Картины на «чистом листе», или «большой скачок» глазами очевидца - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Андрей Сергеевич Крушинский (Приложение Скачок и голод в Китае: свидетельства очевидцев) #5

Приложение Скачок и голод в Китае: свидетельства очевидцев

«Дедушка умер. Мы — мама, бабушка и я — отодвинули его к краю кана[72], куда не доходит тепло из очага, но не смогли. Вытащить наружу не было сил… Через несколько дней умер папа, мы придвинули его к дедушке. Когда умерли обе сестрёнки — их придвинули к папе. Потом мама вынесла их одну за другой из дома и сожгла в сухой траве. Я хотел пойти за ней, посмотреть, но мама не разрешила. Воротясь домой, она два дня не вставала с постели, не ела и не пила. Бабушка сварила маме бульон из диких трав, но она отказалась. Потом мама встала, сказала бабушке, что идёт поискать съестного, наказала ждать её 15 дней. Но через 15 дней не вернулась. И потом не вернулась. Бабушка меня закутала, а я думал, что вот-вот умру. Или от голода, или от холода. Как вдруг в дверь постучали…»

…Человек, вступивший в фанзу, где рядом с разлагавшимися трупами покорно ждали кончины мальчуган и его бабушка, спросил: «Твоя фамилия — Чжан?» Оказался их родственником из соседнего села. В его семье все умерли от голода, и вот вышел на поиск родни — не осталось ли кого-то в живых? Он разжёг в очаге охапку сухой травы, вскипятил воду, покормил их лепешками. Оба поначалу встать на ноги не могли, но нежданный спаситель сумел-таки довести до своей деревушки. И бабушка, и Цзинъюань (ему было 12 лет) выжили. А там и власть «проснулась»: его поместили в детдом, предназначенный для сирот гладомора. Иначе в книге Ян Сяньхуэя «Хроника сиротского дома Динси»[73] не оказалось бы данного «свидетельского показания».

…Ян Сяньхуэй — человек удачливый. Среднюю школу успел окончить (уже 20‑летним) в 1966 году — как раз накануне «культурной революции», на несколько лет остановившей занятия в школах и вузах. Впоследствии смог благодаря этому получить высшее образование.

Уже в конце 1970‑х гг. выступил с рассказами о молодёжи, трудившейся в целинных районах северо-западного Китая. В его творчестве всё явственней проявлялось тяготение к острой теме. Сильный резонанс в Китае и за границей произвела на рубеже миллениума его документальная повесть «Прощай, Цзябяньгоу»[74] — собрание историй доживших до наших дней узников концлагеря, куда с октября 1957 г. ссылали противников социализма, «засветившихся» в ходе кампании «пусть расцветают 100 цветов, пусть соперничают 100 школ» и последовавшей «борьбы с правыми элементами». Перевод этой книги на английский был удостоен в США гранта от Пенфонда литературного перевода.

Факты для «Хроники сиротского дома Динси» Ян Сяньхуэй почерпнул опять-таки в своей родной провинции Ганьсу. Литературный журнал «Шанхай вэньсюэ» (тот, что первым напечатал «Прощай, Цзябяньгоу»), печатал новое произведение Ян Сяньхуэя с 1‑го номера за 2004 г. по 6‑й — за 2006 г. «Впервые в истории современной китайской литературы обстоятельства „Великого гладомора“ показаны на документальной основе, в форме художественной прозы»[75],— так оценил «Хронику сиротского дома Динси» литературный критик Шао Яньцзюнь. «Душубао» (приложение к газете «Гуанмин жибао») поставило её на 4‑е место среди ста лучших книг 2007 г., гонконгский еженедельник «Ячжоу чжоукань» — на 3‑е, а по оценке 42‑х органов СМИ, пишущих о литературе, оказалась в рейтинге второй.[76] …Только в четырёх провинциях Китая гладомор повлёк, по данным Ян Сяньхуэя, немыслимые жертвы: в Сычуани — 10 млн чел., в пров. Анхой — 4 млн, в Хэнани — 3,8 млн, в Ганьсу — 1 млн[77]. Но расследование он вёл не в масштабах Китая или провинции с многомиллионным населением — сосредоточился на округе Динси (куда регулярно ездил в течение трёх лет), на конкретных судьбах. Это позволило в деталях воспроизвести быт, образ поведения людей в условиях бедствия, но угол обзора сузился, важные политические нюансы остались, как увидим ниже, «за кадром».

В рамках округа Динси писатель особое внимание уделил уезду Тунвэй: из 280 тыс. жителей, что значились там в начале 1958 г., 70 тыс. умерло от голода, 30 тыс. подалось в бега. Как выживали выжившие?

«С 1958 по 1960 годы люди округа Динси жили как в аду,— пишет Ян Сяньхуэй.— Питались корой. Если у села росли вязы, их стволы вскоре оголились. Потом пришёл черёд тополей, персиковых деревьев. Когда не осталось коры, в ход пошла шелуха, остающаяся после молотьбы. Её пекли в котле, затем промалывали жерновами и пили, размешав в воде. Поедали гречишную шелуху, какой набивают подушки». «Рецептов», описанных в книге, нет в кулинарных справочниках. Например: «бульон» из гречишной шелухи. Поскольку она очень жестка, её прожаривали, размягчали, потом промалывали до состояния порошка и, наконец, бросали в кипящую воду, варили, тщательно перемешивая. Кожа у людей при такой кулинарии покрывалась волдырями… Но это — так сказать, «цветочки», экстремальным вегетарианством жестокость гладомора не ограничивалась. «Среди выживших,— цитирует Ян Сяньхуэя еженедельник „Фэнхуан чжоукань“,— очень многие ели человечье мясо».

…«Хроника сиротского дома Динси» смонтирована из документальных новелл (общим числом — 22) без сквозного сюжета, но взаимно увязанных местом и временем действия. Впечатляет умение автора «разговорить» собеседника, выведать всё сокровенное, что запало в глубину души. Ну а с фактами обращается как хирург — невозмутимо препарирует, преподнося читателю без каких-либо табу. В том числе, факты каннибализма.

На контрасте моральной деградации и высокой жертвенности построена в «Хронике» новелла «Чёрный камень» о двух матерях: одна съела собственное дитя в разгар гладомора (и прожила до 90 лет, зачем-то присовокупляет автор); другая добровольно ушла из жизни — чтобы её ребенок получил право поступить в сиротский дом. Кстати, и книга «Прощай, Цзябяньгоу» (относящаяся к тому же времени) без фактов каннибализма не обошлась: там есть новелла о вдове, приехавшей в концлагерь проститься с телом умершего мужа. Она наталкивается на нелепые препоны, чинимые его сотоварищами. В конце концов, выясняется: труп «сотоварищами»… съеден. Каннибализм муссируется в интервью, которые давал Ян Сяньхуэй, в читательских откликах. Автор одного из них, оглашённого в интернете, ссылается на Лу Синя, будто бы усматривавшего в людоедстве нечто символичное для китайской истории и культуры[78].

…Ян Сяньхуэй не склонен сводить гладомор к злой игре стихий: «О стране в целом судить не решаюсь,— цитирует его „Фэнхуан чжоукань“,— но что касается Ганьсу,— там в 1958—1960 гг. бури не бушевали, дожди шли вовремя»[79]. Кто же, в таком случае, виноват?

Немало изобретательности и энергии проявил писатель, разыскивая Си Даолуня — человека, который в те годы возглавлял партком уезда Тунвэй и, естественно, встречи с писателем не жаждал. Найдя Си Даолуня, писатель спросил без обиняков: велика ли его личная ответственность за голод в этом уезде.

«Ответственность за это на мне лежит,— признал экс-секретарь.— Но не только на мне. Согласно указаниям сверху, я был обязан обеспечивать централизованный сбор зерна и отвечал за его сохранность. Будучи уездным секретарем, хотел, когда начался голод, уберечь зерно, но не смог. Власть уездного секретаря велика, но на самом деле, он бесправен. Не было права даже на то, чтобы выдать крестьянину полкило зерна. Ибо зерно, будучи сжато, становилось собственностью государства…»

Версия Ян Сяньхуэя о первопричинах бедствия в уезде Тунвэй (и по стране в целом) такова[80]:

«Год от года сельскохозяйственное производство сокращалось, урожайность падала[81]. Однако секретари парткомов коммуны, уезда рапортовали, что урожай собирается всё более и более высокий[82]. Когда наступил «большой скачок», всюду стали «спутники» запускаться. Некогда — при нормальных условиях — с одного му можно было получать более, чем по 100 цзиней зерна, но в эти времена урожайность ополовинилась. Однако партийный секретарь мог, составляя рапорт, написать, будто получено «2000 цзиней с одного му».

«Фактически, голод проистекал из того, что производственные отношения повлекли разрушение производства. Большой скачок, народные коммуны окончательно развалили реальную экономику китайского села, сложившуюся за несколько тысячелетий. После освобождения, когда стало осуществляться кооперирование, земля вместо прежнего порядка возделывания по крестьянским дворам стала концентрироваться, крестьяне перестали быть её хозяевами. Превратившись в наёмных рабочих, они утратили свойственное им прежде чувство ответственности за землю».

«В 1959 году, после наступления коммунизации[83] вступила в силу политика принудительных закупок продовольствия у крестьян. Даже сдав абсолютно всё зерно, что удалось вырастить, крестьяне не могли справиться с заданием. Во время жатвы, находясь в поле, крестьянин мог украсть немного зерна. В течение этих дней он мог наесться рисом. Но когда снопы перевозили на ток, за обмолотом присматривали представители производственной бригады. С завершением молотьбы зерно увозилось. Между членами коммуны его не делили, в столовую его не давали. После уборки урожая начался голод».

О навязывании Мао Цзэдуном курса «трёх красных знамён» (одно из коих — «коммунизация» села), о непродуманном внедрении бесплатной кормежки в «коммунах», о борьбе «наверху», сопротивлении честных партийцев у Ян Сяньхуэя — ни слова.

Назвав некогда китайский народ «чистым листом бумаги», Мао воображал, будто «рисует» коммунизм и благоденствие — получились гладомор и каннибализм. Однако, Мао Цзэдуна Ян Сяньхуэй предпочитает не упоминать. И это объяснимо. Ведь о сути «большого скачка» он, как и большинство его сверстников, осведомлён слабо: в конце 1950‑х гг. учился в начальной школе, позднее перипетии оного в Китае не афишировались.

Во-вторых, и над Ян Сяньхуэем, видимо, довлеет удобная для рыночной перестройки пропагандистская установка — ошибки «периода кривых зигзагов» отделять, по возможности, от личности их инициатора; вину перекладывать на «нерыночную» систему как таковую, оберегая (в интересах стабильности) репутацию Основателя Нового Китая.

В размышлениях Ян Сяньхуэя о причинах гладомора верные суждения переплетаются с ошибками, но в них ли суть? Главное — что последствия «кривых зигзагов» талантливый писатель показал красноречиво и убедительно. «Я бы назвал это „правдивой историей“, „литературой фактов “,— пишет о „Хронике сиротского дома“ редактор журнала „Шанхай вэньсюэ“ Чэнь Сыхэ.— Со временем немало пены, исходящей из нашей нынешней литературы, бесследно исчезнет, но этой прозе суждено жить века».

Миссия честного писателя — дать верные картинки (первоисточники на «микро-уровне»). Сфера и задачи честного историка — «макро-уровень», анализ фактов в их совокупности.

http://www.ebiblioteka.ru/browse/doc/19450717

Проблемы Дальнего Востока, № 6, 2008, C. 114—134