Глава 40

Воробей

— Слушай, мужик, — обращается он ко мне едва Маша покидает комнату, — Ты вроде бы человек разумный, врач как-никак. Ну так вот, я с тобой серьезно поговорить хочу. Я понимаю, как вот это всё со стороны выглядит, но поверь, Маше действительно требуется врачебная помощь. Знаю, что её рассказы звучат убедительно, но, клянусь тебе, все эти истории и обвинения — это лишь плод её больной фантазии. Всё началось после того, как она забеременела. Она рассеянной стала, какие-то события забывала, а какие-то наоборот как будто бы из воздуха брала. Сначала я не придавал значения её маленьким странностям, списывал всё на буйство гормонов и прочие… а потом эта трагедия случилась, ну ты знаешь о чём я… и она сорвалась окончательно.

У меня нет никакого желания выслушивать все эти гадости, направленные в сторону Маши, но я сдерживаюсь. Хочу понять, чем этот чёрт дышит.

— Георгий, я понимаю, что тебе неприятно всё это слушать, но ты же её друг, вроде как. Вот и подойди к этому вопросу как друг. Она вот к тебе среди ночи сбежала… раздетая, практически голая. Сбежала просто потому, что ей очередной какой-то глюк примерещился. На дворе конец декабря и она в таком виде… Ты понимаешь, что это уже не просто чудачество безобидное. С ней же что угодно произойти могло! И я не только про мороз. Мало ли ночью ушлёпков по улицам шарится. Это саморазрушение, Георгий. Ты же понимаешь. Она сейчас для самой себя опасна, — он входит в раж, явно ободрён моим молчанием, — И не только для себя. С Катей вон как обошлась. Выставила девчонку за дверь на ночь глядя и даже не поинтересовалась, есть ли той куда пойти. И ладно бы, если бы то, что она на сестру наговаривает хоть отчасти соответствовало действительности! Но в этих бреднях ни крупицы от реальности нет. Понимаешь?! Нас с Катей связывает лишь родственная симпатия, не более. Ничего из того, что рассказывает Маша в действительности не происходило.

— То есть ты утверждаешь, что у Маши помрачение сознания и ей нужно лечиться?

— Да! Именно это я и хочу до тебя донести! — подхватывает он, с явным облегчением, — Она больна. Но я знаю, что она может прийти в норму. У меня хороший специалист есть. Убеди её вернуться домой. Перестань потакать её бредням. И, уверен, через несколько месяцев мы её просто не узнаем…

— Ага, это уж точно, — делаю к нему шаг, сдерживаясь, чтобы не врезать по этой наглой, самодовольной морде, — Слушай, ты: я так понимаю, что ты решил, что сможешь Мышку в чокнутые записать? Так вот — настоятельно советую от этой идеи отказаться. Не знаю нахрена тебе всё это нужно, но свои грязные делишки в отношении неё ты прекращаешь, иначе будешь иметь дело со мной. Я больше не позволю тебе причинить ей зло. Маша в своём уме, она — абсолютно нормальный, здравомыслящий человек. В этом я уверен на все сто. Как и в том, что ты — конченный подонок и дегенерат, намеренно доводящий её до нервного срыва. Заруби себе на носу: узнаю, что ты её преследуешь или иначе как-то ей вредишь — пеняй на себя, шею тебе сверну, не задумываясь. Усёк?

Выражение мнимой заботы мгновенно слетает с его холёной физиономии, обнажая спрятанное под маской естество. Губы изгибаются в кривой издевательской ухмылке, в глазах ненависть плещется. Он прищуривается, шипит злобно:

— Ты решил, что можешь на меня в моём собственном доме наезжать, защитничек? Что ты о себе возомнил, докторишка?! Откуда ты вообще такой взялся? Благородного тут из себя корчишь, а сам к чужой бабе клинья подбиваешь. Оставь мою жену в покое! О ней и без тебя есть кому позаботиться. Ты ей никто! Так — недоразумение из прошлой жизни. Отвали. Ничего тебе тут не перепадёт, даже не надейся. Лучшее, что ты можешь сделать — это перестать лезть в чужую семью. Без тебя разберёмся, — он хмурится и с мерзкой улыбочкой добавляет, — Ладно, давай в открытую. Чего тебе нужно? Денег хочешь? Так я тебе так их дам. Сумму назови. Всё без напрягов получишь. Но с условием, что Мышка послушно вернётся в свою норку. Как тебе такое предложение?

— Пошёл ты, со своими предложениями! — рычу я, еле сдерживаясь. Чувствую, как чёрная пелена на глаза опускаться начинает.

— Ох, какие мы нервные и гордые! — насмехается он, — Ну, видит Бог, я хотел по хорошему… Это был твой выбор, — он замолкает на секунду и продолжает, — Я одного не понимаю: нсли не деньги, то нафига тебе эти головняки? Ну, знакомая из детства. Понастальгировал — бывает. Но жизнь-то свою нахрена ради этого ломать? Вот только про великую силу дружбы мне не заливай! Эти слащавые сказки для Машульки оставь — ей сейчас, в её-то состоянии, самое то.

Сжимаю кулаки до онемения пальцев. Сдерживаюсь. Чувствую подвох. Да он же спецом меня провоцирует! Зачем ему это нужно — другой вопрос. Но играть по его правилам не самое лучшее решение. Я не за себя волнуюсь. Опасаюсь, чтобы мой необдуманный выплеск Маше не навредил.

— Гош, поможешь?

Оборачиваюсь на её голос. Маша пытается огромный чемодан с лестницы спустить. Того и гляди либо упустит, либо сама с ним по ступенькам загремит. Подлетаю к ней в два прыжка, подхватываю поклажу.

Под мышкой Маша какую-то коробку зажимает. Щёки подруги пылают, как собственно и глаза. Понимаю, что она в бешенстве. Мне её такой лишь пару раз видеть доводилось. Радуюсь, что не на меня этот гнев направлен. Радуюсь и любуюсь одновременно. Красивая до жути! Самая, что ни на есть, валькирия.

— Что это? Как ты мог так со мною?! — выпаливает она, швыряя ему под ноги золотистую коробку.

Он замирает на мгновение, но очень быстро берёт над собой контроль:

— Маша, это моё… У меня проблемы были на фоне стресса. Коллега посоветовал. Не хотел, чтобы ты это видела…

— Понятно, — ледяным тоном отзывается она, — Наше свидетельство о браке мне тоже, судя по всему, видеть уже не положено? Если ты таким образом меня удержать пытаешься, то это очень глупо. Мить, я не то, что жить с тобой — я тебя видеть не хочу! Между нами всё кончено!

Она поворачивается, вижу, что слёзы прячет. Заряд закончился. Маша раздавлена, ей не комфортно от слова совсем, и очень-очень плохо.

— Гош, пожалуйста, давай уйдём от сюда поскорее. Ни минуты тут находиться больше не могу.

Иду за ней, обмозговывая, как её с этого негатива переключить. И в это время он срывается с места, хватает её за руку, тянет на себя. Она вырывается, отскакивает от него, потирает предплечье. Эта мразь ей боль причинила! Сознание темнеет. Перехватываю его руку, выворачиваю резким движением за спину, параллельно делая подсечку под ноги. Отпускаю, не придерживая — он падает тяжелым кулем на пол.

— Сука! — орёт, зажимаясь в комок, — Ты что творишь, мудак?! Да я засужу тебя, козлина!

Орёт, но с пола не подымается. Чует, видимо, что так ему безопаснее.

— О чём ты, Митя? — спрашиваю его спокойно. Выплеск произошёл. В голове теперь ясно и чисто. Подавляю смех, осознавая всю комичность ситуации, — Тебе же померещилось всё. Как ты там говорил? Помутнение сознания, во! Ну я уверен, что ты с этим справишься и скоро будешь в полном порядке. У тебя же и специалист на примете уже есть. Удачи в лечении! И, надеюсь, что ты запомнил то, о чём мы говорили.

Он больше не пытается препятствовать нашему уходу. Шипит что-то себе под нос, но в откровенную конфронтацию не лезет. Попробует отомстить мне позже? Уверен, что да. Но мне на это плевать с высокой крыши. Главное, что Мышка со мной. И уж я все силы положу на то, чтобы этот утырок до неё не дотянулся.

— Маш, — говорю ей, когда мы отъезжаем, — Теперь твоя очередь меня выручать.

— Ой, — выходит она из ступора, — Птиц, я такая эгоистка! Я с радостью помогу, только скажи, что от меня требуется?

— Да ничего особенного, — улыбаюсь, видя как она растеряна, — Поедем сейчас ёлку выбирать. И игрушки. Хочу поймать ощущение этого мандариново-хвойного безумия. У нас же с тобой ни одной общей Зимы не было… Вот и наверстаем.

Она смотрит на меня. Растерянность сменяется радостью, постепенно перетекая в озорную восторженность. И в эту секунду я таким живым себя ощущаю. И счастливым. Словами не передать.

К чёрту её мужа! К чёрту проблемы и всю эту грязь! Новый год на носу! Хочу, подарить ей хотя бы крупицу сказки. Пусть свет этих глаз никогда не угасает. Хочу, чтобы ты была счастлива, Мышка! Хочу, чтобы ты была счастлива!

Загрузка...