать, что же это за место, какие там улицы и дома... И вот какое появилось странное ощущение - здесь встретится разное, и возвышенное, и смешное, и такое, что захочется танцевать от восторга, и совсем неприятное... Но все равно, как будто все это давным-давно знаю, заранее, и люблю, как свое прошлое, как будто жила тут всю жизнь. Мне почудилось нечто еще более удивительное - как будто смотрю сейчас глазами множества людей, моих предков, чувствую то, что чувствовали они; это была не выдумка, я на самом деле переживала сейчас чужую жизнь, впечатления, тревоги, радости и горести как свои... Я смотрела и чувствовала, что сделала самое лучшее и правильное, приехав сюда. Я была уверена - именно в этом месте я буду, без всяких условий, оговорок, страхов и подвохов, совершенно счастливой.