Кавалер Ордена Золотого Руна

Глава 17. "Дано такому-то сякому-то…"

Народная мудрость совершенно справедливо прославляет всевозможные коллективные процессы общественного производства: "Миром и горы сдвинем", коллективное творчество: "Одна голова хорошо, а две лучше", и даже коллективный мордобой: "Один в поле не воин" с печальными последствиями: "На миру и смерть красна". Впрочем, как заметил один мудрец: "Народные пословицы противоречат друг другу, в этом, собственно, и состоит народная мудрость". Например: "Без труда не вынешь и рыбки из пруда" — но: "Работа не волк — в лес не убежит". Или: "Век живи — век учись" — но: "Будешь много знать — быстро состаришься". Однако ни один народный мудрец не заметил еще, что играть вдвоем на фортепиано куда трудней, чем в одиночку, не говоря уже о скрипке. Труднее вдвоем писать роман, сидеть на одном стуле (это даже труднее, чем сидеть одному на двух стульях). И очень, очень трудно двум непрофессионалам перейти границу СССР…

— Кстати о рояле, Сеня! — оживился Бендер. — Вы случайно не виртуоз-исполнитель? Ведь вас же мучили в вашем дворянско-благородном детстве, верно? Крышу мы найдем, полгода помотаемся по бескрайним просторам СССР и однажды заглянем за край. Буду при вас курьером — открывать крышку рояля перед концертом и страшно волноваться при этом. Это будет сверхстеснительностью. Ну как, отличите фа-бемоль от ми-диеза?

— Нет, — честно вздохнул Сеня.

— Ужасно, — Остап сокрушенно покачал головой. — Что ж, будем брать контору.

— Какую контору?

— Любую. Любую, которая может дать справку: "Дана такому-то сякому-то, в том, что он, такой-сякой, имеет право заготавливать то да се там-то сям-то". Это главное. Если без денег перебиться кое-как еще можно, то без документов в нашем отчестве просто зарез.

— А что мы будем заготавливать? — недоуменно спросил Сеня.

— Что угодно. Когда-то я заготавливал рога и копыта. Можно заготавливать орлиный помет, тигровые когти, поношенные тюбетейки, пробки, наконец.

— Какие пробки?

— Использованные или непосредственно э-э-э… обдирать кору этого, как его… пробкового дуба. Главное — лазать по горам поближе к государственной границе.

— Ну, недурно. А какую-же контору будем брать?

— Да хотя бы эту, напротив: "КЛООП". Есть что-то кооперативное в названии.

— Слушайте, Остап Ибрагимович, двадцать раз проходил мимо и ничего не мог понять. Мне казалось, что если я сейчас же не узнаю, что означает эта вывеска, я заболею.

— Не понимаю, что тебя волнует. Клооп и Клооп. Прием пакетов с часу до трех. Обыкновенное учреждение.

— Нет, вы поймите — "КЛООП"! Ведь это так интригующе! Чем могут заниматься люди под таким вызывающим названием. А вдруг они не заготовляют? Вдруг они распределяют что-нибудь?

— Да не все ли равно! Поедем на Кавказ распределять.

Утром искатели приключений остановились против подъезда, над которым золотом и лазурью было выведено: К Л О О П

В длинной машине, стоявшей у подъезда, за зеркальным стеклом сидел шофер.

— Скажите, товарищ, — спросил Сеня, — что за учреждение Клооп? Чем тут занимаются?

— Кто его знает, чем занимаются, — ответил шофер. — Клооп и Клооп. Учреждение как всюду.

— Вы что ж, из чужого гаража? — спросил Остап.

— Зачем из чужого! Наш гараж, клооповский. Я в Клоопе со дня основания работаю.

Не добившись толку от водителя машины, приятели посовещались и вошли в подъезд.

Вестибюль Клоопа ничем не отличался от тысячи других учрежденческих вестибюлей. Бегали курьерши в серых сиротских балахончиках, завязанных на затылке черными ботиночными шнурками. У входа сидела женщина в чесанках и длинной кавалерийской шинели, сменившей ввиду наступления лета большой окопный тулуп. Видом своим она очень напоминала трамвайную стрелочницу, хотя была швейцарихой (прием и выдача галош). На лифте висела вывесочка "Кепи и гетры", а в самом лифте вертелся кустарь с весьма двусмысленным выражением лица. Он тут же на месте кроил свой модный и великосветский товар. (Клооп вел с ним отчаянную борьбу, потому что жакт нагло, без согласования, пустил кустаря в ведомственный лифт.)

— Чем же они могли бы тут заниматься? — начал снова Изаурик.

Но ему не удалось продолжить своих размышлений в парадном подъезде. Прямо на него налетел скатившийся откуда-то сверху седовласый служащий и с криком "брынза, брынза!" нырнул под лестницу. За ним пробежали три девушки, одна — курьерша, а другие две — ничего себе — в холодной завивке.

Упоминание о брынзе произвело на швейцариху потрясающее впечатление. На секунду она замерла, а потом перевалилась через гардеробный барьер и, позабыв о вверенных ей калошах, бросилась за сослуживцами.

— Теперь все ясно, — сказал Сеня, — можно идти назад. Это какой-то пищевой трест. Разработка вопросов брынзы и других молочнодиетических продуктов.

— А почему оно называется Клооп? — задумался Остап. — К тому же, брынза — это продукт южный, прикордонный…

Друзья хотели было расспросить обо всем швейцариху, но, не дождавшись ее, пошли наверх.

Стены лестничной клетки были почти сплошь заклеены рукописными, рисованными и напечатанными на машинке объявлениями, приказами, выписками из протоколов, а также различного рода призывами и заклинаниями, неизменно начинавшимися словом "Стой!"

— Здесь мы все узнаем, — с облегчением вздохнул Сеня. — Не может быть, чтобы из сотни бумажек мы не выяснили, какую работу ведет Клооп.

И он стал читать объявления, постепенно передвигаясь вдоль стены.

— "Стой! Есть билеты на "Ярость". Получить у товарища Чернобривцевой". "Стой! Кружок шашистов выезжает на матч в Кунцево. Шашистам предоставляются проезд и суточные из расчета центрально тарифного пояса. Сбор в комнате товарища Мур-Муравейского". "Стой! Джемпера и лопаты по коммерческим ценам с двадцать первого у Кати Полотенцевой".

Остап рассмеялся. Сеня недовольно оглянулся на его и подвинулся еще немножко дальше вдоль стены.

— Сейчас, сейчас. Не может быть, чтоб… Вот, вот! — бормотал он. — "Приказ по Клоопу № 1891-35. Товарищу Кардонкль с сего числа присваивается фамилия Корзинкль". Что за чепуха! "Стой! Получай брынзу в порядке живой очереди под лестницей, в коопсекторе".

— Наконец-то! — съехидничал Остап. — Как ты говорил? Молочнодиетический пищевой трест? Разработка вопросов брынзы в порядке живой очереди? Здорово!

Сеня смущенно пропустил объявление о вылазке в совхоз за капустой по среднекоммерческим ценам и уставился в производственный плакат, в полупламенных выражениях призывавший клооповцев ликвидировать отставание.

Теперь уже забеспокоился и Остап.

— Какое же отставание? Как бы все-таки узнать, от чего они отстают? Тогда стало бы ясно, чем они занимаются.

Но даже двухметровая стенгазета не рассеяла тумана, сгустившегося вокруг непонятного слова "Клооп". Это была зауряднейшая стенгазетина, болтливая, невеселая, с портретами, получаемыми, как видно, по подписке из какого-то центрального газетного бюро. Она могла бы висеть и в аптекоуправлении, и на черноморском пароходе, и в конторе на золотых приисках, и вообще где угодно. О Клоопе там упоминалось только раз, да и то в чрезвычайно неясной форме: "Клооповец, поставь работу на высшую ступень!"

— Какую же работу? — все громче возмущался Сеня. — Придется узнавать у служащих. Неудобно, конечно, но придется. Слушайте, товарищ…

С внезапной ловкостью, с какой пластун выхватывает из неприятельских рядов языка, Сеня схватил за талию бежавшего по коридору служащего и стал его выспрашивать. К удивлению приятелей, служащий задумался и вдруг покраснел.

— Что ж, — сказал он после глубокого размышления, — я в конце концов не оперативный работник. У меня свои функции. А Клооп что же? Клооп есть Клооп.

И он побежал так быстро, что гнаться за ним было бы бессмысленно.

Хотя и нельзя еще было понять, что такое Клооп, но по некоторым признакам замечалось, что учреждение это любит новшества и здоровый прогресс. Например, бухгалтерия называлась здесь счетным цехом, а касса — платежным цехом. Но картину этого конторского благополучия портила дрянная бумажка: "Сегодня платежа не будет". Очевидно, наряду с прогрессом имелось и отставание.

В большой комнате культсектора за овальным карточным столом сидело шесть человек. Они говорили негромкими, плаксивыми голосами.

— Кстати, Остап Ибрагимович, почему на заседаниях по культработе всегда говорят плаксивыми голосами?

— Как видно, из жалости культактива к самому себе. Жертвуешь всем для общества, устраиваешь вылазки, семейные вечера, идеологическое лото с разумными выигрышами, распределяешь брынзу, джемпера и лопаты — в общем, отдаешь лучшие годы жизни, — и все это безвозмездно, бесплатно, из одних лишь идейных соображений, правда, в урочное время. Очень себя жалко!

Друзья остановились и начали прислушиваться, надеясь почерпнуть из разговора нужные сведения.

— Надо прямо сказать, товарищи, — замогильным голосом молвила пожилая клооповка, — по социально-бытовому сектору работа проводилась недостаточно. Не было достаточного охвата. Недостаточно, не полностью, не целиком раскачались, размахнулись и развернулись. Вылазка за капустой проведена недостаточно. А почему, товарищи? Потому, что Нонна Идоловна проявила недостаточную гибкость.

— Как? Это я недостаточно гибкая? — завопила ужаленная в самое сердце Нонна.

— Да, вы недостаточно гибкая, товарищ!

— Почему же я, товарищ, недостаточно гибкая?

— А потому, что вы совершенно, товарищ, негибкая.

— Извините, я чересчур, товарищ, гибкая.

— Откуда же вы можете быть гибкая, товарищ?

Здесь в разговор вкрался Сеня.

— Простите, — сказал он нетерпеливо, — что такое Клооп? И чем он занимается?

Прерванная на самом интересном месте шестерка посмотрела на дерзких помраченными глазами. Минуту длилось молчание.

— Не знаю! — решительно ответила Нонна Идоловна. — Не мешайте работать, — и, обернувшись к сопернице по общественной работе, сказала рыдающим голосом: — Значит, я недостаточно гибкая? Так, так! А вы — гибкая?

Друзья отступили в коридор и принялись совещаться. Сеня был испуган и предложил уйти. Но Остап не склонился под ударами судьбы.

— До самого Калинина дойду! — завизжал он неожиданно. — Я этого так не оставлю.

Вдруг какой-то коротышка, словно пушечное ядро, врезался между друзьями.

— Скорее бегите! Скорее! Уже инструктор по НОТу приехал. Сейчас начнут! — с этими словами "ядро" покатилось вверх, лихорадочно потирая руки.

— Вперед! — крикнул Бендер. — Держите его за хвост, Сеня! Это фортуна!

Захватить коротышку не удалось. Расталкивая толпу покрикивающих и подрагивающих служащих, тот юркнул к окошку под скромной вывеской "Прием вкладов". Рядом висела большая красивая афиша:

НОТ ДАЕТ КЛЮЧ К ОРГАНИЗАЦИОННОЙ ПОБЕДЕ В РЕВОЛЮЦИОННЫХ БОЯХ!

" Сегодня!!! — БЕГА — Сегодня!!!"

Список участников

I з а е з д

1. Сонечка Мажор (фаворитка), на "Ундервуде".

2. Катя Косоглядова (фаворитка), на "Ремингтоне".

3. Н.И. Ананасова, на "Мерседесе".

4. А.И. Шестипальцева, на "Двойном Ремингтоне".

Дистанция — 3 листа.

II з а е з д

1. М.А. Кислородова, на "Смис-Премьер".

2. Манечка Работягина (фаворитка), на "Двойном Ундервуде".

3. Д.Е. Тустепс, на "Ремингтоне" (с закрытым шрифтом).

4. Л.Ф. Живоглотова, на "Адлере".

Дистанция — 2 листа.

Анонс — !!! — Анонс

Премия "Сюрприз".

— Что это, командор? — воскликнул Сеня. — Бега на пишущих машинках?! Он глянул на Бендера и осекся: магистр ордена и хранитель реликвии смотрел на афишу и бормотал: "Шик! Блеск! Какой полет фантазии! Всюду жизнь! Но на кого ставить? Если поставить на фаворитку, — маленькая выдача, а если на простую — большой риск!"

Толпа вздрогнула: от окошка приема вкладов неслось пушечное ядро. Остап выдернул шустрейшего из клооповцев, заглянул в его квиток и, вернув ему пинком прежнюю скорость, ринулся в толпу.

— Эх, была не была, поставлю на Ананасову… — шептал он. — Пожалуйста, товарищ кассир, я ставлю на Ананасову в первом заезде… Два рубля… Пожалуйста… Спасибо…

— Остап Ибрагимович, вы сошли с ума, — твердо сказал Сеня.

— Верно, — быстро согласился Остап и добавил еще трешку.

В комнате пишмаш в две шеренги стояли служащие КЛООПа.

— Уже выводили? — спросил коротышка свистящим шепотом, втискиваясь в толпу.

— Нет еще. Сейчас выведут, — ответил Остап.

— Ведут, ведут! — раздались взволнованные голоса.

К месту состязаний приближалась пышная процессия.

Впереди — инструктор по НОТу с хронометром в руке. За ним — гуськом — участницы состязания.

— Смотрите, смотрите… Сонечка! Фаворитка!..

— А вот и Ананасова… Рыжая… Попомните мое слово — обставит их всех, — уверенно сказал коротышка.

— Ну, не скажите. Шестипальцева тоже… Глядите, глядите, как она руку закидывает!.. — в том, что касалось бегов, Остап был суеверен.

— А заезд для малолеток сегодня будет? — волновались слева.

— В четверг.

— Да что вы, батенька, чушь порете. Всем известно, что в четверг — гандикап машинисток статбюро…

— А малолетки-то, малолетки когда?

— Отстаньте вы с вашими малолетками!

— Тише, тише, начинают!

Машинистки наскоро попудрились и взяли старт.

Толпа замерла.

Остап впился глазами в Ананасову.

— Раз, два, три!..

Игроки мгновенно вспотели и впились глазами в машинисток.

— Нажимай, нажимай! — шептал Бендер, наступая на чью-то ногу. — Вывози, матушка Ананасова!

— Хромает, хромает! — раздался чей-то истерический вопль.

— Кто, кто хромает?

— Верхний регистр у "Ремингтона" Косоглядовой… Боже, боже!.. Состязание подходило к концу.

— Валяй, Ананасова! — хрипло кричал Остап. — Валяй! Нажимай!..

Коротышка мычал, не разжимая губ.

И вдруг произошло нечто ужасное. Ананасова остановилась, вынула из ящика зеркальце и попудрилась. Хотя эта необходимая операция продолжалась не более двух секунд, но во время финиша это было большой неосмотрительностью.

— Перешла в галоп! — сказал чей-то злорадный голос.

Прозвучал оглушительный аккорд и Шестипальцева высоко вскинула руки. Над "Двойным Ремингтоном" клубился сизый дым.

Коротышка сел на пол и заплакал. Остап сплюнул и двинулся вон из комнаты.

— Влип, как фраер, — злился он. — Продали заезд марафоны, на корню продали!

— Остап Ибрагимович, может уйдем? — предложил Сеня. — Темное это место…

— Еще чего?! — возмутился командор. — Что это за дверь? Заместитель председателя? Он то нам и нужен, голубчик! Он гневно открыл дверь с надписью: "Заместитель председателя". Заместителя в комнате не было, а находившийся там человек в барашковой кепке отнесся к пришельцам по-джентльменски холодно. Что такое Клооп, он тоже не знал, а про заместителя сообщил, что его давно бросили в шахту.

— Куда? — спросил Сеня, начиная дрожать.

— В шахту, — повторила барашковая шапка. — На профработу. Да вы идите к самому председателю. Он парень крепкий, не бюрократ, не головотяп. Он вам все разъяснит.

По пути к председателю друзья познакомились с новым объявлением: "Стой! Срочно получи в месткоме картофельные талоны. Игнорирование грозит аннулированием".

— Игнорирование грозит аннулированием. Аннулирование грозит игнорированием, — бормотал Сеня в забытьи.

— Это мистика, — сказал Бендер, — я требую жертв. Послушай, милейший, — он схватил было за руку пробегавшего служащего.

Вопреки ожиданиям, тот не стал вырываться, а сам вцепился в Сеню и Остапа.

— Вот вас-то я и ищу!

Служащий потребовал с них дифпай. При этом он грозил аннулированием членских книжек.

— Пустите! — закричал Сеня. — Мы не служим здесь.

— А кто вас знает, — сказал незнакомец, остывая, — тут четыреста человек работает. Всех не запомнишь. Тогда дайте по двадцать копеек в "Друг чего-то". Дайте! Ну, дайте!

— Мы уже давали, — рычал Остап.

— Ну и мне дайте! — стенал незнакомец. — Ну дайте! Всего по двадцать копеек.

Пришлось дать.

Про Клооп незнакомец ничего не знал.

Председатель, опираясь ладонями о стол, поднялся навстречу посетителям.

— Вы, пожалуйста, извините, что мы непосредственно к вам, — начал Сеня, — но, как это ни странно, только вы, очевидно, и можете ответить на наш вопрос.

— Пожалуйста, пожалуйста, — сказал председатель.

— Видите ли, дело в том… Ну, как бы вам сказать. Не можете ли вы сообщить нам, — только не примите за глупое любопытство, — что такое Клооп?

— Клооп? — спросил председатель.

— Да, Клооп.

— Клооп? — повторил председатель звучно.

— Да, очень было бы интересно.

Уже готова была раздернуться завеса. Уже тайне приходил конец, как вдруг председатель сказал:

— Понимаете, вы меня застигли врасплох. Я здесь человек новый, только сегодня вступил в исполнение обязанностей и еще недостаточно в курсе. В общем, я, конечно, знаю, но еще, как бы сказать…

— Но все-таки, в общих чертах?..

— Да и в общих чертах тоже…

— Может быть, Клооп заготовляет лес?

— Нет, лес нет. Это я наверное знаю.

— Молоко?

— Что вы! Я сюда с молока и перешел. Нет, здесь не молоко.

— Шурупы?

— М-м-м… Думаю, что скорее нет. Скорее, что-то другое. В это время в комнату внесли лопату без ручки, на которой, как на подносе, лежал зеленый джемпер. Эти припасы положили на стол, взяли у председателя расписку и ушли.

— Может, попробуем сначала расшифровать самое название по буквам? — предложил Сеня.

— Это идея, — поддержал председатель.

— В самом деле, давайте по буквам. Клооп. Кооперативно-лесо… Нет, лес нет… Попробуем иначе. Кооперативно-лакокрасочное общество… А второе "о" почему? Сейчас, подождите… Кооперативно-лихоимочное…

— Или кустарное?

— Да, кустарно-лихоимочное… Впрочем, позвольте, получается какая-то чушь. Давайте начнем систематически. Одну минуточку.

Председатель вызвал человека в барашковой кепке и приказал никого не пускать.

К концу дня в кабинете было накурено, как в станционной уборной.

— По буквам — это механический путь, — кричал председатель. — Нужно сначала выяснить принципиальный вопрос. Какая это организация? Кооперативная или государственная? Вот что вы мне скажите, Сеня!

— А я считаю, что нужно гадать по буквам, — отбивался Сеня.

— Нет, вы мне скажите принципиально…

— Кто — я? — изумился Сеня.

Наступила пауза. Слышно было только, как уборщица звенела ведрами и из дальней комнаты слышались плаксивые голоса:

— Я, товарищ, чересчур гибкая!

— Какая ж вы гибкая, товарищ?

— Есть предложение! — вдруг сказал Остап. — Если никто не знает, чем мы занимаемся, так давайте и займемся.

— Чем?! — в один голос спросили председатель и Сеня.

— Заготовкой пробки, — отчеканил командор. — Продукт дефицитный, миллионы валяются в мусорных ящиках, а ведь их снова можно было пустить в дело. В закавказских лесах растут дикие дубы. И кто же с них собирает пробки, т. е. кору, из которой делают пробки? Местные зайцы и кабаны. Освещение в печати организует товарищ Изаурик. А я, пожалуй, возьму на себя подготовку изыскательской экспедиции "Пробка".

В ближайшем номере "Приключенческого дела" появилась развернутая статья "Пробка — наше будущее", которая заканчивалась призывами "вынем миллионы из мусорных ящиков" и "отдерем миллионы у дикой природы". Подписана статья была главным редактором товарищем Икапидзе.

Предложение имело успех. Один очень видный хозяйственный руководитель высказался в том смысле, что пробку действительно не худо бы собирать. С этим согласились все.

Но произошло совсем не то.

Первой откликнулась киноорганизация. Там зорко следят за прессой и торопятся все что ни на есть немедленно отобразить в художественных произведениях. Вскоре было обнародовано сообщение, что сценарист Мурузи приступил к работе над сценарием (название еще не утверждено), в котором ставятся вопросы сбора пробки в свете перерождения психики отсталого старьевщика-единоличника. Через два дня последовало новое сообщение. Оказывается, Мурузи сценарий уже окончил (условное название "Золото в пыли"), создана крепкая съемочная группа и составлена смета на девяносто четыре тысячи ориентировочных рублей.

И все закипело.

В отделе "Над чем работает писатель" можно было прочесть, что писатель Ошейников заканчивает повесть, (условное название "Пробка зовет!") трактующую вопросы сбора пробки, однако уже не в свете перерождения психики какого-то жалкого старьевщика, а гораздо шире и глубже — в свете преодоления индивидуалистических навыков мелкого кустаря, подсознательно тянущегося в артель.

Главы из своей новой повести Ошейников уже читал на районном слете водолазов-спасателей. Водолазы нашли, что повесть заслуживает пристального внимания, но что автор плавает по поверхности и ему не мешает углубить свое мировоззрение. Автор обещал слету мировоззрение подвинтить в декадный срок.

Решительно пробка захватывала все большие участки жизни. Странные колебания эфира показали, что радиообщественность тоже не дремлет. Были отменены утренние концерты. Вместо них исполнялась оратория. Дружно гремели хор и оркестр:

На всякий случай отменили и дневные концерты, чтобы размагничивающей музыкой Шопена не портить впечатления от оратории.

Жару поддала смелая газетная статья. В ней горизонт необыкновенно расширялся. Автор статьи утверждал, что обыкновенная пробка есть не только затычка для закупоривания бутылей, банок и бочек, не только материал, идущий на спасательные пояса, изоляционные плиты и тропические головные уборы, но нечто гораздо более важное и значительное. Ставился вопрос не голо практически, но принципиально, а именно — о применении в сборе пробки диалектико-материалистического метода. Автор всячески клеймил работников, не применявших до сих пор этого метода в борьбе за пробку. В качестве примера недиалектического подхода к пробке приводился киносценарий, сочиненный торопливым Мурузи.

Мурузи ужаснулся и картину стали переделывать на ходу. Заодно увеличили смету (сто шестьдесят три тысячи ориентировочных рублей).

Юмористы пустили в ход старый каламбур насчет пробки бутылочной и пробки трамвайной.

Вышел в свет первый номер литературного альманаха "Голый дуб".

Взору уже рисовались большие прохладные склады, наполненные пахучими пробками, как вдруг произошел ужасный случай.

Редакции нескольких газет опубликовали открытое письмо, подписанное шестнадцатью эпидемиологами и двадцатью пятью ботаниками. Эпидемиологи утверждали, что очистить пробку, бывшую в употреблении, практически невозможно. Если же срезать верхний слой, то это будет слишком дорого, к тому же такой пробкой можно будет затыкать только клистирные трубки. Ботаники же напоминали, что пробку с пробкового дуба снимают один раз в десять лет, начиная с пятнадцатилетнего возраста деревьев. А саженцы на Кавказе еще слишком молоды.

Когда Сеня ввалился в квартиру со стопкой свежих газет, Остап сидел у стола, мечтательно закатив глаза.

— Чем вы занимаетесь?.. — замогильным голосом спросил Сеня.

— Составляю перечень припасов для Кавказской экспедиции. Знаете, Сеня, очень приятное занятие. Поэтому так захватывает книга о путешествии Стэнли в поисках Ливингстона. Там без конца перечисляются предметы, взятые Стэнли с собой для обмена на продовольствие. Мы для обмена на продовольствие возьмем казенные деньги. А вот из предметов, я тут прикинул… — Остап зашелестел своими листочками.

— Остап, — грубо прервал его Сеня, — экспедиции не будет. — И бросил газеты на стол.

Бендер пробежал глазами броские заголовки.

— Ну и что? Эка беда. Поедем искать что-нибудь другое.

— Что? Что другое?!

— Ну что-нибудь вечное, скажем, Швейцарию или, вот…

— Что вы несете?! Остап Ибрагимович! Мы потеряли уйму времени, командировочные. Икапидзе грозит оторвать мне голову!

— Зачем она ему? Все, все. Объясняю. Человеческое тщеславие, Сеня, имеет замечательный парадокс. Очень хочется прославиться и при этом, заметьте, спрятаться в чью-то великую тень. Ленинград — "Вторая Венеция", Тянь-Шань- "Вторая Швейцария". Сколько их по свету! Ведь еще испанцы назвали индейский поселок на озере Маракайбо Венесуэллой — "Маленькой Венецией". А своя "Швейцария", есть даже в Подмосковье. То же и с людьми. Как-то в ресторане жаловался мне один общепризнанный батько киевского оперного куреня: "Кажется, все сделал. И куражился, и с оркестром ругался, и морду бил кому попало. Почему же я все еще не второй Шаляпин? Нет, понимаешь, этого шаляпинского пианиссимо. Черт возьми, нет и фортиссимо…"

— Остап Ибрагимович!!! Что же делать?!

— Я же сказал, — обиделся Остап. — Поедем искать Аджарскую Швейцарию за свой счет.

Глава 18. Ной и Антоша Чехонте

Человек внезапно просыпается ночью. Душа его томится. За окном качаются уличные лампы, сотрясая землю, проходит грузовик; за стеной сосед во сне вскрикивает: "Сходите? Сходите? А впереди сходят? А вы у них спрашивали? А что они вам ответили?" — и опять все тихо, торжественно.

Уже человек лежит, раскрыв очи, уже вспоминается ему, что молодость прошла, что за квартиру давно не плачено, что любимые девушки вышли замуж за других, как вдруг он слышит вольный, очень далекий голос паровоза.

И такой это голос, что у человека начинает биться сердце. А паровозы ревут, переговариваются, ночь наполняется их криками — и мысли человека переворачиваются. Не кажется ему уже, что молодость ушла безвозвратно. Вся жизнь впереди. Он готов поехать сейчас же, завернувшись в одно только тканевое одеяло. Поехать куда попало, в Сухиничи, в Севастополь, во Владивосток, в Рузаевку, на Байкал, на озеро Гохчу, в Жмеринку. Сидя на кровати, он улыбается. Он полон решимости, он смел и предприимчив, сейчас ему сам черт не брат. Пассажир — это звучит гордо и необыкновенно!

Но… Вот он трусливой рысью пересекает Каланчевскую площадь, стремясь к Рязанскому вокзалу. Тот ли это гордый орел, которому сам черт не брат! Он до тошноты осторожен. На вокзал пассажир прибегает за два часа до отхода поезда, хотя в мировой практике не было случая, чтобы поезд ушел раньше времени.

К отъезду он начинает готовиться за три дня. Все это время в доме не обедают, потому что посуду пассажир замуровал в камышовую дорожную корзину. Семья ведет бивуачную жизнь наполеоновских солдат. Везде валяются узлы, обрывки газетной бумаги, веревки. Спит пассажир без подушки, которая тоже упрятана в чемодан-гармонию и заперта на замок. Она будет вынута только в вагоне. На вокзале он ко всем относится с предубеждением. Железнодорожного начальства он боится, а остальной люд подозревает. Он убежден, что кассир дал ему неправильный билет, что носильщик убежит с вещами, что станционные часы врут и что его самого спутают с поездным вором и перед самым отъездом задержат.

Вообще он не верит в железную дорогу и до сих пор к ней не привык.

Железнодорожные строгости пассажир поругивает, но в душе уважает, и, попав в поезд, сам не прочь навести порядок.

Поезд "Москва-Минеральные Воды" вышел и прибыл по расписанию. Никто не отстал от поезда, не высовывался из окон, не родил в дороге, не сорвал тормоз Вестингауза и не совершил других мелких и крупных нарушений.

Накануне поездки Остап заявил, что из принципа хотел бы перейти румынскую границу, но поскольку западная граница теперь неприступна, как Инга Зайонц после разлада с другом его детства Колей Остен-Бакеном, то начать придется сразу с Закавказья. Этот театр военных действий был, по словам Остапа, ему хорошо знаком. В случае неудачи предполагалось десантироваться через Каспийское море в Среднюю Азию, которая, опять же по словам командора Бендера, была им рекогносцирована во время плавания на кораблях пустыни.

Возможность расширения театра военных действий далее на восток, несмотря на уговоры Сени, Остап рассматривать отказался. Во-первых, он не любит лазить через стены, особенно через Великую Китайскую, во-вторых, панически боится уссурийских тигров и в-третьих, у него, как у турецкого янычара, психологическая несовместимость с японскими самураями.

Едва сойдя с поезда, Остап предложил Сене зайти в уютный кабачок, точного названия которого он никак не мог вспомнить. То ли "Араратский аромат", то ли "Ароматный Арарат".

— Знаете, Сеня, в чем беда русского человека? — говорил он по дороге. — Для нас, русских, "хорошо провести вечер" означает истратить кучу денег и напиться как свинья. А ведь можно спокойно, душевно посидеть в прохладном полумраке, с интимной музыкой, за рюмочкой настоящего, доброго вина, вспомнить день минувший, обсудить день грядущий…

…Процесс воспоминаний и обсуждений затянулся до позднего вечера. Следующего дня.

— Остап Ибрагимович, ну нельзя же столько пить! — Сеня бережно вел Бендера по дорожке парка. — Арарат! Арарат! Ной нашелся…

— Сеня, друг! Это девятимесячное "стояние на Угре", то бишь "сидение в Москве" меня вконец истощило. Ну что поделаешь, если Минводы оказывают на меня такое воздействие, — Остап икнул. — Кругом себя оправдывают. Я просто омолодился!

— Смотрите, не умрите от скарлатины, — Сеня с трудом усадил командора на садовую скамейку.

Мимо прошла рослая девица. Остап вскочил и бросился за ней неверной походкой, декламируя нараспев:

— Что же вы молчите? О-хо-хо! Она знала все языки но после тифа забыла!

Девица развернулась, влепила потомку трапезундских императоров пощечину и пошла дальше.

— Пардон! — кричал Остап, сидя на дорожке. — Я перепутал страницу. Подождите!

— Остап Ибрагимович, опомнитесь! Денег осталось только до Владикавказа.

— Так много?! Давайте их сюда! Мне срочно нужна дамочка "Скорая помощь". Я болен любовью:

— Денег я вам не дам! — отрезал Сеня. — Где будем ночевать?

Остап вздохнул и начал подниматься задом на манер одногорбого корабля пустыни:

Он выпрямился. Взгляд приобрел осмысленность.

— Что деньги, Сеня! Они валяются на дороге. Вернее, на книжном развале. Прыгнула тут на меня одна идейка, когда проходили мимо. А насчет ночлега не беспокойтесь. Есть один подходящий скверик около картинной галереи.

— Шикарно, — ухмыльнулся Сеня. — Галерея-то хоть интересная?

— Галерея как галерея. Берут.

— Вы деградируете, Остап Ибрагимович. Ну да ладно. Мы еще увидим небо в алмазах, как сказал Антон Павлович Чехов.

— Чехов? — тускло спросил Остап. — Кому сказал?

— В "Дяде Ване". Стыдно, командор, не знать этого.

Командор вдруг как-то странно посмотрел на Сеню и сказал:

— А вот завтра и проверим, какой вы знаток Чехова.

Утром Бендер долго и придирчиво выбирал на книжном развале нужное издание. Он был стеснен в средствах. Предусмотрительный Сеня уже сбегал на вокзал и купил билеты до Владикавказа. Так что оперировать великому комбинатору приходилось в пределах сумм, выделенных на питание. Он торговался как испанец с индейцами и наконец остановил свой выбор на тоненькой книжке, одном из первых массовых изданий Чехова. Особенно ему понравились чистые листы "Для заметокъ" в конце книжки. Остап с еле поспевавшим за ним Сеней бросился на Главпочтамт, обмакнул ручку в чернильницу и вывел на форзаце книги по всем правилам дореволюционной каллиграфии: "Дорогому другу Георгию Валентиновичу Плеханову от Антоши Чехонте".

— Что вы делаете?! — сдавленно прошептал Сеня.

— Прокладываю мостик от передовой российской интеллигенции к вождям революционного пролетариата. Пусть я сдохну, если местный краеведческий музей не выложит за это пару сотен. А теперь освежите-ка мне память насчет главных вех в творчестве друга Плеханова.

Пока Сеня рассказывал, Остап что-то быстро писал на страницах "Для заметокъ", изредка требуя подробностей.

Через двадцать минут Сеня прочел:

"…Хорошо бы пьесу написать из жизни помещика…"

"…Помещика зовут дядей Ваней. Это ясно…"

"…Героиня — тоскующая девушка:

— Мы еще увидим небо в алмазах. Мы отдохнем, дядя Ваня, мы отдохнем…"

"…Хорошо бы рассказ написать из жизни врача…"

"…Чудное название для рассказа: "Палата № 6"…"

"…Фамилия: Навагин…"

"…Фамилия: Пересолин. Чиновник. Его жену чиновники называют — Пересолиха…"

"…Хорошее название для пьесы: "Вишневый сад"…"

"…Думаю съездить на Сахалин. Говорят — интересно…"

"…Не купить ли дачку в Ялте. Знакомые советуют…"

"…Только что написал "Чайку". Знакомые одобрили…"

— Ну что, похоже? — спросил Остап.

— Свинья вы, Остап Ибрагимович, — ответил Сеня, — самого бы вас за это на Сахалин. Знакомые одобрят.

Он брезгливо отвернулся, как кот, которому пьяный шутник сует в нос дымящуюся папиросу. Он даже фыркнул от отвращения.

— Ой, какой реагаж! — Остап долго смеялся.

— Ладно уж, Сеня. Я уверен, Антон Павлович нас простил бы и даже посмеялся за компанию. Бога ради, займите очередь за пивом, голова просто раскалывается.

Сеня ушел.

Бендер подумал немного, чиркнул пару строчек и вышел следом.

По дороге он заметно волновался и несколько раз повторил, что деньги валяются на дороге и надо только не лениться их подобрать.

В краеведческий музей великий комбинатор зашел один, Сеня сопровождать его наотрез отказался. Через несколько минут дверь музея распахнулась и в проеме показалась спина Бендера. Его теснили к выходу несколько старушек и козлобородый профессор. Профессор норовил ударить Остапа клюкой и только приговаривал: "За Антона Павловича! За Николая Васильевича!"

— Вы что думаете? — орал Бендер, — если они жили до революции, значит у них не было творческого обмена?! Вы негибкие, товарищи!

Споткнувшись на крыльце, Остап полетел вниз. Вслед ему полетела поруганная книга. Дверь музея захлопнулась.

Пока Бендер вставал и отряхивался, Сеня открыл "записную книжку друга Плеханова". Последним перлом в ней было:

"…Эх, тройка! Птица-тройка! Кто тебя выдумал?…"

— Вы с ума сошли! — воскликнул Сеня. — Это же Гоголь!

— Теперь и я вспомнил, что это Гоголь… Но какой русский не любит быстрой езды?! Ладно, пора на вокзал… Как там наш граммофон в камере хранения поживает?

Давно уже Колоколамск не видел Никиту Псова в таком сильном возбуждении. Когда он проходил по Малой Бывшей улице, он даже пошатывался, хотя два последних дня вовсе не пил. Он заходил во все дома по очереди и сообщал согражданам последнюю новость:

— Конец света. Потоп. Разверзлись хляби небесные. В губернском городе семь дней и семь ночей дождь хлещет. Уже два ответственных работника утонуло. Светопреставление начинается. Довели большевики до ручки! Поглядите-ка.

И Псов дрожащей рукой показывал на небо. К городу со всех сторон подступали фиолетовые тучи. Горизонт грохотал и выбрасывал короткие злые молнии. Впечатлительный гражданин Петцольд из дома № 17 значительно развил сообщение Псова. По полученным им, Петцольдом, сведениям, Москва была уже затоплена, и реки повсюду вышли из берегов, в чем он, Петцольд, видел кару небесную. Когда же к кучке граждан, тревожно озиравших небеса, подбежала Сицилия Петровна в капоте и заявила, что потоп ожидается уже давно и об этом на прошлой неделе говорил ей знакомый коммунист из центра, в городе началась паника.

Колоколамцы были жизнелюбивы и не хотели гибнуть во цвете лет. Посыпались проекты, клонящиеся к спасению города от потопа.

— Может, переедем в другой город? — сказал Никита Псов.

— Лучше стрелять в небо из пушек, — предложил мосье Подлинник, — и разогнать таким образом тучи.

Но оба эти предложения были отвергнуты. Первое отклонили после блестящей речи Петцольда, доказавшего, что вся страна уже затоплена и переезжать совершенно некуда. Вторым, довольно дельным, предложением нельзя было воспользоваться за отсутствием артиллерии.

И тогда взоры всех колоколамцев с надеждой и вожделением обратились на капитана Ноя Архиповича Похотилло, который стоял немного поодаль от толпы и самодовольно крутил свои триумфальные усы. Капитан славился большим жизненным опытом и сейчас же нашелся.

— Ковчег! — сказал он. — Нужно строить ковчег!

— Ной Архипович! — застонала толпа в предвкушение великих событий.

— Считаться не приходится, — отрезал капитан Похотилло. — Благодарить будете после избавления.

На головы граждан упали первые сиреневые капли дождя. Это подстегнуло решение колоколамцев, и к строительству ковчега приступили безотлагательно. В дело пошел весь лесоматериал, какой только нашелся в городе. Рабочим чертежом служил рисунок Доре из восемнадцатифунтовой семкиной Библии, которую принес дьякон живой церкви отец Огнепоклонников. К вечеру дождь усилился, пришлось работать под зонтиками. Крышу ковчега сделали из гробов, потому что не хватило лесоматериалов. Крыша блистала серебряным и золотым глазетом.

— Считаться не приходится, — говорил капитан Похотилло. На нем был штормовой плащ и зюйдвестка. Редкий дождик шел всю ночь. На рассвете в ковчег стали приезжать пассажиры. И тут только граждане поняли, что означает странное выражение капитана "Считаться не приходится".

Считаться приходилось все время. Ной Архипович брал за все: за вход, за багаж, за право взять в плавание пару чистых или нечистых животных и за место на корме, где, по уверениям капитана, должно было меньше качать.

С первых пассажиров, в числе которых были: мосье и мадам Подлинники, Петцольд и Сицилия Петровна, сменившая утренний капот на брезентовый тальер, расторопный капитан взял по 80 рублей. Но потом Ной Архипович решил советских знаков не брать и брал царскими. Никита Псов, наименее умный из граждан, разулся перед ковчегом и вынул из сапога "катеньку", за что был допущен внутрь с женой и вечнозеленым фикусом.

У ковчега образовалась огромная пробка. Хлебнувший водки капитан заявил, что после потопа денежное обращение рухнет, что денег ему никаких поэтому не надо, а даром спасать колоколамцев он не намерен. Ноя Архиповича с трудом убедили брать за проезд вещами. Он стоял у входа на судно и презрительно рассматривал на свет чьи-то диагоналевые брюки, подбрасывал на руке дутые золотые браслеты и не гнушался швейными машинками, отдавая предпочтение ножным.

Посадка сопрововождалась шумом и криками. Подгоняемые дождем, который несколько усилился, граждане энергично напирали. Оказалось, что емкость ковчега ограничена двадцатью двумя персонами, включая сюда кормчего Похотилло и его первого помощника Долой-Вышневецкого.

— Ковчег не резиновый! — кричал Ной Архипович, — защищая вход своей широкой грудью.

Граждане с надрывом голосили:

— Пройдите в ковчег! Впереди свободнее!

— Граждане, пропустите клетку с воронами! — вопил председатель общества "Геть неграмотность" Баллюстрадников.

Когда вороны были внесены, капитан Похотилло увидел вдали начальника курсов декламации и пения Синдик-Бугаевского, за которым в полном составе двигались ученики курсов.

— Ковчег отправляется! — испуганно закричал капитан. — Граждане! Сойдите со ступенек. Считаться не приходится!

Двери захлопнулись. Дождь грозно стучал о глазетовую крышку. Снаружи доносились глухие вопли обреченных на гибель колоколамцев.

Три дня и три ночи просидели отборные колоколамцы в ковчеге, скудно питались, помалкивали и с тревогой ждали грядущего.

На четвертый день выпустили через люк в крыше ворону. Она улетела и не вернулась.

— Еще рано, — сказал Псов.

— Воды еще не отошли! — разъяснил капитан.

На пятый день выпустили вторую ворону. Она вернулась через пять минут. К левой ее ножке была привязана записочка:

"Вылезайте, дураки". И подпись: "Синдик-Бугаевский".

Отборные колоколамцы кинулись к выходу. В глаза им ударило солнце. Ковчег, весь в пыли, стоял на месте его постройки — посреди Малой Бывшей, рядом с пивной "Арарат".

— Позвольте, где же потоп? — закричал разобиженный Петцольд. — Это все Псов выдумал.

— Я выдумал? — возмущенно сказал Никита Псов. — А кто же говорил, что реки вышли из берегов, что Москва уже утонула? Тоже Псов?

— Считаться не приходится! — загремел Похотилло.

И ударил Никиту вороной по небритому лицу.

Счеты с автором потопа граждане сводили до поздней ночи.

Когда друзья вышли из Владикавказа на Военно-Грузинскую дорогу, Остап вдруг остановился и спросил:

— Сеня! Так как же называется тот кабачок: "Араратский аромат" или "Ароматный Арарат"?

Глава 19. "Кавказ подо мною…"

— Ага! Километровый столбик, — обрадовался Бендер. — Граммофон ваш.

Дальше он шел, пританцовывая.

— Не волнуйтесь, товарищ Изаурик, семь лет назад я преодолел этот маршрут в паре с сумасшедшим стариком, и должен сказать, в первый день мы прошли даже больше, чем вчера с вами. Причем тогда наш основной и оборотный капитал исчислялся двугривенным, а сейчас у нас целая пятерка и граммофон… Вы посмотрите, какая красота! Какие пидкрутизны! Ни пером описать, ни гонораром оплатить. Безусловно, Кавказский хребет создан после Лермонтова и по его указаниям.

— Вы имеете в виду эти параксизмы надписей на скалах, барьерах и прочих видах дикой и недикой природы? — угрюмо отозвался Сеня.

— О! "Коля и Мика"! Старые знакомые! Где-то здесь поп-кладоискатель украл колбасу у предводителя дворянства.

— Остап Ибрагимович, вы переутомились, — Сеня поставил граммофон на барьер.

— Да-да, Сеня, привал. — Бендер сел рядом с граммофоном. Черт с попом и предводителем. Сейчас я думаю об этих двоих. Где вы, Коля и Мика? И что вы теперь, Коля и Мика, делаете? Разжирели, наверное, постарели? Небось теперь и на четвертый этаж не подыметесь, не то что под облака — имена свои рисовать? Где же вы теперь, Коля, служите? Плохо служится, говорите? Золотое детство вспоминаете? Какое же оно у вас золотое? Это пачканье ущелий-то вы считаете золотым детством? Коля, вы ужасны! И жена ваша — Мика, скорее всего, противная женщина, хотя она виновата меньше вашего. Когда вы чертили свое имя, вися на скале, Мика стояла внизу на шоссе и глядела на вас влюбленными глазами. Тогда ей казалось, что вы второй Печорин. Теперь она знает, кто вы такой. Вы просто дурак! Да, да, все вы такие, ползуны по красотам! Печорин, Печорин, а там, гляди, отчета сбалансировать не можете!

— Остап Ибрагимович, а вон тот "Ося", который с "Кисой", к вам, случайно, отношения не имеет?

— Что за глупости?! Вставайте, граф! Вас ждут великие дела. Не забудьте граммофон. Деньги, как я говорил, валяются на дороге. А дорога, Сеня, это не инженерное сооружение. Дорога — это именно движение, со всеми его…

— В Минводах они тоже валялись на дороге, — прервал его Сеня.

— Минводы, — казалось, Остап нисколько не смутился, — это нелепая случайность, одна из тех, что дает хлеб писакам-биографам. Согласитесь, кому было бы интересно читать биографию Достоевского, если бы он в молодости не проигрывался в карты дотла? А Капабланка, рассказывают, проиграл в гаванском кабачке какому-то пьяному матросу.

— Врете! — воскликнул Сеня с таким возмущением, как будто сам выиграл у Капабланки не менее трех партий и проигрыш последнего пьяному матросу умалял его, Сенины, шахматные достоинства.

— Кстати, Сеня, что вы будете делать, когда окажетесь за границей?

— Куплю костюм. Мне надоело маскировать свой возраст студенческими курточками. Я морально устал без костюма. Обойдя выступ скалы, друзья увидели группу горцев, шумно обсуждавших достоинства небольшого, в полдюжины голов, стада баранов. Место для устройства импровизированного базара объяснялось тем, что здесь к Военно-Грузинской дороге выходила менее знаменитая, из горного аула.

Остап тут же увлек Сеня обратно.

— Вот они, денежки на дороге, — зашептал он. — Выйдите минут через десять и будете играть роль восторженного зрителя, удивленного легкостью выигрыша. Давайте граммофон. Я просто обязан оплодотворить это средневековое торжище теорией современного маркетинга.

Бендер подошел к горцам, завел граммофон, поставил "Арию Фигаро", сел по-турецки на свой собственный походный пиджак, достал колоду карт и закричал:

— Красненькая выиграет, черненькая проиграет!

Перед собравшейся толпой ингушей и осетин в войлочных шляпах Остап бросал рубашками вверх три карты, из которых одна была красной масти и две черной. Любому гражданину предлагалось поставить на красненькую карту любую ставку. Угадавшему командор брался уплатить на месте.

— Красненькая выиграет, черненькая проиграет! Заметил — ставь! Угадал — деньги забирай!

Сеня легко выиграл три рубля мелочью.

Горцев пленила простота игры и легкость выигрыша.

Красная карта на глазах у всех ложилась направо или налево, и не было никакого труда угадать, куда она легла.

Зрители постепенно стали втягиваться в игру, и Остап для блезира проиграл и им копеек сорок. К толпе присоединился всадник в коричневой черкеске, в рыжей барашковой шапке и с обычным кинжалом на впалом животе.

— Красненькая выиграет, черненькая проиграет! — запел Остап, подозревая наживу. — Заметил — ставь! Угадал — деньги забирай! А ты, кацо, что стоишь? — обернулся Остап к Сене. — Выиграл трешка — иди аул, хлеб, брынза покупай.

Он сделал несколько пассов и метнул карты.

— Вот она! — крикнул всадник, соскакивая с лошади. "Трешка, хлеб и брынза" раззадорили его. — Вон красненькая! Я хорошо заметил!

— Ставь деньги, кацо, если заметил, — сказал Остап.

— Проиграешь! — сказал горец.

— Ничего. Проиграю — деньги заплачу, — ответил Остап.

— Десять рублей ставлю.

— Поставь деньги.

Горец распахнул полы черкески и вынул порыжелый кошель.

— Вот красненькая! Я хорошо видел.

Игрок приподнял карту. Карта была черная.

— Еще карточку? — спросил Остап, пряча выигрыш.

— Бросай.

Остап метнул.

Горец проиграл еще двадцать рублей. Потом еще тридцать. Горец во что бы то ни стало решил отыграться. Толпа шумела. Всадник пошел на весь проигрыш. Остап, давно не тренировавшийся в три карточки и утративший былую квалификацию, передернул на этот раз весьма неудачно.

— Отдай деньги! — крикнул горец.

— Что?! — закричал Остап. — Люди видели. Никакого мошенства!

— Люди видели, не видели — их дело. Я видел, ты карту менял, вместо красненькой черненькую клал! Давай деньги назад!

С этими словами горец подступил к Остапу. Великий комбинатор стойко перенес первый удар по голове и дал ошеломляющую сдачу. Тогда на Остапа набросилась вся толпа. Вспыльчивые ингуши били недолго. Они остыли так же быстро, как остывает ночью горный воздух. Граммофон, исходя из законов гостеприимства, ингуши не тронули. Через десять минут горец с отвоеванными общественными деньгами возвращался в свой аул, толпа вернулась к своим баранам, а Бендер, элегантно и далеко сплевывая кровь, сочившуюся из разбитой десны, отковылял в сторону и стал дожидаться Сени.

Через минуту после того, как последние горцы покинули рынок-ристалище, погоняя измученных баранов, на дорогу вышел Изаурик. В руках он держал хлеб, брынзу и пучок лука.

— Ай-яй-яй! Нам опять не повезло? — почти искренне посочувствовал он.

Остап сплюнул в бурный поток.

— Увы, Сеня, нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Особенно в Терек. А вы, я вижу, юноша инициативный. Про лук я ничего не говорил.

— Не цените вы меня, Остап Ибрагимович, — Сеня сунул руку за пазуху и достал оттуда задушенного цыпленка.

Остап посмотрел на него расширенными от ужаса глазами:

— Боже мой! Наверное, с такого же птенчика начинал гусекрад Паниковский. Если бы вы знали, как ужасно он кончил. Что вы наделали! — вдруг завизжал он. — У ингушей цыплята дороже баранов. Они уже хватились! Выбросьте его немедленно!

Бурный Терек подхватил золотого петушка и понес в сторону Владикавказа.

Остап крякнул:

— Посмотрите, как он бьет крыльями по волнам. Вам не кажется, что он ожил? Может быть, он к нам еще вернется? Я ведь пошутил насчет привилегированного статуса ингушских хохлаток.

— У вас, Остап Ибрагимович, плебейские шутки.

— А у вас, Сенечка, плебейское воображение. Вы что, верите, что горские курочки-рябы несут золотые яйца? Оставьте эти фантазии для своего Колоколамска. И давайте же жрать наконец!

Минуты две друзья ели молча.

— Остап Ибрагимович, — нарушил тишину, вернее грохот Терека, Сеня. — Вы бы умерили аппетит. Да нет, я не в прямом смысле! — спохватился он и похлопал Бендера по спине. — Я верю в ваш гений, но, по-моему, то, что случилось здесь, на Военно-Грузинской дороге, — это, так сказать, военно-полевые цветочки…

Послышался шум мотора. Друзья выскочили на дорогу и вскинули руки. Мимо проехал автобус, везший не менее сорока туристов и не более ста двадцати чемоданов.

— Кланяйтесь Казбеку! — крикнул Остап вдогонку машине. — Поцелуйте его в левый ледник!

Автобус затормозил и, грозно заурчав, подал назад.

— Две драки в один день — это уже оргия, — Остап попятился к аульскому аппендиксу.

Но из автобуса высунулся милейший тип в матерчатой шляпке с пуговкой и пригласил путников "влезать", не забыв присовокупить при этом, что это именно он упросил шофера остановить автобус "его старым друзьям".

— Правда, Лелечка? Это ведь я попросил подвезти наших старых друзей? — вопил он, радуясь своему хитроумию.

— А ну подвинься, самаритянин, — Остап грубо оттолкнул благодетеля, протискиваясь в салон. — Граждане! — скомандовал он. — Чемоданы вниз, баулы и мешки наверх! — И уже мягче добавил, обращаясь к Сене: устраивайтесь, Ваше сиятельство, с подобающим комфортом.

Впрочем, он тут же занял место получше.

— А правда, на Кавказе прекрасные дороги? — решил развить знакомство "со старыми друзьями" душечка в кепочке, но, не получив ответа, повернулся к жене:

— А знаешь, Лелечка, на Кавказе прекра…

Но тут случился ухаб, и пассажиры с перекошенными лицами, как гуси, взлетели к потолку.

— У-у-ухх! — сделали пассажиры.

После этого машина пошла ровно, и сосед с пуговкой смог сообщить супруге свежие соображения по поводу кавказских дорог. Кроме того, он отметил, что Терек, скованный мрачными теснинами, действительно быстр и грозен, что Столовая гора действительно похожа на стол и что Казбек действительно очень высок.

На вершине Крестового перевала шофер предложил "выйти и освежиться". Пассажиры высыпали из автобуса, но тут же бросились обратно за теплыми вещами. Они бы ни за что на свете не вылезли из него снова, но в низине, у самой дороги, был снег. Снег в июне! Искушение поиграть летом в снежки, вернее, рассказать об этом друзьям, было так велико, что все население автобуса, за исключением четверых, гуськом потянулось в низину. Оставшимися были шофер, Сеня, Остап и еще один гражданин, всю дорогу с подозрением смотревший на друзей, будто бы зная о цели их поездки в Закавказье.

Остап все же умудрился набить карманы печеньем, яйцами и прочими дарами бесхозных корзин. Что же касается Сени, то он, не разгибаясь, строчил что-то в своем блокноте. Когда разгоряченные снежками пассажиры расселись по своим местам и автобус тронулся, Бендер спросил о причине сей творческой горячки.

— Я написал рассказ о курице, несущей золотые яйца, — гордо заявил Изаурик. — Хотите прочту? — добавил он просительно.

— Вы, Сеня, просто народный акын: что вижу, о том и пою. Но я не поклонник любительского творчества. Так что увольте. Кроме того, писатель должен угощать, а угощаю я.

И Остап обратился к пассажирам с просьбой одолжить соли.

Спуск в долину Арагвы на час избавил путешественников от излияний гражданина с пуговкой. Гражданин от страха не мог выговорить ни слова. Но когда спуск окончился, гражданин залопотал с новыми силами:

— Вы знаете, автомобиль гораздо удобнее экипажа, хотя и больше трясет.

— Лелечка! Правда, автомобиль удобнее экипажа, хотя и больше трясет?

— Ну вот и проехали Душет. Сейчас будут Цилканы.

— Слышишь, Лелечка, сейчас будут Цилканы.

— Вы знаете, судя по путеводителю, после Цилкан будет Мцхет.

— Лелечка! Скоро Мцхет.

— Вы знаете, судя по путеводителю, Мцхет — это древняя столица Грузии. А там до Тифлиса рукой подать, — гражданин в порыве чувств дотронулся до плеча Остапа.

Это было уже слишком:

— Ногой подать! — рявкнул Остап.

— Ой, вы шутите! — обрадовался Лелечкин муж. И хитро улыбнулся:

— А сколько это — "ногой подать"?

— Двадцать верст, — Остап понял, что влип.

— От Мцхета до Тифлиса?

— Нет, от Барнаула до Ливерпуля.

— Что вы говорите?!

— Говорю, до Тифлиса. От Мцхета. Сеня, читайте свой чертов рассказ!

Старый колоколамец гражданин Евтушевский жил в центре города на Обвальной улице и по бедности своей занимался выделкой птичьих клеток, камышовых дудочек и мышеловок.

Промысел этот приносил Евтушевскому очень небольшой барыш. Поэтому наш кустарь старался по возможности не отрываться от земли, — разбил маленький огород, торговал молоком своей капризной козы, крал у соседей навоз и изготовлял из него топливный кирпич.

Евтушевскому шел шестой десяток. Зимой и летом он носил один и тот же люстриновый пиджак и совсем дрянные коричневые брюки, карманы которых всегда были полны дудками и проволокой для мышеловок.

За неделю до того дня, когда вписана была новая славная страница в историю Колоколамска, Евтушевского постигло несчастье. Курочка Пеструшка, отлично уживавшаяся в домике старика вместе с козой, скоропостижно скончалась. В поисках пищи птица набрела на мышеловку, поставленную Евтушевским в угол комнаты, чтобы на собственных мышах проверить качество изготовляемой продукции. Едва Пеструшка клюнула хлебную корочку, лежавшую на дощечке, как крепкая пружина выстрелила и с грохотом опустившаяся железная пластинка отрубила курице голову. Гильотинированная курица некоторое время летал по комнате, а потом испустила дух. Эта сцена произошла на глазах удивленного кустаря и козы, стоявшей рядом со своим хозяином. Евтушевский был опечален. Коза отнеслась к событию философски. Она покатила несколько шариков и потрясла бородой с видом полного безразличия.

— Вот тебе на, — молвил Евтушевский, грустно раскачиваясь над телом Пеструшки. — Придется новую купить. Правда, козочка?

В тот же день дудочник, чтобы не остаться на старости лет без яичницы, пошел на базар. День как раз был базарный.

— Продаешь? — спросил Евтушевский у мужика, державшего большую курицу на веревке, как корову.

Мужик подумал и ответил:

— Не. Не продаю.

Но сейчас же, впрочем, стал усиленно торговаться. Хвалил курицу. Называл ее Барышней и нагло утверждал, будто она несет по три яйца в день. На деле курица не снесла за всю свою жизнь ни одного яйца.

Прельщенный жизнерадостным видом Барышни, Евтушевский умеренно поторговался, купил ее за пятьдесят копеек, и уже через полчаса курица бодро стучала клювом в деревянный пол дудочникова дома, в котором все мышеловки были предварительно разряжены.

Целую неделю новая курица гражданина Евтушевского не неслась. А в среду в 8 часов и 40 минут вечера снесла золотое яйцо.

Это совершенно противоестественное событие произошло следующим образом.

С утра Евтушевский, как обычно, был занят: продавал дудки, копался в огородике, заряжал и разряжал партию мышеловок, изготовленную по заказу председателя промысловой лжеартели "Личтруд" мосье Подлинника.

Заходя изредка в комнату, где среди мебели блуждала Барышня, Евтушевский каждый раз грозил ей пальцем и, намекая на ее бесплодие, строго говорил: "Дура ты, дура".

После обеда старый дудочник залез в соседний двор за навозом для кирпича, но был замечен. В него бросили палкой и попали. До самых сумерек Евтушевский стоял у плетня и однообразно ругал соседей.

День был вконец испорчен. Жизнь казалась отвратительной. Дудок в этот день никто не купил. Пополнить запасы топлива не удалось. Курица не неслась.

В таких грустных размышлениях застали Евтушевского мосье и мадам Подлинники. Они приходили за своими мышеловками только в безлунные вечера, потому что официально считалось, что чета Подлинников приготовляет мышеловки сама, не эксплуатируя чужой труд.

— Имейте в виду, мосье Евтушевский, — сказал председатель лжеартели, — что ваши мышеловки имеют большой дефект.

— Дефект и минус! — укоризненно подтвердила мадам Подлинник.

— Ну да! — продолжал мнимый председатель. — Ваши мышеловки слишком сильно действуют. Клиенты обижаются. У Бибиных вашу мышеловку нечаянно зацепили. Она долго прыгала по комнате, выбила стекло и упала в колодец.

— Упала и утонула, — добавила председательша.

Подготовив таким образом почву, мосье Подлинник сообщил, что отныне мышеловки он может брать у Евтушевского только на комиссионных началах с уплатой денег по продаже товара из артельного магазина "Личтруд".

— По продаже, — сказала мадам Подлинник, — по три копейки за штуку товара.

Евтушевский погрустнел еще больше.

Вдруг в углу, где толкалась курица, раздалось бормотанье и затрещали крылья.

— Ей-богу, сейчас снесется! — закричал дудочник, вскочив.

Но слова его были заглушены таким громким стуком, как будто бы на пол упала гиря. На середину комнаты, гремя, выкатилось темное яйцо и, описав параболическую кривую, остановилось у ног хозяина дома.

— Что т-такое?

Евтушевский взял со стола керосиновую лампу с голубым фаянсовым резервуаром и нагнулся, чтобы осветить странный предмет. Вместе с Евтушевским наклонилась к полу и лжеартельная чета.

Жидкий свет лампы образовал на полу бледный круг, посредине которого матово блистало крупное золотое яйцо.

Оторопь взяла присутствующих. Первым очнулся мосье Подлинник.

— Это большое достижение! — сказал он деревянным голосом.

— Достижение и плюс, — добавила жена, не сводя лунатических глаз с драгоценного предмета.

Подлинник потянулся к яйцу рукой.

— Не балуй! — молвил дудочник и схватил вороватую руку.

Голос у него был очень тихий и даже робкий, но вцепился он в Подлинника мертвой хваткой. Мадам он сразу же ударил ногой, чтоб не мешала. Курица бегала вокруг, страстно кудахтала и увеличивала суматоху.

Минуту все помолчали, а затем разговор возобновился.

— Пустите, — сказал лжепредседатель. — Я только хотел посмотреть, — может, яйцо фальшивое.

Не отпуская Подлинника, Евтушевский поставил лампу на стол и поднял яйцо с пола. Оно было тяжелым и весило не меньше трех фунтов.

— Яичко что надо, — завистливо сказал мосье. — Но, может быть, оно все-таки фальшивое.

— Чего еще выдумали, — дудочник высокомерно усмехнулся. — Станет вам курица нести фальшивые золотые яйца. Фантазия ваша! Слуш-шай-те… Да тут же проба есть. Ей богу… Как на обручальном кольце.

На удивительном яйце действительно было выбито клеймо пробирной палатки, указывающее 56-ю пробу.

— Ну, теперь вас арестуют, — сказал Подлинник.

— И задавят налогами! — добавила мадам.

— А курицу отберут.

— И яйца отберут.

Евтушевский растерялся. Известковые тени легли на его лицо.

— Какие яйца? Ведь есть же только одно яйцо.

— Пока одно. Потом будут еще. Я уже слышал об этом. Это же известная история о том, как курица несла золотые яйца. Евтушевский, мосье Евтушевский! Имейте в виду, мосье Евтушевский, что один дурак такую курицу уже зарезал. Был такой прецедент.

— И что там было внутри? — с любопытством спросил старый дудочник.

— Ничего не было. Что там может быть? Потроха…

Евтушевский тяжело вздохнул, повертел яйцо в руке и стал шлифовать его о брюки. Яйцо заблестело пуще прежнего. Лучи лампы отражались на его поверхности лампадным, церковным блеском. Евтушевский не проронил ни слова. Председатель лжеартели озабоченно бегал вокруг старого дудочника. Он очень волновался, давил ногами клетки и чуть даже не наступил на притихшую курочку.

Евтушевский молчал, тупо глядя на драгоценное яйцо.

— Мосье Евтушевский! — закричал Подлинник. — Почему вы молчите? Я же вам разъяснил, что в курице никакого золота быть не может. Слышите, мосье Евтушевский?

Домашняя птица, быстро кланяясь, внимала гласу потомственного пролетария.

Но владелец чудесной курицы продолжал хранить молчание.

— Видит бог, — закричал мосье Подлинник, — что-то случится.

В отчаянии он поднял руки к закопченому, увешанному фигурными клетками потолку и торжественно сказал жене:

— Он ее зарежет!

— Зарежет и ничего не найдет! — добавила мадам.

— Откуда же берется золото? — раздался надтреснутый, полный низменной страсти голос Евтушевского.

— Вот дурак! — заорал разозленный лжепредседатель. — Оттуда и берется.

— Нет, вы скажите, откуда оттуда?

Мосье Подлинник с ужасом почувствовал, что ответить на этот вопрос не может. Минуты две он озадаченно сопел, а потом сказал:

— Хорошо. Мне вы не верите. Но председателю общества "Геть неграмотность" вы можете поверить? Ученому человеку вы доверяете?

Евтушевский не ответил.

Супруги Подлинник ушли, оставив старого дудочника наедине со своими мыслями. Всю ночь маленькое окошечко домика было освещено. Из дома неслось кудахтанье курицы, которой Евтушевский не давал спать. Он поминутно брал ее на руки и окидывал безумным взглядом.

К утру весь Колоколамск уже знал о чудесном яйце. Супруги Подлинник провели остаток вечера в визитах. Всюду под строжайшим секретом они сообщали, что курица Евтушевского снесла три фунта золота и что никакого жульничества здесь быть не может, так как на золоте есть клеймо пробирной палатки.

Общее мнение было таково, что Колоколамску предстоит блестящая будущность. Началось паломничество к домику Евтушевского. Но проникнуть в дом никому не удалось — дудочник не отвечал на стук в двери. Сквозь запыленные оконные стекла граждане видели убогую комнату. Евтушевский сидел на сундуке в глубокой задумчивости. По столу похаживала легендарная курица. В руке старика блистало необыкновенное яйцо. В этот день в городе не доили коров, и они жалобно мычали, распираемые неразбавленным своим молоком. Пивные бары, против обыкновения, пустовали. Все колоколамцы собрались на Обвальной улице, и шумный говор реял над городом.

Наконец к дверям домика протиснулись Подлинники, ведя с собой председателя смешанного русско-белорусско-украинского общества "Геть неграмотность" товарища Баллюстрадникова.

Это был человек очень худой и такой высокий, что в городе его называли человеком-верстой.

После долгих препирательств Евтушевский открыл дверь, и делегация, провожаемая завистливыми взорами толпы, вошла в достопримечательное отныне жилище Евтушевского.

— Гм, — заметил Баллюстрадников и сразу же взялся за яйцо.

Он поднес его к глазам, почти к самому потолку, с видом человека, которому приходится по нескольку раз в день видеть свежеснесенные, еще теплые золотые яйца.

— Не правда ли, мосье Баллюстрадников, — начал Подлинник, — это глупо — то, что хочет сделать мосье Евтушевский? Он хочет зарезать курицу, которая несет золотые яйца.

— Хочу, — прошептал Евтушевский.

За ночь он понял все. Он уже не сомневался в том, что курица начинена золотом и нет никакого смысла тратиться на ее прокорм и ждать, когда она соблаговолит разрешиться новым яйцом.

Председатель общества "Геть неграмотность" погрузился в размышления.

— Надо резать! — вымолвил он наконец.

Евтушевский, словно бы освобожденный от заклятья, стал гоняться за курицей, которая в бегстве скользила, припадала на одну ножку, летала над столами и билась об оконное стекло. Подлинник был в ужасе.

— Зачем резать? — кричал он, наседая на "Геть неграмотность".

"Геть" иронически улыбнулся. Он сел и покачал ногой, заложенной за ногу.

— А как же иначе? Ведь курица питается не золотом. Значит, все золото, которое она может снести, находится в ней. Значит, нужно резать.

— Но позвольте… — вскричал Подлинник.

— Не позволю! — ответил Баллюстрадников.

— Спросите кого угодно. И все вам скажут, что нельзя резать курицу, которая несет золотые яйца.

— Пожалуйста. Под окном весь Колоколамск. Я не возражаю против здоровой критики моих предположений. Спросите.

Председатель лжеартели ударил по оконной раме, как Рауль де Нанжи в четвертом действии оперы "Гугеноты", и предстал перед толпой.

— Граждане! — завопил он. — Что делать с курицей?

И среди кристальной тишины раздался бодрый голосок стоявшего впереди всех старичка с седой бородой ниже колен:

— А что с ей делать, с курицей-то?

— Заре-езать! — закричали все.

— В таком случае я в долю! — воскликнул мосье Подлинник и ринулся за курицей, которая никак не давалась в руки дудочника.

В происшедшем замешательстве курица выскочила в окно и, пролетев над толпой, поскакала по Бездокладной улице. Преследователи, стукаясь головами о раму, выбросились на улицу и начали погоню.

Через минуту соотношение сил определилось так.

По пустой, нудной улице, подымая пыль, катилась курица Барышня. В десяти метрах от нее на длинных ногах поспешал человек-верста. За ним, голова в голову, мчались Евтушевский с Подлинником, а еще позади нестройной кучей с криками бежали колоколамцы. Кавалькаду замыкала мадам Подлинник со столовым ножом в руке.

На площади Барышню, вмешавшуюся в общество простых колоколамских кур, схватили, умертвили и выпотрошили.

Золота в ней не было ни на грош.

Кто-то высказал предположение, что зарезали не ту курицу. И действительно, внешним своим видом Барышня ничем не отличалась от прочих колоколамских кур. Тогда началось поголовное избиение домашней птицы. Сгоряча резали и потрошили даже гусей и уток. Особенно свирепствовал председатель общества "Геть неграмотность". В общей свалке и неразберихе он зарезал индюка, принадлежавшего председателю общества "Геть рукопожатие".

Золотого фарша нигде не нашли.

Смеющегося Евтушевского увезли на телеге в психбольницу.

Когда милиция явилась в дом Евтушевского, чтобы описать оставшееся после него имущество, с подгнившего бревенчатого потолка тяжело, как гиря, упал и покатился по полу какой-то круглый предмет, обернутый в бумажку.

В бумажке оказалось золотой яйцо, точь-в-точь как первое. Была и 56-я проба. Но кроме этого на яйце были каллиграфически выгравированы слова: "С новым годом!"

На бумажке была надпись:

"Передать С.Т. Евтушевскому. Дорогой сын! Эти два яйца — все, что осталось у меня после долгой и беспорочной службы в пробирной палатке. Когда-нибудь эти яички тебя порадуют. Твой папа Тигрий Евтушевский".

… Автобус шел по правому берегу Куры. В этом месте в нее вливается Арагва. Течение обеих рек столь быстро, что воды их смешиваются не сразу: темная вода Куры мчится рядом со светлой водой Арагвы.

— Что вам это напоминает, Сеня? — вдруг спросил Остап.

— Картину Эль-Греко.

— А мне — ветчину, — вздохнул Бендер.

На высокой голой горе показались развалины монастыря Джаварис-Сакдари.

Гражданин с пуговкой поспешно достал путеводитель и, с трудом соединяя прыгающие перед его глазами строчки, начал читать:

— А вы знаете стихи о Кавказе? — вдруг спросил он Остапа.

— Да, я знаю стихи о Кавказе, — Бендер медленно, очень медленно, улыбнулся. Ему казалось, что увидев его улыбку, гражданин с криком бросится в двухцветный поток. Но этого не произошло.

— Вот и у вас настроение улучшилось, — умилился он. — Правда, Лелечка, у нашего друга настроение улучшилось? Ну читайте же, читайте!

— Скажите шоферу, что у вашего друга детства улучшилось настроение и я в вашем полном распоряжении, — выставил условие Остап.

— Товарищ шофер, у моего друга детства, соседа и сослуживца улучшилось настроение! — гражданин в кепочке наслаждался своей изобретательностью.

Остап прочистил горло:

Душечка радостно захлопал в ладоши:

— Это Лермонтов?

— Нет, его побочный сын Лермонтов-Ингушский…

В это время водитель остановил автобус, чтобы собрать "благодарность" с безбилетных пассажиров, едущих до конечной. Когда он уставился вопросительно на Остапа, тот указательным пальцем перевел его взгляд на гражданина в кепочке.

— Лелик! У меня как назло ни гроша. Отблагодари товарища. В Пензе сочтемся.

— Но меня зовут Шурик! Я из Харькова и не собираюсь ни за кого платить!

— Вот он всегда так… — с обидой в голосе произнес Остап, смахнул воображаемую слезу и отвернулся к окну. — А когда последний раз гудели в ресторане, расплачивался, между прочим, я…

— Дорогой, это правда?! — раскрыла наконец рот Лелечка.

— Слушай ты, пензенский детский друг, я в вашу дружба-любов не лезу. Деньги гони! — заорал шофер. — Двадцать рублей.

— Но того-то молодого человека я в первый раз вижу — пытался облегчить свою участь Шурик.

— Ага! — обрадовался шофер. — Сам сознался! Значит, этого знаешь!

Шурику ничего не оставалось, как расплатиться. Он протянул водителю двадцатипятирублевую ассигнацию, не забыв упомянуть о пяти рублях сдачи. Сдачу, правда, ловким движением руки забрал Остап, "для ровного счета".

— Эти пять рублей, — несколько раз повторил он Сене, — для меня дороже тысячи. Фортуна повернулась к нам лицом!

Впрочем, похоже было, что убеждал он самого себя.

Что же касается гражданина в кепочке, то за весь остаток пути он не проронил ни слова.

Глава 20. "Считаться нэ приходится"

Неотягощенные излишним багажом друзья первыми выбрались из автобуса. Бендер с беспокойством поглядывал по сторонам.

— Где остановимся, командор?

Этот невинный вопрос Сени взорвал Остапа.

— Где остановимся?! Где изволим потчевать?! В "Паласе"! В Дворцовых номерах! А ужинать будем в духане "Олимпия"! Коньячок с икорочкой! А мыться в серных банях! А на память о Тифлисе можешь купить себе кинжал!

— Остап Ибрагимович, из вас получился бы неплохой курортный агент.

Остап сжал кулаки и двинулся к Сене. Тот на всякий случай поднял граммофон высоко над головой.

Командор заметно успокоился:

— Товарищ Изаурик, не валяйте дурака. Это не чернильный агрегат. Это наш кормилец.

— Кормилец? — усомнился Сеня. — Пока я на нем потерял больше калорий, чем заработал.

— Вот это уже деловой подход, — Остап сощурился. — Вы не играете на скрипке, на биллиарде и даже на бегах. Но хотя бы танцевать вы умеете? А, ваше сиятельство?

— В каком смысле?

— В смысле заготовки мухоморов вахтовым методом. Впрочем, можете не отвечать. Но сегодня вечером, а вернее, ночь напролет, вы будете танцевать танго.

— У вас это получилось бы лучше, — струсил Сеня.

— Возраст, Сеня, возраст. Вы как-никак на семь лет моложе. К тому же, у меня будет более ответственная задача. Вам она не по зубам. Вперед на Фуникулер! Одна из лучших общепитовских точек Советского Союза. Волшебное зрелище пылающего Тифлиса. Эх, выручай гора Давидова — гора ресторанная!

Девушка Маша, которая, по ее словам, ждала в ресторане своего жениха Ваню, оказалась на редкость сообразительной. Зурнист Буба и бубнист Зураб тоже были ребятами свойскими. Им понравилась идея присоединиться в этот вечер к гостям, удвоив при этом свой еженощный заработок. Они даже предоставили Остапу сверхкраткосрочный (полчаса) заем в 150 (сто пятьдесят) рублей, за что Остап разрешил им иногда подыгрывать граммофону вполголоса.

Голодный Сеня танцевал на удивление страстно. Маша, очевидно, тоже была голодна. Гомон в зале постепенно стихал. Лица разглаживались. Пара двигалась в каком-то немыслимом танго под аккомпанимент зурны и бубна.

"Как они умудряются все время смотреть друг другу в глаза? — удивлялся Остап. — Это же просто наплевательское отношение к анатомии". Остапу вдруг показалось кощунством то, что он должен был совершить через минуту. Но делать было нечего.

Остап вздохнул, встал и произнес голосом полуидиота:

— Вах! Как танцуют, э! Почти как у нас вэ Ереване! Даю двадцать рубэл. Пускай поедут к нам учиться.

И широким приглашающим движением бросил две красненькие под ноги танцующей пары.

Грузинское большинство опешило, но со стороны длинного банкетного стола, во главе которого сидел краснолицый гражданин завбазовской наружности, раздались одобрительные хлопки.

"Тем лучше, — подумал Остап. — Люблю интернациональные компании".

Тут же из-за соседнего стола вскочил грузин с мушкетерскими усиками и предложил оказать помощь соседней братской республике, пригласив лучшую ереванскую танцевальную пару поучиться у двух молодых тбилисцев. После чего бросил на пол двадцатипятирублевую банкноту. Благородный жест был встречен овацией большинства.

Остап с сожалением в голосе поведал, что между гастролями в Буэнос-Айресе и Йошкар-Оле армянские виртуозы танго имеют слишком мало времени, чтобы разъезжать по всяким провинциальным городам. И выделил талантливой парочке еще тридцать рублей.

Грузин с не меньшим сожалением в голосе заметил, что понимает трудности ереванских "тангистов", которым, конечно же, очень трудно выбраться на арбе из глинобитной деревушки, затерявшейся среди камней. Поэтому он предлагает послать за ними тбилисское такси. На пол полетела пятидесятирублевая бумажка.

Остап, как истинно деловой человек заявил, что глупо было бы гнать машину порожняком, тем более, что молодые тбилисские влюбленные ужасно истощены и нуждаются в севанской форели и арагацском винограде. Элегантным жестом в полет была отправлена сторублевая купюра.

Пока разгоряченный мушкетер совещался с товарищами, к Остапу подошел краснолицый армянин, протянул толстую пачку денег и напутствовал "не посрамить родину-мать". Возможно, он сказал что-то другое: армянский язык всегда казался командору излишне трудным. Остап деньги принял, но на всякий случай бросился в женский туалет, где очаровательная Маша вручила ему собранный с пола гонорар…

После четвертого перерыва, во время которого заинтересованные стороны обзванивали друзей и знакомых в поисках денежного подкрепления для защиты "национальной чести", а Остап, проходя мимо женского туалета, незаметно принял упитанную стопочку ассигнаций, он решил свести матч к известной формуле "Победила дружба". Великий комбинатор предложил каждой из братских советских республик сохранить свою неповторимую школу танго: армянскую в сопровождении бубна и зурны, и грузинскую в сопровождении зурны и бубна. После чего, с криком: "Вах! Считаться нэ приходится!", бросил под ноги "жениха и невесты" десять сторублевых бумажек. В этот момент, а именно в 22 часа 47 минут по местному времени (это время навсегда запечатлелось на разбитых часах Остапа), грузин с мушкетерскими усиками нагнулся и медленно поднял одну из купюр:

— Нэ понимаю. Лично этот бумажка лично я бросал. Вот здэсь маленьким буквым нэхороший слово написан. Слуший, невеста, ты же этот сто рублей в лифчик прятала!

Раздался рык смертельно раненого вепря и на Остапа, сокрушая столы и стулья, ринулся багровый армянин.

Последнее, что успел сделать Остап — это крикнуть Сене, чтобы тот спасал Машу.

Командор очнулся от прохладного, неземной нежности ветерка. Рядом были перила. Он подтянулся и заглянул вниз.

Внизу было небо.

Но какое? Яркое, населенное, обильно покрытое созвездиями улиц и площадей, насыщенное движущимися светлячками трамваев. Это было земное небо, не вызывающее никаких сомнений и отнюдь не наводящее на мысли о бренности всего земного.

Остап взглянул наверх. Там тоже было небо. Обыкновенное. Такое, как в Калуге или Одессе, а может быть, и в Рио-де-Жанейро. Оно, правда, несколько уступало "земному" небу в освещении, но все же было очень красиво.

По щекам Остапа катились слезы, быстрые, крупные.

— Остап Ибрагимович, идемте… — позвал тихий голос. Машин.

— Сколько? — спросил Остап, не оборачиваясь.

— Немного, — ответил Сеня. — И вот это.

Остап оглянулся. В руках у Сени был обломок граммофонной трубы.

Он размахнулся, чтобы зашвырнуть обломок в нижнее небо.

— Не спешите, — остановил его Бендер.

— Почему?

— Есть идея.

Утром все трое стояли на холме на южной окраине Тифлиса. Внизу лежал молодой дачный поселок.

— Остап Ибрагимович, не щурьтесь, пожалуйста, — забеспокоилась Маша, — я и так на ваш левый глаз почти всю пудру истратила. Сенечка! — продолжила она прерванный разговор. — Может, мне вернуться? Вам и без меня трудно. Никто меня не тронет. На Фуникулер я больше ни ногой. Пойду опять на трикотажную фабрику, — добавила она неуверенно.

— Нет, — отрезал Сеня и поправил на плече сумку с Машиными вещами. — Ни на Фуникулер, ни в другой ресторан, ни на фабрику. Возвращаешься к тетке в Туапсе и ждешь меня 3 месяца. Ровно 3 месяца. Обещаю, я за тобой приеду.

Остапа решительность Сени не удивила, он понял все еще в ресторане.

— Так. Подходящий курятник. Приступаем. Сеня, держи свою рейку или как там она называется. Ну и сантиметры же ты нарисовал. Этот вот, по-моему, раза в два больше того.

— Так ведь на глазок, Остап Ибрагимович…

— Маша, бери блокнот и косынку. Лучше вон ту, красную. А эту дай мне. Накрывать "ценный прибор", когда владельцы недвижимости подойдут слишком близко.

Бендер еще раз осмотрел подобие треноги с закрепленным на макушке обломком граммофона.

— Повторяю! — скомандовал он. — Работаем по системе Станиславского: зритель как бы есть, но его как-бы нету. Понятно?

— Это в том смысле, что на жильцов не смотреть? — кокетливо спросила Маша.

— Умница! — подтвердил Остап.

Через несколько минут жители поселка увидели деловито снующих между домами геодезистов. Первым почуял неладное товарищ Сандыкашвили.

— В чем дело, товарищи? — спросил он, водрузив живот на перила веранды. — Нефть ищете?

— Слушайте радио, — ответил Остап, не удостоив дачевладельца взглядом.

Обеспокоенный товарищ Сандыкашвили включил комнатный репродуктор. Послышался хрип, после чего бодрый женский голос заверещал:

"Внимание, товарищи, передаем оперетту "Прекрасная Елена". Действующие лица:

1. Е л е н а — женщина, под прекрасной внешностью которой скрывается полная душевная опустошенность.

2. М е н е л а й — под внешностью царя искусно скрывающий дряблые инстинкты мелкого собственника и крупного феодала.

3. П а р и с — под личиной красавца скрывающий свою шкурную сущность.

4. А г а м е м н о н — под внешностью героя скрывающий свою трусость.

5. Т р и б о г и н и — глупый миф.

6. А я к с ы — два брата-ренегата.

Музыка оперетты написана Оффенбахом, который под никому не нужной внешней мелодичностью пытается скрыть полную душевную опустошенность и хищные инстинкты крупного собственника и мелкого феодала".

Минут десять товарищ Сандыкашвили пытался найти связь между древнегреческим феодалом Менелаем и человеком в белой фуражке, но так ничего и не найдя, вконец перепуганный бросился на улицу.

— Не мешайте работать, — сказал геодезист, набросив платок на страшный прибор. — Что вам не понятно? Международная обстановка напрягается с каждым днем. Кантонцы захватили Хэнань. Разве не слышали? Принято решение, — он сделал паузу и закатил глаза. — Вы понимаете, кем? Короче, принято решение продолжить Военно-Грузинскую дорогу под названием Военно-Армянской от Тифлиса до Еревана.

— Но почему вы меряете мой огород? — залепетал товарищ Сандыкашвили.

— Не только огород, но и дом. И не только ваш, но и практически все в поселке. Здесь пройдет трасса. Гордитесь.

— Нет! — завизжал дачевладелец. — Не может быть!

— Может, генацвали, может… И что вы так волнуетесь? Все домовладельцы получат компенсацию в соответствии со стоимостью стройматериалов по государственным расценкам. Отойдите, генацвали, не мешайте работать.

Но "генацвали" начал бегать по кругу, хватая геодезистов за руки и задавая глупые вопросы в том смысле, что неужели нельзя проложить дорогу в двадцати метрах левее или правее, на что мужчины отвечали странными словами про небо в клеточку и Северное сияние, а девушка — про какой-то 101-й километр. Вокруг собрался почти весь поселок. Все страшно волновались.

Наконец старший геодезист, похлопав товарища Сандыкашвили по щеке, сказал, что такие вопросы решаются "тет-а-тет" и не под открытым небом.

— Считаться не приходится, — добавил он многозначительно.

Что такое тет-а-тет товарищ Сандыкашвили не понял, но тут же пригласил геодезистов к себе. Одновременно он подмигиванием, поцокиванием и выразительными жестами призвал мужчин не расходится, но разогнать по домам женщин, детей и коз…

— На то, чтобы раствориться в складках местности, — процедил Остап, помахивая на прощание благодарным дачникам, — у нас всего четверть часа. Как раз достаточно, чтобы обойти поселок за следующим холмом в направлении, противоположном ожидаемой погоне, и проникнуть в город. Далее, вплоть до Батуми мы не знакомы.

— А почему именно пятнадцать минут? — беззаботно спросила Маша, посылая последний воздушный поцелуй товарищу Сандыкашвили.

— Судя по их рожам, мысль подстраховаться придет им не раньше, чем минут через десять. Судя по навару, — Остап похлопал пухлый сверток, который Сеня прижимал к груди, — еще через пять минут зазвонят телефоны в народных комиссариатах. Ну, а судя по отменному качеству грузинских дорог, их тут же поднимут на смех. Возможно, все произойдет на 2–3 минуты раньше. Но учитывая, сколько времени им потребуется, чтобы переварить… Все. Они нас не видят. За мной, пригибаясь, вперед! Маша, снимите же косынку!

Автобус Тбилиси-Батуми вышел по расписанию. Поскольку Сеня сидел на правой стороне и смотрел в правое окно, а Маша сидела на левой стороне и смотрела в левое, то Остап устроился на заднем сиденье и смотрел вперед. Больше всех неукоснительное следование инструкциям мучило Машу: на ее коленях лежала большая сумка с новыми платьями, туфлями, парфюмерией и бижутерией.

Радостный гомон сметных, сверхсметных и особенно внесметных пассажиров, а также тяготы последних дней и ночей сделали свое дело. Автобус еще не выехал за черту города, а друзья уже крепко спали. Когда на середине пути шофер Гоги весело объявил: "Город Боржоми. Выходи пить здоровье", — свертка в руках Сени не было.

Маши не было тоже.

Глава 21. Натри хлорари — ферри бикарбонате

Дежурный лектор у источника заунывно расхваливал достоинства целебной воды:

— Натри хлорати… Натри бикарбонати…

Остап взвыл.

— У-у-у! Крапивное семя, — и, облизав губы с подвижнической решимостью, добавил. — Гадом буду, если во второй Швейцарии не найду второго Боржоми.

Командор обвел взглядом площадь и прилегающие улочки:

"Санаторий-профилакторий имени МОПРА и ВОХРа".

"Парк культуры и отдыха имени товарища З.З. Приезжалова".

"Улица имени первых маевщиков".

"Образцовая столовая имени второго кремлевского субботника".

Взгляд вернулся к источнику:

"Источник имени тбилисской улицы имени Москвы".

— Господи, — прошептал страдалец, — есть здесь что-нибудь не имени?! Когда же отправляется этот чертов автобус?!

— Стоянка — час, — ответил Сеня и вдруг схватил Бендера за рукав:

— Смотрите! Наш мучитель!

За маленьким столиком под тентом сидел гражданин в кепочке со своей женой и ел что-то непонятное, но очень-очень вкусное. Лелечка лакомилась сахарным мороженым, поедая его костяной ложечкой из синей граненой рюмочки.

— Это не мучитель, Сеня! Это спаситель! Это шашлык и боржоми! Это деньги на дороге!

Остап подскочил к душечке и хлопнул его по плечу:

— Здорово, Шурик! Сколько лет, сколько зим, — затем пододвинул свободный стул и протянул руку к бутылке, — кстати, нелогично получается: я твой лучший друг, а моего единокровного братика не признаешь…

Шурик спокойно дожевал и проглотил кусок мяса, после чего внятно, как раз по-джентльменски, то есть так, чтобы слышал только Остап, но не окружающие, произнес:

— Убери лапы, хам. Милиционера позову, — и указал вилкой на стража порядка.

Великий комбинатор понял, что именно это и произойдет.

— Кажется, мы ошиблись, Сеня. Лично я этого жлоба вижу впервые…

Но отойдя от стола на два шага он обернулся и громко, так, чтобы слышали все, сказал:

— У вас, товарищ, гульфик расстегнут!

Гражданин в кепочке оказался в ужасном положении. Что делать? Встать, чтобы все убедились, что гульфик у него в порядке, или оставаться сидеть и таким образом попасть под подозрение и любопытствующие взгляды.

Как Шурик решил эту проблему, друзья не знали. Они медленно, с достоинством, удалялись.

— Не надо было вам про деньги на дороге, — попытался успокоить Остапа Сеня.

— Все это ваша фуникулерская штучка нагадила. Жон-Дуан, блин…

— Не смейте о ней так, милостивый государь!

— А вдруг это любовь?.. Ай-яй-яй! Где-то я уже видел эти безумные глаза. Ах, да! В Третьяковке. "Иоанн Грозный отмежевывается от собственного сына". Что вы так завелись? Ничего особенного. Грудь маленькая. Если перевести на размер ног, выйдет никак не больше, чем тридцать третий размер.

— Врете! У нее нормальная античная грудь.

— Пардон, нормальная и античная — это не одно и то же. Вы читали труд немецкого профессора Пидерфакта "Брусте унд бюсте"? Так вот там с цифрами в руках доказано, что грудь женщины нашего времени значительно больше античной…

— Остап, неужели вы не понимаете, я люблю ее…

— Эх, Сеня, Сеня, любовь — это всего лишь подсознательная оценка женщины как матери моих будущих детей, воинов и охотников. Румяные щечки — это хорошо вентилируемые легкие, крутая линия бедер — это правильное положение будущего плода. Никто не влюбится в чахоточную и корявую. Жалеть — сколько угодно, в меру порядочности, но любить… Нормальный человек на это не способен. Так что любовь — это всего лишь оценка самке "пять с плюсом".

— Не вяжется, товарищ управдом, с советской концепцией любви. Насмотрелся ваших фильмов. "Летишь? Лечу. Далеко? Далеко. В Ташкент? В Ташкент". Это значит, что он ее давно любит, что и она любит его, что они даже поженились, а может быть, у них есть даже дети.

— И что характерно, никто ни у кого ничего не ворует…

— Заткнитесь! — рявкнул Сеня и плюхнулся на лавку. — Вы… вы…

— Сеня, вам 35 лет, — Остап сел рядом. — Вы вдвое старше нее.

— Нет, — спокойно ответил Сеня. — Ей двадцать, а мне всего двадцать семь. Вам, вульгарному материалисту, это трудно понять, — Сеня помолчал. — С первого дня моего рождения мать вела мой дневник. А умирая, передала его мне. Я вел его в гимназии, на фронте. Да-да! На южном фронте по нашей терминологии или на деникинском по вашей. Каждый день, хотя бы одно ключевое слово. Мелким почерком. Затем я перечитал его и зачеркнул дней на семь с половиной лет. Самых… несущественных. Пусть моя старость будет короче, но зато молодость у меня получилась насыщенная, замечательная. Я вызубрил ее, а дневник сжег. Поверьте, Остап Ибрагимович, у меня особые отношения со временем.

— "Хозяин Времени". Читал я такую книжонку. В библиотеке на станции Хацепетовка. Я ведь ее не осуждаю, Сеня. "Ждешь меня три месяца. Ровно три месяца". Сеня, никто никогда не возвращается. Это правило. Обратное — исключение. Сам-то ты верил, что вернешься за ней на собственной белоснежной яхте. Но ведь она-то не дура… А впрочем неважно… Нравится мне эта контора, — сказал Остап, разглядывая помпезное двухэтажное здание.

— Что значит нравится? Собираетесь купить? — Сениному сарказму мог позавидовать сам Вольтер.

— Значит, что хватит трепаться. Пора добывать хлеб насущный.

— Как?

— Да уж во всяком случае не оглашать площадь криком: "Братие и сестрие, подайте хотя бы одну картошечку!" Гоните ваш химический карандаш. Опять весь язык синим будет.

— Что вы еще задумали? — Сеня был всерьез обеспокоен.

— Ничего особенного. Профилактический осмотр бюрократической машины.

— А успеете? — ехидно спросил Изаурик.

— Если в корзине для бумаг найдется какая-нибудь испорченная ведомость, а в красном уголке — список соревнующихся сотрудников, то успею.

По учреждению, где скрипели перья и на столах валялись никелированные, сверкающие, как палаши, линейки, бродил скромно одетый человек.

Он подходил к столам и молча клал перед служащими большой разграфленный лист бумаги, озаглавленный: "Ведомость сборов на…"

Занятый служака подымал свою многодумную голову, ошалело глядел на "Ведомость сборов" и, привыкший к взносам в многочисленные филантропические и добровольные общества, быстро спрашивал:

— Сколько?

— Двадцать копеек, — отвечал скромно одетый человек.

Служака вручал серебряную монету и вновь сгибался над столом. Но его просили расписаться.

— Вот в этой графе.

Служаке было некогда. Недовольно бурча, он расписывался. Гражданин с ведомостью переходил к следующему столу.

Вручив Сене 4 руб. 60 коп., Остап спрятался в автобусе и уже не показывал оттуда носа до самого отправления.

Перед самым отъездом в автобус ввалился Сеня с огромным кулем чебуреков. Из карманов торчали горлышки "Боржоми".

— Аппетит, командор, приходит во время стояния в очереди, — объяснил он свою расточительность. — А теперь вперед!.. Лошади напоены, кучер дилижанса дернул колокольчик.

— Граждане, въезжаем в Аджарию. Через полчаса райцентр Хуло, — громко возвестил шофер.

Остап протер глаза.

— Что вы там опять строчите, Сеня? Посмотрите, какие горы! Леса! Дождь и прохлада. Жизнь начинается, кажется, завтра и, кажется, на Зеленом мысу.

Сеня оторвался от записной книжки, окинул горы орлиным взором и вдруг предложил:

— Остап Ибрагимович, а, может быть, здесь и махнем напрямик?

— Знаете, Сеня, я не суеверен, но мне почему-то не хочется переходить границу в окрестностях райцентра Хуло. К тому же под дождем и без консервов.

— Тогда…

— Что тогда?

— Тогда может быть послушаете?

Остап зевнул.

— Валяйте!

Грачи прилетели в город Колоколамск.

Был светлый, ледяной весенний день, и птицы кружили над городом, резкими голосами воздавая хвалу городским властям. Колоколамские птички, подобно гражданам, всей душою любили власть имущих.

Днем на склонах Старорежимного бульвара уже бормотали ручейки, и прошлогодняя трава подымала голову.

Но не весенний ветер, не крики грачей, не попытки реки Збруи преждевременно тронуться вызывали в городе лихорадочное настроение. Залихорадило, затрясло город от сообщения Никиты Псова.

— Источник! Источник! — вопил Никита, проносясь по бульвару имени Лошади Пржевальского, сбивая с ног городских сумасшедших, стуча в окна и забегая в квартиры сограждан. — Своими глазами!

Он мчался, возбуждаясь все больше и больше. Сама лошадь Пржевальского была бы удивлена такой резвостью.

На расспросы граждан Никита Псов не отвечал, судорожно взмахивал руками и устремлялся дальше. За ним бежала растущая все больше и больше толпа.

Кто знает, сколько бы еще мчались любопытные сограждане за обезумевшим Псовым, если бы дорогу им не преградил доктор Гром, выскочивший в белом халате из своего домика.

— Тпр-р-р! — сказал доктор Гром.

И все остановились. А Никита начал бессвязно божиться, колотить себя в грудь обеими руками и медленно выпускать воздух, захваченный в легкие во время заезда по бульвару имени дикого непарнокопытного.

— Ну, — строго спросил доктор, — скажи мне, ветка Палестины, в чем дело?

Доктор любил уснащать речь стихотворными цитатами.

— В Приключенческом тупике источник забил, — с убеждением воскликнул Никита. — Своими глазами!

И гражданин Псов, прерываемый возгласами удивления, доложил обществу, что он, забредя по пьяному делу в Приключенческий тупик, проснулся на земле от прикосновения чего-то горячего. Каково же было его, Псова, удивление, когда он обнаружил, что лежит в мутноватой горячей воде, бьющей прямо из-под земли.

— Тут я, конечно, вскочил, — закончил Никита, — и чувствую, что весь мой ревматизм как рукой сняло. Своими глазами!

И Псов стал произносить самые страшные клятвы в подтверждение происшедшего с ним чуда.

— Прибежали в избу дети, — заявил доктор Гром, — если это не нарзан, то худо-бедно боржом.

Доктор Гром мигом слетал за инструментами и через час в Приключенческий тупик не смогла бы проникнуть даже мышь, так много людей столпилось у источника.

Доктор, раскинув полы белого халата, сидел на земле у самого источника, небольшой параболой вылетавшего из земли и образовавшего уже порядочную лужу. Он на скорую руку производил исследование.

— Слыхали ль вы, — сказал он, наконец подымаясь, — слыхали ль вы за рощей глас ночной? Слыхали ль вы, что этот источник, худо-бедно, в десять раз лучше нарзана?

Толпа ахнула. И доктор стал выкрикивать результаты анализа.

— Натри хлорати — 2,7899! Натри бикарбонити — 10,0026. Ферри бикарбонати — 3,1267, кали хлорати — 8,95.

— Сколько хлорати? — взволнованно переспросил мосье Подлинник, давно уже совавший палец в кипящие воды источника.

— Восемь целых, девяносто пять сотых! — победоносно ответил Гром. — Буря мглою небо кроет.

— Что небо! — ахнул Подлинник. — Это все кроет. Это богатство!

— Кисловодску — конец! — сказал доктор. — При таких углекислощелочных данных наш источник вконец излечивает: подагру, хирагру, ожирение, сахарную болезнь, мигрень, половое бессилие, трахому, чирья, катар желудка, чесотку, ангину, сибирскую язву, рахит, трещину черепной лоханки, писчую судорогу, куриную слепоту, плоскую ступню и костоеду.

В толпе началось сильное движение. Едва доктор начал перечислять болезни, как Никита Псов сбросил свой тулупчик, прямо в штанах бросился в желтоватую воду и начал плескаться в ней с таким усердием, как будто решил избавиться сразу и от хирагры, и от полового бессилия, и от ангины, и от экзотической костоеды. Источник вспенился, и все ясно почувствовали его острый целебный запах.

Колоколамцам представилось что-то очень хорошее, что-то вроде кругосветного путешествия за полтинник или приезда в город цыганского хора.

Многие граждане сбрасывали верхнее платье, чтобы, окунувшись в источник, возвратить себе юношеское здоровье. Их подбадривал Псов, который, дрожа, вылез из воды и начал уже покрываться ледяной пленкой.

Но тут неорганизованному пользованию благами был положен конец. К толпе вернулся сбегавший за начальником милиции мосье Подлинник и при помощи расторопного Отмежуева мигом вытеснил толпу из тупика, установил рогатку и повесил дощечку с надписью:

К О Л О К О Л А М С К И Й

Р а д и о а к т и в н ы й к у р о р т

"В Т О Р А Я М О Л О Д О С Т Ь"

Главный директор — т. Подлинник

Начальник АФО — т. Отмежуев

ВХОД ВОСПРЕЩАЕТСЯ

Толпа понуро теснилась за рогаткой, стараясь пробиться поближе к курорту "Вторая молодость". Прижавшись животом к турникету и вытянув длинную шею, стоял совершенно ошеломленный неожиданным поворотом событий доктор Гром. Отмежуев, глядя невидящими глазами, отпихивал его назад.

— А я? — в тоске спрашивал доктор.

После долгого разговора с Подлинником, во время которого собеседники хлопали друг друга по плечу и отчаянно взвизгивали, Подлинник смилостивился и на дощечке появился новый пункт:

Завед.

медицинско-правовой и

методологическо-санитарной

частью д-р Гром

Администрация тут же распределила между собой функции и воодушевленно принялась за пропаганду и эксплуатацию нового курорта.

Подлинник хлопотал, как наседка. Он скупил в городе множество пивных бутылок и организовал разлив целебной воды, которую и начал продавать по полтиннику за бутылку. Это было, правда, дороже боржома, но оправдывалось сверхъестественными свойствами минерального напитка.

На вопрос, куда пойдут вырученные деньги, главный директор ответил, что 60 % пойдет на улучшение быта курортного персонала, а на остальные будет построен курзал и приглашены из Москвы опереточная труппа и знаменитый писатель для прочтения ряда рассказов из быта мадагаскарских середняков.

Не дремал также заведующий медицинско-правовой и методологическо-санитарной частью доктор Гром.

В анкетном зале военизированных курсов декламации и пения он в один вечер прочел подряд три лекции: "Вчера, сегодня и завтра колоколамского курорта", "У порога красоты и здоровья" и "Жизнь, на что ты мне дана".

Из последней лекции, а равно и из первых двух явствовало, что жизнь дана гражданам для того, чтобы потреблять новый минеральный напиток "Вторая молодость".

Уже слепые бандуристы, вертя ручки своих скрипучих инструментов, воспевали будущее Колоколамска, уже выручка главного директора достигла изрядной суммы и начались споры о принципах разделения ее между участниками нового предприятия, как вдруг дивный лечебно-показательный, методологически-санитарный, радиоактивный и целебный замок рухнул.

В Приключенческий тупик пришли посланные отделом коммунального хозяйства водопроводчики, разбросали рогатки, опрокинули турникет, заявив, что им нужно починить лопнувшую в доме № 3 фановую трубу. Работу свою они выполнили в полчаса, после чего целебный источник навсегда прекратился.

За доктором-коммерсантом гонялись толпы граждан, успевших испить радиоактивной водицы. Он валил все на Никиту Псова. Но предъявить к Псову претензии граждане не могли.

Узнав, в каких водах он предавался банным удовольствиям, Никита слег в постель, жалуясь на ревматические боли и громко стеная.

…Автобус, обогнув гору, медленно, с осторожностью лошади, начал спускаться. Позади, насколько хватало глаз, как стадо слонов, нагнувши головы, стояли горы. Глазам путников открылась долина. Сумерки покрывали ее. Под ними смутно угадывались густые сады. Из глубины долины заманчиво выглядывали первые городские огоньки. Подъезжали к городу уже в полной тьме. Городские огни сверкали все сильнее и сильнее.

Глава 22. Аджарская Швейцария

Пробираясь по коридору здравотдела Бендер не мог поверить глазам. Казалось, все взрослое население микроскопической курортной республики толпилось перед кабинетом председателя. Высокомерно растолкав секретарей, он без доклада вошел в кабинет. Вошел как раз в ту минуту, когда председатель здравотдела заканчивал "этот тост, который я предлагаю за…"

— Может быть, я помешал? — спросил Остап.

Все недовольно повернули головы.

— Проходи, дорогой, проходи, — сказал председатель. Сильный акцент и слово "дорогой" помешали Бендеру провести своевременную экспертизу интонации на повелительность-побудительность.

— Спасибо, — сказал Остап. — Вопрос у меня такой…

— Слушай, дорогой, — гостеприимно улыбнулся председатель. — Ты русский язык понимаешь? Я не сказал "заходи", я сказал "проходи". Там, далеко, право-лево, проходи. У нас мероприятие.

— Летучее собрание, — подсказал секретарь.

— Тогда я могу уйти, — спокойно сказал Остап.

— Хорошо, иди, дорогой, иди.

Великий комбинатор сделал несколько шагов, но у самой двери, как будто что-то вспомнив, сказал:

— Я ухожу, но… уж будьте любезны, всю ответственность берите на себя. Возлагаю ее на вас.

Это было сказано так торжественно, что председатель почувствовал на себе жесткий могильный венок с муаровыми лентами.

Глава здравотдела испугался. Он терпеть не мог ответственности. А потому торопливо сказал:

— В чем дело, дорогой? Садись к столу, товарищ!

Остап положил руку на спинку высокого красивого полукресла, и сидевший в нем здравотделец переметнулся на дальнюю табуретку.

— Не время сейчас за столами рассиживать, — сказал Бендер, отламывая куриную лапку.

Секретарь услужливо подал бокал вина.

— Как по-вашему, нужен советскому человеку полноценный отдых? Нужна полная реконструкция ума и здоровья?

— Нужен, — быстро ответил председатель.

— Может быть, не нужен? Вы скажите откровенно. Тогда я уйду.

— Почему же, нужен. Я ведь сразу согласился.

— Нет, сказал Остап, — Я по глазам вижу, что вы против. На словах сейчас все за, а на деле… Положительно придется возложить ответственность на вас.

Он подумал и прибавил:

— А также на летучее собрание. Я ухожу.

И тут всем сидевшим в кабинете ясно представился страшный могильный венок. Так хорошо сидели, обменивались мнениями — и вдруг пришел этот ужасный человек.

— Честное слово, — сказал глава. — Пусть мои глаза вылезут.

— Мы всем сердцем, — подтвердили члены летучего собрания.

Незнакомец окинул всех недоверчивым взглядом, а затем долго ел и пил, прежде чем перешел к делу.

— Почему не используете внутренние резервы? — грозно спросил он, — ковыря во рту зубочисткой.

— Как не используем, каждый день используем, — взвизгнул глава здравотдела.

Остальные были парализованы страхом.

— Что у вас есть, кроме гор? — быстро спросил Остап.

— Море есть, — бросился на выручку секретарь. — Болото есть…

— Молчи, дурак, — шикнул председатель. — Осушаем болото. Скоро совсем сухо будет.

— Вот совсем сухо, — значительно выговорил Остап, — не надо.

По комнате поплыл запах ладана.

— Почему? — прошептал председатель посиневшими губами.

— Потому что ваши горы — это Аджарская Швейцария, ваше болото — это что? Ну, ну? Каналы, дома на сваях…

Секретарь неуверенно заблеял.

— Правильно, Аджарская Венеция. Ваше побережье — это Аджарская…

— Крым! — хором закричали все.

Остап разочаровано посмотрел на собрание.

— Вот этот вопрос я и приехал сюда провентилировать, товарищи. Вот о каких внутренних резервах идет речь. Мы должны найти такое место, где…

Неожиданная идея озарила председателя здравотдела автономной республики. Он подумал о курортной индустриализации родного села и "теплом" трудоустройстве многочисленной родни.

— Есть такое место! — провозгласил он.

Остап, научившийся к концу разговора разбираться в председательских интонациях, чутко уловил источник его возбуждения и подхватил:

— И завтра о нем узнаем вся страна!

После чего будничным голосом спросил:

— От границы далеко?

— Далеко, далеко! Один километр. До речки Чача. Там граница. За речкой чужая земля.

— Не время, не время за столами рассиживать. Выезжаем немедленно. Кстати, в каком районе ваш Эдем?

— В Хулойском, — обрадовался председатель.

Председатель хулойского райисполкома лично проводил экскурсию по райцентру.

— Вот это — районная больница. Рядом — пожарная часть. В подтверждение его слов из ворот части с пронзительным воем выехал красный автомобиль. Ходячие больные в панике высыпали на улицу через дверь. Лежачие сокращали путь через окна.

— Так, плановые учения, — с подчеркнутым безразличием сказал председатель исполкома и многозначительно подмигнул председателю здравотдела.

— Конгениально, — прокомментировал Бендер. — Для полноты картины мы на крыше пожарной части достроим кузницу кадров — роддом, а во дворе больницы — "колыбель металла" — металлургический комбинат. Так сказать, производство по комплексному методу.

— Очень правильно, — обрадовался председатель здравотдела.

— А вот это, — хозяин панорамным жестом обвел окрестные горы, — это наши Аджарские Альпы.

Гости остолбенели.

— Имеется другое мнение, — официальным тоном сказал председатель здравотдела. — Это — Аджарская Швейцария, — он повторил панорамный жест.

— Но у нас в отчетах — Аджарские Альпы, — попытался возразить предисполкома.

Председатель здравотдела вопрошающе посмотрел на Остапа.

— Контора пишет, — лениво бросил Остап.

— Перепишешь свой отчет, — отрезал гость из Батуми.

— А водопад?

— Какой водопад?

— Водопад у нас есть. Аджарская Ниагара.

— Весьма прогрессивно… — пробормотал Остап.

— Водопад можешь оставить, — снисходительно махнул рукой председатель здравотдела.

Во время обильного застолья, подливая Бендеру в бокал неверной рукой, хозяин сказал:

— Виноделие в нашем районе догнало и перегнало дореволюционный уровень. Но мы не собираемся строить будущее нашей республики на виноделии. Мы недавно открыли минеральный источник. Аджарский Нарзан! Разлив новой воды идет вперед гигантскими шагами.

— Ой-ой-ой, — прошептал Остап, закрывая глаза. Слышишь, Сеня, гигантскими!

— Слышу, — кротко отозвался Сеня.

Хозяин откупорил бутылку минеральной воды.

— Извините, — осведомился Сеня. — Источник не в черте города?

— Зачем в черте, — подал голос председатель здравотдела. — Рядом с моим селом. Двадцать метров до речки Чача.

— За процветание нашей автономной советской социалистической Швейцарии, — оживился Остап. — Хочу на источник!

— Слово гостя — закон, — хором поддержали председатели.

В сумерках два человека пробирались сквозь кусты к быстрой горной речке. Сзади, на поляне у костра, пьяные голоса выводили старинную грузинскую песню.

— Пора! — скомандовал старший, человек в белой фуражке.

Две тени запрыгали по камням на противоположный берег.

Из телефонного разговора начальника милиции Ахалцихского района Грузинской ССР с начальником милиции Хулойского района Аджарской АССР:

— Слушай, Вано! Вчера два каких-то дурака перешли через Чачу из твоего района в мой район. Колхозника Мамаладзе янычаром обзывали. Требовали лиры. Музыканты наверное. Учитель Гогуашвили предложил им скрипки. Они ему глаз подбили. Сейчас в КПЗ сидят. Домой, в Москву, просятся. Хотел протокол написать. Но не написал. Потому что мои люди говорят, что эти двое были на источнике с вашим председателем райисполкома и каким-то большим начальником из Батуми. Мои люди хотели тех двоих спросить про этих двоих. Но их шофер сказал, что эти двое и те двое вместе очень много минеральной воды выпили. И когда эти двое ушли через речку еще минеральной воды искать, те двое, которые остались, уже такие усталые были, что совсем говорить не могли. Поэтому шофер их в машину положил и увез. Теперь ты спроси своего предрайисполкома, что с этими двумя делать.

Из телефонного разговора председателя исполкома Хулойского района с начальником милиции:

— Вано, сын собаки! Я кушать, спать не могу, думаю, куда наши гости пропали, может быть, их медведи скушали, дорогой товарищ председатель здравотдела республики рядом стоит совсем зеленый, а ты сидишь?!

Быстро езжай в соседний район, забери наших уважаемых гостей, вези их лично в Кутаиси и лично посади на московский поезд. Чтобы в интересах индустриализации республики и района никаких протоколов-мратоколов, разговоров-мразговоров не было! Еды много дай, вино — не давай. Хотел лично проводить — не могу: сильно болею. Лично прошу!

Глава 23. Изучим Арктику на практике!

Прошла неделя. Душевные раны затянулись.

В пятницу, за ужином Сеня сказал:

— К нам в редакцию завтра челюскинцы приезжают…

Остап отложил вилку.

— Третий день редакцию лихорадит, — весело продолжал Сеня. — Знаете, чем сегодня занимался? Не поверите — искал мельхиоровые вилки. Что, не вкусно, командор?

Остап с сожалением смотрел на Сеню.

— Пальчики оближешь… Напротив меня сидит лучший друг Отто Юльевича Шмитда, который ничего не слышал о полярных владениях СССР, Канады и США, о полярных медведях, которые играючи пересекают эти самые полярные владения, я уж не говорю о песцах и прочей пушнине. За эти три дня мы могли бы:

а) Открыть в редакции кружок, скажем, "Освоим Арктику на практике";

б) Послать два десятка приветственных телеграмм во всевозможные арктические экспедиции;

в) Черт побери, купить на блошином рынке унты, подаренные капитаном Седовым моему папе.

И этот жалкий человек спрашивает меня, что случилось. Так говорите, завтра?

Редакция журнала "Приключенческое дело" находилась в смятении. Сотрудники часто выскакивали на лестницу и смотрели вниз, в пролет, уборщицы в неурочное время подметали коридор, ударяя щетками по ногам пробегающих репортеров, а из комнаты, на дверях которой висела табличка "Литературный отдел и юридическая консультация", исходил запах колбасы и слышался отчаянный стук ножей. Там засели пять официантов и метрдотель в визитке. Они резали батоны, раскладывали по тарелкам редиску с зелеными хвостами, колесики лимона и краковскую колбасу. На рукописях стояли бутылки и соусники.

Сотрудники, которые в ожидании банкета нарочно ничего не ели, часто заглядывали в эту комнату и, вдохновившись сверканием апельсинов и салфеток, снова устремлялись на лестницу.

Заведующий литературным отделом стоял перед редактором и, нервно притрагиваясь к своим маленьким усикам, говорил:

— Сейчас у них обед с народными и заслуженными артистами, потом они поедут на завтрак в ЦУНХУ, оттуда минут через десять — на обед со знатными людьми колхозов, а там уже стоит наш человек с машинами, схватит их и привезет прямо сюда закусывать.

— И капитан Воронин будет? — с сомнением спросил редактор.

— Будет, будет. Можете не сомневаться.

— А герои? Смотрите, Василий Александрович!

— Героями я редакцию обеспечил. У нас будут: Доронин, Молоков, Водопьянов и Слепнев.

— Слушайте, а их не перехватят по дороге? Ведь они подъедут со стороны Маросейки, а там в каждом доме учреждение.

— С этой стороны мы тоже обеспечены. Я распорядился. Наш человек повезет их по кольцу "Б", а потом глухими переулками. Привезем свеженькими, как со льдины.

— Ой, хоть бы уж скорей приехали! — сказал редактор. — С едой у нас все в порядке? Смотрите, они, наверное, голодные приедут.

По телефону сообщили последнюю сводку:

— Выехали из ЦУНХУ, едут к знатным людям.

Известие облетело всю редакцию, и ножи застучали еще сильнее. Метрдотель выгнул грудь и поправил галстучек. На улице возле дома стали собираться дети.

Час прошел в таком мучительном ожидании, какое едва ли испытывали челюскинцы, ища в небе самолетов. Василий Александрович не отрывался от телефона, принимая сообщения.

— Что? Едят второе? Очень хорошо!

— Начались речи? Отлично!

— Кто пришел отбивать? Ни под каким видом! Имейте в виду, если упустите, мы поставим о вас вопрос в месткоме. Может, вам нужна помощь? Высылаем трех на мотоциклетке: Гуревича, Гуровича и Гурвича. Поставьте их на пути следования.

Наконец было получено последнее сообщение:

— Вышли на улицу. Захвачены. Усажены в машины. Едут.

— Едут, едут!

И в ту же минуту в кабинет редактора ворвался театральный рецензент. В волнении он сорвал с себя галстук и держал его в руке.

— Катастрофа! — произнес он с трудом.

— Что случилось?

— Внизу, — сказал рецензент гробовым голосом, — на третьем этаже, в редакции газеты "За рыбную ловлю", стоят банкетные столы. Только что видел своими глазами.

— Ну и пусть стоят. При чем тут мы?

— Да, но они говорят, что ждут челюскинцев. И, главное, тех же самых, которых ждем мы.

— Но ведь челюскинцев ведут наши люди.

— Перехватят. Честное слово, перехватят! Мы на четвертом этаже, а они на третьем.

— А мы их посадим в лифт.

— А в лифте работает их лифтерша. Они все учли. Я ее спрашивал. Ей дали приказ везти героев на третий этаж — и никаких.

— Мы пропали! — закричал редактор звонким голосом. — Я же вам говорил, Василий Александрович, что перехватят!

— А я вам еще полгода назад говорил не сдавать третий этаж этой "За рыбную ловлю". Сдали бы тихой Медицинской энциклопедии, теперь все было бы хорошо.

— Кто же знал, что "Челюскин" погибнет! Ай-яй-яй! Пригрели змею на своей груди.

— А какой у них стол! — кипятился рецензент. — Это ведь рыбная газета. Одна рыба. Лососина, осетрина, белуга, севрюга, иваси, копченка, налимья печень, крабы, селедки. Восемнадцать сортов селедок, дорогие товарищи!

Несчастный редактор журнала "Приключенческое дело" взмахнул руками, выбежал на лестницу и спустился на площадку третьего этажа.

Там, как ни в чем не бывало, мелкими шажками прогуливался ответственный редактор газеты "За рыбную ловлю". Он что-то бормотал себе под нос, очевидно репетируя приветственную речь. Из дверей выглядывали сотрудники. От них пахло рыбой.

Сдерживая негодование, редактор "Приключенческого дела" сказал:

— Здравствуйте, товарищ Барсук. Что вы тут делаете, на лестнице?

— Дышу воздухом, — невинно ответил рыбный редактор.

— Странно.

— Ничего странного нет. Моя площадка — я и дышу. А вы что тут делаете, товарищ Икапидзе?

— Тоже дышу свежим воздухом.

— Нет, вы дышите свежим воздухом у себя. На площадке четвертого этажа.

— Ой, товарищ Барсук, — проникновенно сказал "Приключенческое дело", — придется нам, кажется встретиться в Комиссии партийного контроля.

— Пожалуйста, товарищ Икапидзе. К вашим услугам. Членский билет номер 1 293 562.

— Я знаю, — застонал "Приключенческое дело", — вы ждете тут наших челюскинцев.

— Челюскинцы не ваши, а общие, — хладнокровно ответил "За рыбную ловлю".

— Ах, общие!

И редакторы стали надвигаться друг на друга.

В это время внизу затрещали моторы, послышались крики толпы и освещенный лифт остановился на третьем этаже. На площадку вышли герои. Рыбная лифтерша сделала свое черное дело.

"Приключенческое дело" бросился вперед, но тут беззастенчивый Барсук стал в позу и с невероятной быстротой запел:

— Разрешите мне, дорогие товарищи, в этот знаменательный час…

Дело четвертого этажа казалось проигранным. Хитрый Барсук говорил о нерушимой связи рыбного дела с Арктикой и о громадной роли, которую сыграла газета "За рыбную ловлю" в деле спасения челюскинцев. Пока Барсук действовал таким образом, "Приключенческое дело" переминался с ноги на ногу, как конь. И едва только враг окончил свое торжественное слово, как товарищ Икапидзе изобразил на лице хлебосольную улыбку и ловко перехватил инициативу.

— А теперь, дорогие товарищи, — сказал он, отодвигая плечом соперника, — милости просим закусить на четвертый этаж. Пожалуйста, пройдите. Вот сюда, пожалуйста. Что вы стоите на дороге, товарищ Барсук? Нет, пардон, пропустите, пожалуйста. Сюда, сюда, дорогие гости. Не обессудьте… так сказать, хлеб-соль…

И ударив острым коленом секретаря "Рыбной ловли", который самоотверженно пытался лечь на ступеньку и преградить путь своим телом, он повел челюскинцев за собой.

Чудесные гости, устало улыбаясь и со страхом обоняя запах еды, двинулись в редакцию приключенческого журнала.

В молниеносной и почти никем не замеченной вежливой схватке расторопный Барсук успел все-таки отхватить и утащить в свою нору двух героев и восемь челюскинцев с семьями.

Это заметили, только усевшись за банкетные столы. Утешал, однако, тот радостный факт, что отчаянный Василий Александрович дополнительно доставил на четвертый этаж по пожарной лестнице еще трех челюскинцев: двух матросов первой статьи и кочегара с женой и двумя малыми детками. По дороге, когда они карабкались мимо окна третьего этажа, рыбные сотрудники с криками: "Исполать, добро пожаловать!" — хватали их за ноги, а Василия Александровича попытались сбросить в бездну. Так по крайней мере он утверждал.

А дальше все было хорошо и даже замечательно. Говорили речи, чуть не плакали от радости, смотрели на героев во все глаза, умоляли ну хоть что-нибудь съесть, ну хоть кусочек. Добрые герои ели, чтоб не обидеть, а одному очень ответственному товарищу приходилось даже пить. Неизвестно откуда взявшийся Остап нежно обнимал его за плечи и доверительно убеждал:

— А что, дорогой товарищ Пер-Лашезов, если на воздушном шаре — да вдоль границ Советской Родины. От Мурманска, — рука командора описала гигантскую дугу, — до Берингова пролива — и, — он аж привстал, — кульминация, за которой весь мир будет наблюдать, затаив дыхание, от Берингова пролива вдоль Северного морского пути опять же к Мурманску.

У очень ответственного товарища блеск энтузиазма сменился легким сомнением.

— А что, товарищ корреспондент, если где-нибудь в районе Минска ветер, как бы… э-э-э… примет неблагоприятное направление?

— Как — что?! — Остап упал на стул. — Как — что?! Соколом вниз — и пропаганда советской науки и воздухоплавательного спорта.

— Да-да, в этом что-то есть, — товарищу Пер-Лашезову идея явно понравилась. — Вот, составим смету, график розы ветров, а там, годика через два…

— Нет, товарищ, — убежденно возразил Остап. — Международная обстановка волокитничать не позволяет. Ваша задача — принципиальное разрешение вышестоящих органов, а насчет сметы и розы ветров — это уж мы организуем. А что, Тенгиз Акакиевич, выделит редакция деньги на воздушный шар "Красный любитель Севера товарищ Икапидзе"? С такой рекламой мы увеличим тираж раз в пять. Заодно и Барсуку нос утрём.

— Конечно, дорогой, — энергично ответил товарищ Икапидзе. — Завтра же составим рабочую документацию!

— И экипаж есть, — продолжал Бендер. — Я, Арсений Изаурик, физкультурник и штурман, и командир — товарищ Икапидзе.

— Я не могу, — скромно сказал редактор. — У меня пленум на носу.

— Значит, будете осуществлять руководство из штаба полета… А теперь предлагаю тост за Советский Союз — великую воздушную державу, подданные которой никогда не спускаются на землю!

Подробный разговор отложили на завтра в буфете Академии наук и вечер продолжался своим чередом.

Далеко за полночь на нейтральной площадке, между третьим и четвертым этажами, встретились оба редактора. В волосах у них запутались разноцветные кружочки конфетти. Из петлицы Барсука свисала бывшая чайная роза, от которой почему-то пахло портвейном № 17, а Икапидзе обмахивал разгоряченное лицо зеленым хвостиком от редиски. Лица у них сияли. О встрече в Комиссии партийного контроля давно уже не было речи. Они занимались более важным делом.

— Значит, так, — говорил Икапидзе, поминутно наклоняясь всем корпусом вперед, — мы вам даем Водопьянова, а вы нам… вы нам да-е-те Молокова.

— Мы вам Молокова? Вы просто смеетесь. Молоков, с вашего разрешения, спас тридцать девять человек!

— А Водопьянов?

— Что Водопьянов?

— А Водопьянов, если хотите знать, летел из Хабаровска шесть тысяч километров! Плохо вам?

— Это верно. Ладно. Так и быть. Мы вам даем Молокова, а вы нам даете Водопьянова, одного кочегара с детьми и брата капитана Воронина.

— Может, вам дать уже и самого Воронина? — саркастически спросил Икапидзе.

— Нет, извините! Мы вам за Воронина, смотрите, что даем: Слепнева с супругой, двух матросов первого класса и одну жену научного работника.

— Мало.

— Ладно, так и быть, выставляю Доронина.

— А что Доронин?

— Как что? Доронин прилетел из Хабаровска на неотепленной машине. Это что, по-вашему, прогулка на Воробьевы горы?

— Я этого не говорю.

— В таком случае мы за Доронина требуем: Копусова, писателя Семенова, двух плотников, одного геодезиста, боцмана, художника Федю Решетникова, девочку Карину и специального корреспондента "Правды" Хвата.

— Вы с ума сошли!.. Где я вам возьму девочку? Ведь это дитя! Оно сейчас спит!..

Ночь была теплая, и на улице, в полярном блеске звезд, возле подъезда обеих редакций в полном молчании ожидала героев громадная толпа мальчиков.

Обычно к двенадцати часам дня колоколамцы и прелестные колоколамки выходили на улицы, чтобы подышать чистым морозным воздухом. Делать горожанам было нечего, и чистым воздухом они наслаждались ежедневно и подолгу.

В пятницу, выпавшую в начале марта, когда на Большой Месткомовской степенно циркулировали наиболее именитые семьи, с Членской площади послышался звон бубенцов, после чего на улицу выкатил удивительный экипаж.

В длинных самоедских санях, влекомых цугом двенадцатью собаками, вольно сидел закутанный в оленью доху молодой человек с маленьким тощим лицом.

При виде столь странной для умеренного колоколамского климата запряжки граждане проявили естественное любопытство и шпалерами расположились вдоль мостовой.

Неизвестный путешественник быстро покатил по улице, часто похлестывая бичом взмыленную ленивую пристяжную в третьем ряду и зычным голосом вскрикивая:

— Шарик, черт косой! Н-о-о, Шарик!

Доставалось и другим собачкам.

— Я т-тебе, Бобик!.. Н-о-о, Жучка!.. Побери-и-гись!!

Колоколамцы, не зная, кого послал Бог, на всякий случай крикнули "ура".

Незнакомец снял меховую шапку с длинными сибирскими ушами, приветственно помахал ею в воздухе и около пивной "Голос минувшего" придержал своих неукротимых скакунов.

Через пять минут, привязав собачий поезд к дереву, путешественник вошел в пивную. На стене питейного заведения висел плакат: "Просьба о скатерти руки не вытирать", хотя на столах никаких скатертей не было.

— Чем прикажете потчевать? — спросил хозяин дрожащим от волнения голосом.

— Молчать! — закричал незнакомец. И тут же потребовал полдюжины пива.

Колоколамцам, набившимся в пивную, стало ясно, что они имеют дело с личностью незаурядной.

Тогда из толпы выдвинулся представитель исполнительной власти и с беззаветной преданностью в голосе прокричал прямо по Гоголю:

— Не будет ли каких приказаний начальнику милиции Отмежуеву?

— Будут! — ответил молодой человек. — Я профессор центральной изящной академии простанственных наук Эммануил Новохамский.

— Слушаюсь! — крикнул Отмежуев.

— Метеориты есть?

— Чего-с?

— Метеориты или так называемые болиды у вас есть?

Отмежуев очень испугался. Сперва сказал, что есть. Потом сказал, что нету. Затем окончательно запутался и пробормотал, что есть один гнойник, но, к сожалению, еще недостаточно выявленный.

— Гнойниками не интересуюсь! — воскликнул молодой восемнадцатилетний профессор, которому пышные лавры Кулика не давали покою. — По имеющимся в центральной академии сведениям, у вас во время царствования Александра Первого Благословенного упал метеорит величиною в Крымский полуостров.

Представитель исполнительной власти совершенно потерялся, но положение спас мосье Подлинник, мудрейший из колоколамцев.

Он приветствовал юного профессора на восточный манер, прикладывая поочередно ладонь ко лбу и к сердцу. Он думал, что так нужно приветствовать представителей науки.

Покончив с этим церемонным обрядом, он заявил, что из современников Александра Первого Благословенного в городе остался один лишь беспартийный старик по фамилии Керосинов и что старик этот — единственный человек, который может дать профессору нужные ему разъяснения.

Керосинов, хотя и зарос какими-то корнями, оказался бодрым и веселым человеком.

— Ну что, старик, — дружелюбно спросил профессор. — Метеорит помнишь?

— Все, батюшка, помню. И метеорит, и рахит, и радикулит, — радостно ответил полуторавековой старик.

Потом подумал и добавил:

— И столыпинщину… Все приезжали. Александр Первый приезжал. И Голенищев-Кутузов приезжал с Эггертом и Малиновской. И этот, который крутит, киноимператор приезжал. И Анри Барбюс в казенной пролетке приезжал, расспрашивал про старую жизнь, я, конечно, таить не стал. Истязали, говорю. В 1801 году, говорю.

Тут старик понес такую чушь, что его увели. Больше никаких сведений о метеорите профессор Новохамский получить не смог.

— Ну-с, — задумчиво молвил профессор, — придется делать бурение.

За пиво он не заплатил, раскинул на Большой Месткомовской палатку и зажил там, ожидая, как он говорил, средств из центра на бурение.

Через неделю он оброс бородкой, задолжал за шесть гроссов пива и лишился собак, которые убежали от него и рыскали по окраинам города, наводя ужас на путников.

Колоколамцам юный профессор полюбился, и они очень его жалели.

— Пропадет наш Новохамский без средствиев, — говорили они дома за чаем, — а какое же бурение без средствиев!

По вечерам избранное общество собиралось в "Голосе минувшего" и разглядывало погибающего путешественника.

Профессор сидел за зеленым барьером из пивных бутылок и пронзительным голосом читал вслух московские газеты. По его маленькому лицу струились пьяные слезы.

— Вот, пожалуйста, что в газетах пишут, — бормотал он. — "Все на поиски Новохамского", "Экспедиция на помощь профессору Новохамскому". Меня ищут. Ох! Найдут ли?!.

И профессор рыдал с новой силой.

— Наука! — с уважением говорили колоколамцы. — Это тебе не ларек открыть. Шутка ли! Метеорит! Раз в тысячу лет бывает. А где его искать? Может, он в Туле лежит! А тут человек задаром гибнет!

Сердобольный Никита Псов вздумал было сбегать в губцентр за помощью. Пробежав километров шесть, он сообразил, что никогда в губцентре не был и дороги туда не знает.

Наконец, через месяц, экспедиция напала на верный след.

С утра Колоколамск переполнился северными оленями, аэросанями и корреспондентами в пимах. Под звон колоколов и радостные крики толпы профессор был извлечен из "Голоса минувшего" с трудом поставлен на ноги и осмотрен экспедиционными врачами. Они нашли его прекрасно сохранившим силы.

А в это время корреспонденты в пимах бродили по улицам и, хватая колоколамцев за полы, жалобно спрашивали:

— Гнойники есть?

— Нарывы есть?

На другой день северные олени и аэросани умчали спасителей и спасенного.

Экспедиция торопилась. Ей в течение ближайшей недели нужно было спасти еще человек двадцать исследователей, затерявшихся в снежных просторах нашей необъятной страны.

Глава 24. "Красный калошник-галошник"

Холодным летним утром в молочные небеса над Мурманском взмыл воздушный шар. Полет был организован журналом "Приключенческое дело", для каковой цели было зафрахтовано "изделие № 1", — опытный образец и гордость треста резиновых изделий — воздушный корабль "Красный Калошник-Галошник". Была на шаре и другая надпись: "Редакция журнала «Приключенческое дело». Главный редактор — товарищ Икапидзе". Однако по настоянию Тенгиза Акакиевича вторую надпись нанесли выше "Красного Калошника-Галошника", поэтому с земли ее не было видно.

Программа полета воздушного шара была спущена сверху. Она включала максимальную высоту, минимальное расстояние до государственной границы, а также темы диспутов и политигр, которые экипаж должен был проводить среди местного колхозного населения, пережидая политически неудобный ветер. За высоту и расстояние отвечал штурман — отличник-осоавиахимовец Арсений Изаурик. За диспуты и политигры — управдом и лектор-общественник Остап Бендер. Командиром экипажа был назначен товарищ Пер-Лашезов. Его главная функция заключалась в том, чтобы во время стоянок отправлять в Москву длинные, нудно-победные телеграммы-реляции, годные для конституции автономной республики средних размеров. Кроме того, с помощью школьного компаса и бегущих по небу белых барашков он проверял благонадежность штурмана, а вышеупомянутые телеграммы сочинял, скромно примостившись в уголке во время диспутов лектора-общественника. Особенно он любил сидеть на ступеньках, накинув на плечи пиджак.

Это было не очень легко. Пер-Лашезову мешал живот, маленький плотный животик, похожий на ядро, вроде тех ядер, какими севастопольские комендоры палили по англо-французским ложементам в Крымскую кампанию.

Собственно, фамилия "Пер-Лашезов" была партийным псевдонимом.

Нет ни одного гадкого слова, которое не было бы дано человеку в качестве фамилии. Счастлив человек, получивший по наследству фамилию Баранов. Не обременены никакими тяготами и граждане с фамилиями Баранович и Барановский. Намного хуже чувствует себя Бараний. Уже в этой фамилии слышится какая-то насмешка. В школе Бараньему живется труднее, чем высокому и сильному Баранову, футболисту Барановскому и чистенькому коллекционеру марок Барановичу. И совсем скверно живется на свете гр. гр. Барану, Баранчику и Барашеку.

Власть фамилии над человеком иногда безгранична. Гражданин Баранчик если и спасется от скарлатины в детстве, то все равно проворуется и зрелые свои годы проведет в исправительно-трудовых домах. Братья Барашек и не думают отдаваться государственной деятельности. Они сразу посвящают себя молочной торговле и бесславно тонут в волнах финансовых инспекций. С фамилией Баран не сделаешь партийной карьеры. Общеизвестен тов. Баран, пытавшийся побороть проклятие, наложенное на него фамилией, и с этой целью подавшийся было в марксисты. Но увы… Несмотря на гимназическое прилежание и каллиграфический почерк его не избирали ни 1-м, ни 2-м, ни 3-м секретарем вышестоящих партийных органов, ни освобожденным секретарем нижестоящих. Его не избирали и на общественных началах. Даже музыкальное оформление политпосиделок поручали партийцу Медведеву, вернее, его фамилии. Баран стал балластом, выброшенным в ходе очередной чистки за борт.

Настоящая фамилия Пер-Лашезова была Баранина. О! Не спешите смеяться! Какую замечательную карьеру сулила сия фамилия в прежние времена! Городовой Баранина. Оберполицмейстер Баранина. Городской голова Баранина. Да что мелочиться! Генерал-губернатор Баранина! Увы, Октябрьскую революцию Серафим Баранина встретил будучи приказчиком виноторговца Ненарокова. А в смутные времена связываться с государством, особенно с полицией, он не стремился. Хотя возможности были немалые.

3-го апреля ограблен ювелир Биберман, а 4-го Леня Доберман пьет шампанское? 1-го мая у рабочего Безлюдного пьют водку? По настоящему пьют (с опохмелом 2-го мая) или понарошку? Все это знали двое. Но если виноторговец спешил предупредить полицию, то приказчик Баранина — клиентов. Его чаевые оказались выше: дом и имущество Ненарокова, авторитет среди "социально близких" и благонадежная, ручейковая фамилия "Пер-Лашезов". Название парижского кладбища, у стены которого были расстреляны последние коммунары, стало сначала подпольной кличкой, затем — партийным псевдонимом и, наконец, — просто фамилией весьма ответственного работника.

…Между тем, простои воздушного шара были слишком долгими и слишком частыми. Пионеры и комсомольцы, заблаговременно налепившие на стены карты Советского Союза и изготовившие флажки с иголочками, писали гневные письма соответственно в "Пионерскую" и "Комсомольскую" "правды". Юный ортодокс Ситников требовал с корнем вымести поганой метлой чуждые советскому воздухоплаванию "перлашезовщину" и "бендеро-изаурез" и заменить экипаж проверенными в горниле пионерских линеек товарищами.

А дело в том, что свежие ветры Страны Советов вопреки многолетним розам ветров настырно дули в сторону разлагающейся Европы, и потому девять десятых полетного времени воздухоплаватели парились в гениальных по простоте конструкции баньках Северо-Запада Российской Федерации.

Иногда, впрочем, порозовевшие в лучах закатной зари барашки, совершив головокружительные фигуры высшего пилотажа, устремлялись в обратную сторону. Но по ночам экипажу категорически предписывалось спать "на земле". Вечером накануне последнего дня жизни "Красного Калошника-Галошника" клуб колхоза "Большие Иван Семенычи" напоминал сатанинское капище. Сквозь щели деревянного строения пробивался дрожащий свет и клубы дыма. На трибуне, в окружении керосиновых ламп, лектор-общественник Остап Бендер проводил антирелигиозную викторину. Рядом с ним лежал приз. Впрочем, все настоящие призы были давно разыграны и этот — брошюра "Классики марксизма-ленинизма о воздухоплавании" — был пожертвован товарищем Пер-Лашезовым из личного багажа.

Ему было неловко оставить колхозников без приза, потому что недавно с ним произошло досаднейшее происшествие. Неделю назад он впервые в жизни вступил в беседу с колхозником. Он хорошо знал деревню по пьесам для самодеятельного театра и умел поговорить с мужичком.

— Здорово, болезный! — сказал он приветливо.

— Здравствуйте, — ответил колхозник.

— Давай с тобой, дид, погундосим, — с неожиданной горячностью предложил руководитель полета, — так сказать, покарлякаем, побарлякаем. Тоже не лаптем щи хлебаю.

Дид, который, собственно, был даже не полудид, потому что имел от роду никак не больше двадцати лет, шарахнулся в сторону.

— Не замай! — крикнул гость. — Треба помаракуваты.

— Чего вам надо? — спросил колхозник.

— Дык ведь, — заорал Пер-Лашезов, — давеча, нонеча, анадысь телеграмму получили! — и схватил колхозника за руку.

— Отпустите, дяденька! — закричал тот.

— Фантасмагория… — произнес Пер-Лашезов обидное слово, за что и получил по морде от обезумевшего от страха "дида".

В первых рядах размещался колхозный актив. На коленях у них лежали книги, на которые участники викторины возлагали большие надежды. Здесь были учебники политэкономии, "Краткий курс истории ВКП(б)", "Материализм и эмпириокритицизм", "Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека" и даже "Справочник агронома".

— Начнем с чего полегче, товарищи, — усталым голосом, наверное, уже в сотый раз, сказал Остап. — Вот вопрос под номером 47. Когда женский вопрос впервые был поставлен ребром?

Актив встал в тупик. Все долго молчали.

— Ну что, орлы, пригорюнились? — Остап похлопал себя по могучей груди. — Ребром, слышите, ребром!

Но орлы дрожащими пальцами крутили самокрутки и Бендеру пришлось еще раз рассказать историю сотворения Адама и Евы.

Но не успели собравшиеся оправиться от тяжкого каламбура, как на головы их обрушилась новая каверза.

— Вопрос номер 51. Какого кардинала нельзя назвать мракобесом?

Тревога пробежала по рядам.

— Какого же, в самом деле, кардинала, нельзя назвать мракобесом? Ну, кто же наконец, этот дивный кардинал?

Взоры активистов с надеждой обратились на счетовода колхозного правления товарища Пруста, отец которого был католиком. Но Евстигней Пруст тоже ничего не знал о таком кардинале.

Остап зевнул.

— Мракобесом нельзя считать птицу кардинал, каковая водится в Америке. Смотри "Малый Энциклопедический словарь", издательство Брокгауз-Ефрон, т. 11. "Кардинал".

Все подавленно молчали.

Из дальнейших вопросов активисты совместными усилиями ответили лишь на один: "Почему говорят: последняя у попа попадья?"

Бендер посмотрел на часы и выпустил финальную обойму вопросов:

— А чем известен в истории христианской церкви монах Дионисий Малый? Не знаете! Так, так! А какой святой православной церкви ударил по уху епископа на одном из вселенских соборов? И это вам неизвестно? При чтении какого евангелия попы плюются?

Собрание смущенно молчало. Многие из оглушенных викториной потратили свою молодость на изучение политграмоты и Остапу вдруг показалось, что они действительно сделали большую оплошность, так и не узнав, какой такой святой смазал по уху епископа и за что.

— Братья, — произнес он и запнулся. — Братья! — повторил он тверже. — Откуда текст: "О, как прекрасны ноги твои, дщерь именитая!.. Живот твой — круглая чаша… два сосца твоих как два козленка…"

— Товарищ Бендер, — зашептал Пер-Лашезов. — Этот вопрос не утвержден для викторины!

— А она ему в ответ… — пел Остап. — Приди, возлюбленный мой, выйдем в поле… там я окажу ласки мои тебе…

— Товарищ Бендер! — завопил Пер-Лашезов.

— Идите, братья! Идите с миром, — закончил Остап.

Зал быстро пустел.

— Товарищи, вернитесь, куда же вы! — кричал им вслед Пер-Лашезов.

— Менять политэкономию на Библию, — буркнул Остап и двинулся к выходу.

Навстречу через толпу пробивался человек с телеграфным бланком.

— Товарищу Пер-Лашезову, полуправительственная!

Командир экипажа дрожащими руками принял депешу.

"Товарищу Пер-Лашезову. Срочная. Дипломатическая работа проведена. Разрешаются ночные полеты, усилив бдительность. С коммунистическим "пока". Икапидзе, начальник полета".

Пока Остап и Сеня готовили шар к полету, товарищ Пер-Лашезов озабоченно поплевывал на средний палец правой руки, поскольку ночь была безлунной и барашков не было видно. При этом он крутился вокруг своей оси, держа левую руку на отлете.

— Чего это он там вальсирует? — спросил Сеня.

— Совмещает стрелку компаса с буквой N.

— Но ведь можно просто подкрутить шкалу, — удивился штурман.

— Это мы знаем, — сказал Остап, возившийся с горелкой. — Вообще, для работы с этой штукой нам нужна женщина, — вдруг заявил он.

— ?

— Слабый пол доводит примус до безумия, накачивая его так, как ни один мужчина не посмеет.

— Взлетаем! — скомандовал Пер-Лашезов, вытирая палец о галифе.

Рассвет нового дня "Красный Калошник-Галошник" встретил на высоте трехсот метров над родной землей. Внизу расстилались леса и болота. Впереди, у слияния двух рек, тускло залоснились серые крыши и облезлые купола.

— Нет здесь по карте никакого города, — мямлил Пер-Лашезов, двигаясь с картой вдоль бортов корзины…

Штурман и лектор на его муки внимания не обращали.

На рассвете население утонувшего в лесах и болотах древнего городка было разбужено нестройным ружейным залпом.

Жители, босиком, прямо в исподнем, высыпали на улицы. Последовавший сейчас же после залпа набат усилил тревогу. Надтреснутые теноровые звуки окраинной церквушки были мощно поддержаны басовыми нотами, которые неслись с колокольни главного храма.

Как всегда бывает во время неожиданной тревоги, граждане отлично знали, в каком направлении нужно бежать. И в скором времени маленькая площадь между двумя церквями была запружена толпой.

У монументальной могилы, которая почему-то находилась в центре площади, рядом с конной статуей, в полном недоумении стоял весь штат городской милиции, состоящий из четырех пеших милиционеров и их начальника. Ружья милиционеров еще дымились. Начмил держал в руке наган, направляя дуло его к бледным небесам.

— В кого стреляют? — закричал, врезываясь в толпу, какой- то буйный гражданин. Сквозь его распахнувшийся пиджак была видна волосатая грудь, увенчанная голубой татуировкой в виде голой дамочки в когтях орла. Изо рта гражданина шел запах, плавно переходящий из перегарного в скипидарный.

Он несколько запоздал, и по его внешнему виду можно было заключить, что если он сейчас же, немедленно, не узнает, в кого стреляют, он сам начнет стрелять в кого попало.

Но начальник милиции не ответил. Задрав голову вверх, он пронзительно смотрел в небеса.

Постепенно и толпа заприметила плывущий над площадью воздушный шар, похожий на детский мяч в сетке.

— По вражескому самолету, — отчаянным голосом скомандовал начмил, — пальба шеренгой!!

Шеренга, зажмурив глаза, выпалила.

— Недолет! — с сожалением крикнул пьяный гражданин в пиджаке. — Ну, все равно не уйдут, черти! Шляпами закидаем!

И тут же поделился с толпой своими соображениями.

— Знаем мы этих летунов! Это из страны Клятвии штурмовать наш вокзал летят. Ясное дело!

Слух о нашествии врага исторг у собравшихся на площади протяжный вопль.

Прежде чем наскипидаренный гражданин, побежавший домой за топором, успел вернуться назад, воздушный шар быстро пошел на снижение. Через пять минут толпа уже различала большую камышовую корзинку и надпись, шедшую наискось шара: "Красный Калошник-Галошник".

Насчет явно русской надписи сомнений ни у кого не возникло. Опрятный гражданин в косоворотке и кожаной тужурке, успевший занять наиудобнейшее место на могиле, сразу же заявил, что надпись поддельная и сделана она коварными клятвийцами для того, чтобы ввести бдительных горожан в заблуждение и тем легче их завоевать.

Командир городских вооруженных сил скомандовал, и новый залп поколебал прозрачный воздух.

Тут зрители заметили озлобленные лица трех воздухоплавателей, которые свешивались за борт корзины.

— Сдавайся! — завопил подоспевший гражданин в пиджаке на голом теле, потрясая топором.

Воздухоплаватели размахивали руками и что-то кричали, но их слова таяли, не долетая до земли. Пылкий начмил открыл беспорядочную стрельбу, после чего в толпу полетели мешки с балластом. Шар на минутку взмыл, но, продырявленный милицейскими пулями, снова пошел ко дну, снизившись до высоты двухэтажного дома.

Теперь расстроенные лица аэронавтов были видны настолько ясно, что толпа стала торжествовать победу.

— Идиоты! — кричали сверху. — Навязались на нашу голову.

— Ладно уж! — отвечали снизу. — Сходи, Клятвия, на землю. Здесь посчитаемся!

При этих словах буйный гражданин приветственно взмахнул топором. Этот жест заставил лица воздухоплавателей перекоситься.

— Придурки! — кричали калошники-галошники.

Наскипидаренный не ответил. Он высоко подпрыгнул в надежде достать топором корзину.

— Чтоб вы сдохли! — истерически закричали сверху и сбросили вниз измерительные приборы и примус.

Но так как шар все же не поднимался, летуны стали лихорадочно раздеваться и сбрасывать на землю пиджаки, сапоги, элегантные подтяжки и перцовую колбасу.

— Консервов нету? — деловито крикнул опрятный гражданин.

— Сукины вы сыны! — ответили воздухоплаватели, уносясь в небеса.

Начмил объявил стрельбу пачками, после чего "Красный Калошник-Галошник" камнем свалился на площадь. Один аэронавт в галифе вывалился при падении и немедленно был взят в плен.

— Что же вы, черти, — плача, вопрошал пленный, — на своих кидаетесь с топорами?! Шар прострелили, дураки!

Между тем, шар, гонимый ветром, тащил остальных по бульвару к центру города.

Толпа бросилась в погоню. Впереди всех гнался за неприятелем брандмайор со своими приспешниками из пожарной команды.

На главной площади беглый шар был настигнут, и после короткой абордажной стычки летуны были пленены.

Тут-то недоразумение и разъяснилось.

— Написано на вас, что вы спортсмены? — угрюмо говорил начмил. — Откуда мне знать? По уставу, если подозреваемый не останавливается после трехкратного предупреждения, обязан стрелять. А про ветер в уставе ничего не сказано.

— Да ну вас, болванов! — сказал человек в белой фуражке. — Давайте лучше шар чинить.

Но тут буйноскипидарный, которому удалось-таки взломать топором сундук аэронавтов, поднял над головой кипу бумаг и заорал:

— Говорил же я, что это клятвийские шпионы! Во, наш город срисовали, гады!

— Какой город? — побледнел младший аэронавт.

— Известно какой — Колоколамск, ядрена вошь! — осклабился буйный гражданин.

Арсений Изаурик упал в обморок.

…Вот так, дорогой читатель. Как заметил один печально известный датский принц, на свете случаются такие совпадения, что даже профессору истмата в кошмарном сне не приснятся. Бойль и Мариотт в один день и час открыли один и тот же закон физики, а конюх Пантелей, забравшись на колокольню с бутылкой водки для приватного ее распития, обнаружил там (не в бутылке — на колокольне) свою же супружницу в обществе горбатого звонаря.

Так что нет ничего удивительного в том, что город, который Арсений Изаурик создал в своем воображении, облекал в плоть и кровь, лелеял и холил, нежно поглаживая по подлежащему каждую фразу, этот город, оказывается, давным-давно существует и даже носит то же название. (Напомним, что Бойль и Мариотт открыли один и тот же закон, а Пантелей обнаружил на колокольне именно свою жену). Нет ничего удивительного и в том, что настоящий Колоколамск, равно как и вымышленный, расположен у слияния двух рек и украшен двумя большими церквями, вокзалом и бульваром. То же самое можно сказать и о большинстве российских городков. Что же касается наскипидаренных граждан, бегающих по улицам в пиджаках на голое тело и граждан в кожаных тужурках, по тем же улицам степенно прогуливающихся, то здесь, как говорят британские парламентарии, комментарии излишни.

По приказу начальника милиции аэронавты были взяты под стражу.

А что же шар? Он пропал бесследно. Зато на другой день после того, как неудачливых калошников-галошников увезли куда следует, во всех магазинах Колоколамска продавались непромокаемые пальто из отличного прорезиненного шелка.

Глава 25. Полярная звезда

— Учти, пацан. Шулер должен иметь хорошо развитый большой палец правой руки и абсолютно здоровое сердце. При такой складке пижонам нет спасения.

— А кто такие пижоны?

— Пижоны — это все те, которые не дергают. — Шулер достал колоду и приступил к демонстрации новейших достижений своего цеха.

— Вот видите, Сеня, — Остап обернулся к товарищу, — и в Бутырке можно встретить людей творческих, с передовыми идеями.

Сеня ему не нравился. Он был раздавлен и поэтому безобразен. Он монотонно раскачивался взад-вперед и что-то беззвучно бормотал.

— Послушайте, Сеня, — заметил Остап вполголоса, — по-моему, вы уж слишком глубоко вжились в образ ортодоксального еврея.

— Зачем, зачем нас привезли в Москву? Что случилось? Что они раскопали? Почему отпустили Пер-Лашезова? Проклятые рассказы. Проклятая карта. Зачем нас привезли в Москву? — еле слышно причитал Сеня.

— А вы что, предпочли бы остаться в Колоколамске? — попробовал отшутиться Бендер.

— Остап Ибрагимович, — затравленный взгляд резанул командора по сердцу, — вы же прекрасно понимаете, что это означает… Для меня.

— Сеня, дружище, вы похожи на зайца, который уверен, что танковая атака направлена против него.

— Я похож на зайца? — Сеня перестал раскачиваться.

— Да, вы похожи на зайца.

— Я — заяц?

— Да, серый заяц с красными глазами.

Хорошо развитый большой палец правой руки и абсолютно здоровое сердце шулера не выдержали взрыва Сениного смеха.

Дворницкие морды королей и малиновые ягодицы червей разлетелись по камере. Их собрали довольно быстро. Гораздо дольше приводили в чувство шулера. Его отпаивали из жестяного чайника сырой водой. Вода пахла мясом, но шулер этого не замечал.

За дверью раздался начальственный голос:

— Ну, как там наши медвежатнички, домушнички, насильнички, хулиганчики и прочие негодяйчики?

Заскрипел засов.

— Арсений Изаурик, с вещами на выход!

Сеня с недоумением и обидой посмотрел на Остапа. Затем сделался строгим и сосредоточенным. Собирая вещи, он быстро зашептал:

— Мое настоящее имя — Артемий Аполлинариевич. Домашние звали Темой. Родился 24 ноября 1900 года. Крещен в селе Буря, Неваляйского уезда. Это наше родовое имение. Дом в Москве на Сретенке. Старожилы покажут. Найдите лакея Игнатия. он все расскажет. Я его предупредил.

— Изаурик, пошевеливайтесь!

— На рождество четвертого года дядя подарил мне шотландского пони. Его звали Макс. Сдох через 2 года. Дядя часто брал меня на охоту и рассказывал о собаках и лошадях. Все! Прощайте, Остап, прощайте. Да хранит вас Господь! — Сеня судорожно обнял Остапа и бросился к двери.

…Из долгого оцепенения Бендера вывели скрип засова и злой выкрик:

— Остап Бендер, с вещами на выход!

В огромной комнате за длинным столом сидели трое. За их спинами висели ведомственные портреты. Взгляды с портретов и из-за стола нежно ощупали Бендера с головы до ног.

— Садитесь, дорогой товарищ, нас ждет долгий разговор, — раздался из-за спины задушевный голос.

Остап оглянулся и увидел маленького человека в высоких сапогах, жестом трактирного слуги указывающего на табурет.

— Итак, — человечек принялся вышагивать позади Остапа. — Допроса как такового не будет. Я вам просто кое-что расскажу, а вы просто ответите: "Да" или: "Нет".

Человечек остановился прямо за спиной Бендера.

— Вас зовут… Артемий Аполлинарьевич Средиземский.

— Э-э-э…

— Молчать! — рявкнул человечек. И добавил мягко. — Я же просил не перебивать… При вас обнаружена фамильная реликвия — Орден Золотого Руна. Вас опознали соседи вашего покойного батюшки. У вас на квартире обнаружена книга, восхваляющая верную службу ваших предков царскому режиму. Непростительная халатность. Вопрос: признаете ли вы себя графом Средиземским? Да или нет?

— Да! — ответ Остапу подсказали не абстрактное благородство и даже не холодное заключение о бесполезности предательства Сени. Нутром комбинатор почувствовал, что граф Средиземский нужен этим людям и только умело дозированное хамство спасет его.

— Почему вы не эмигрировали после революции?

— Родину не унесешь на подошвах ботинок, — ответил Остап словами Дантона.

— Поэтому вы пытались бежать на воздушном шаре? Прихватив с собой антисоветские пасквили, включающие план приграничного города и сведения о его ответственных работниках, замаскированные под литературное произведение. Кстати, отпечатанные на вашей служебной машинке.

— Помилуйте, товарищи, это всего лишь творческий метод, — возразил Остап.

— Мы ваш творческий метод обсудим в трибунале! Какую роль вы отводили вашему сообщнику Арсению Изаурику?

— Сообщнику? — Бендер презрительно скривился. — Я всю ночь уговаривал его подлететь ближе к границе, чтобы первыми увидеть восход солнца над социалистической родиной, а он лишь оскорбительно смеялся.

Наступила пауза. Комиссия совещалась.

— Позвольте, — подал голос один из сидевших за столом, человек с удивительно толстыми губами. — Но ведь солнце восходит на востоке!

— Пардон, — искренне огорчился Остап. — Я с этой директивой не знаком.

— Гражданин Средиземский! — ледяным тоном произнес человечек в сапогах и вытянул руку. Только сейчас стал заметен протез на месте кисти. — Я хотел бы, чтобы вы учли: я инвалид пяти войн, у меня искусственная рука и эта рука не знает жалости.

— Вот вы сказали, что хотели увидеть восход солнца над социалистической Родиной. А почему? — пришел на помощь толстогубый.

— То есть как почему? СССР занимает ⅙ часть суши и первое место по чугуну.

Трехглавая комиссия поощрительно закивала.

— Чем же в таком случае вы собирались заниматься за рубежом?

— Искать свободы и справедливости.

— Вы — марксист?! — хором спросила комиссия.

— Нет.

— Кто же вы тогда?!

Остап вздохнул.

— Я эклектик, — он сделал усилие и вздохнул еще раз.

Секретарь записал: "Эклектик". Толстогубый остановил его:

— Не отрезайте товарищу пути к отступлению.

— А, по-вашему, эклектизм — это хорошо? — спросил он Остапа.

— Да уж чего хорошего.

Секретарь записал: "Эклектик, но к эклектизму относится отрицательно".

— Вот видите, — сказал толстогубый. — Это отсутствие установки исправить нельзя, а неправильную установку можно выправить… Видел я одного делягу, товарищ Пасмурный, — продолжил он, обращаясь к человеку в сапогах. — У него был такой идеологически опустошенный вид, что просто жалко было на него смотреть. Несчастные люди.

— Да, — ответил товарищ Пасмурный, — история безжалостно ломает всех несогласных с нею.

— Вы сами подумайте, — продолжал толстогубый, перелистывая колоколамские рассказы, — остаться за бортом жизни! Все живут, работают, а ты сидишь где-то со вскрытыми корнями, и всем противно на тебя смотреть. Да, да! Кошмар! Главное, ты сбит с идеологических позиций. Моральное состояние ужасное. Чувствуешь себя каким-то изгоем. И надо вам сказать всю правду. Вы меня извините, товарищ Средиземский, но нет пророка в своем отечестве, ей-богу, нет пророка. Не пророчествовать надо, а социализм строить.

— Итак, Артемий Аполлинарьевич, давайте доформулируем, сказал человечек. — Вы признаете советскую власть?

— Видите ли, — Остап поднял глаза к потолку. — Есть созвездия незаслуженно известные, вроде Большой Медведицы. Ведь Полярная звезда — в Малой!

— Понятно, — протянул толстогубый, — товарищ Средиземский за советскую власть, а бежать пытался просто потому, что ему вообще не нравится наша солнечная система.

Комиссия совещалась недолго.

— Товарищ Средиземский, — торжественно объявил товарищ Пасмурный. — Вы — культурно-историческое наследие царизма. Мы вас используем.

— Ну, не используете.

— Всосем.

— Ну, не всосете.

— Мы вас переидеологизируем, опролетарим и партийно-озадачим.

— Пожалуй, — сдался Остап.

— Вот это, — Пасмурный постучал согнутым указательным пальцем по краснокожей книжице, лежавшей на столе, — паспорт на имя гражданина Средиземского. Вопрос в том, чья фотография будет сюда вклеена.

— Вы думаете, — в волнении спросил Остап, — что кто-то сможет убедительно сыграть роль наследника графов Средиземских?

— Незаменимых людей нет! — отрезал Пасмурный.

— Что ж, вы меня убедили, — согласился Бендер.

Ответ комиссии понравился.

Человечек дернул за шнурок, обнажив на стене карту Европы, такую же, как в квартире Ситниковых.

— Как вам известно, испанский пролетариат и беднейшее крестьянство, воодушевленные идеями октябрьской революции, борются за установление республики. Им противостоят буржуазия и помещики. А между ними мечется гнилая интеллигенция. Ваше семейство почитается в Испании почти что святым. Вы отправляетесь туда в качестве советского журналиста и публикуете в местной прессе несколько статей в поддержку республики. Статьи уже готовы. Вашу охрану и безопасность по пути в Испанию и обратно мы гарантируем, — человечек сладко улыбнулся.

Остап встал и, шатаясь, побрел к столу.

— То, что граф, я не скрывал… Средиземские всегда находили утешение в религии. Я… великий грешник, Ораниенбаумский Дон-Жуан. Ваша мать замечательная женщина, хотя и еврейка… Приблизьтесь ко мне, сыны мои, я обниму вас, — Остап прижал руку к груди. — Маленький красный комочек…

— Вот и славно, что красный, — подытожил человечек. Коньячку не желаете? Знаете, после землетрясений вина делаются замечательными.

Глава 26. Волны N-ского моря

Остап сидел на Интернациональной пристани Севастополя. На его правом колене лежал блокнот, первую страничку которого украшала единственная фраза: "Об адмиралтейские ступени шлепались синенькие волны N-ского моря" (корреспонденту "Рубанка и подпруги" уже обьяснили, как хранить военную тайну). Между тем, волны о ступеньки не шлепались. Они не были синенькими. Их не было вовсе. Вода за ночь была вышколена так, что в своей преданности портовым властям не производила даже всплеска.

Было утро. Боевые башни линкора "Парижская комунна" каким-то образом умудрялись светиться в лучах еще не взошедшего солнца. Крейсера "Красный Кавказ", "Червона Украина" и "Кызыл Ташкент" скромно, но с достоинством прятались в тени флагмана. Эсминцы стояли у стенки. Вдруг фиолетовый берег сделался красным, а потом пожелтел. Вода в минуту переменила четыре зеленых оттенка и задержалась на полдороге к голубому. Солнце выпустило первый тончайший луч, и в сиреневой мгле Севастополя на какой-то крыше сразу зажглось стекло. И снова, каким-то непостижимым образом, это единственное окно умудрилось озарить всю эскадру. Еще несколько минут — и наступил симфонический финал утра. Вступали все новые группы окон и крыш. Наконец, осветилось море. Пушки эскадры дали мощный залп лучами солнца. Мир превратился в сплошное сверкание. Ни на что уже нельзя было смотреть.

Остап незаметно ощупал орден на груди (только вчера возвращенный под расписку) и искоса оглядел соседей по лавочке — трех молчаливых мужчин среднего возраста и роста, в одинаковых серых плащах. Двое сидели слева от него и один справа.

— Да, — протянул командор, потягиваясь, — не хотел бы я встретиться с такой эскадрой в темном переулке. Разрешите прогуляться по набережной, гражданин начальник?

— Ну зачем же вы так, товарищ Средиземский, укоризненно покачал головой сосед слева. — Мы же с вами договорились: я товарищ Гусев. Вы советский журналист, мы — советские инженеры. Мы друзья. Почему бы нам не быть друзьями? Товарищ Карпушкин, составьте компанию товарищу Средиземскому.

… Накануне отъезда из Москвы ему разрешили заехать на Шаймоновскую за личными вещами.

Афанасий вручил сопровождающим ключи от квартиры и управдомовского кабинета.

— Никого не пущал, — заверил он Остапа. — Только когда из милиции приходили. И вчера — товарищ Изаурик…

— Что?.. Где он?

Вопрос оказался слишком сложным. Афанасий бессвязно задвигал руками, пытаясь, видимо, воспроизвести Сенины действия, и наконец облек их в словесную форму:

— В квартире вещи собирал. А из кабинета звонил. На вокзал. Спрашивал про поезд на… на…

— Куда? Куда??

Дворник снова зашевелил руками. Но тут один из сопровождающих, топтавшийся рядом, стал с интересом прислушиваться, и Остап, махнув рукой, пошел в квартиру.

Узнать ее было трудно. Но что-то, какая-то ускользающе малая деталь не гармонировала со следами профессионального обыска. Пока Бендер собирал вещи, сопровождающие, видимо, по привычке, открывали дверцы шкафов и заглядывали под кровати. И вдруг он заметил это несоответствие. После обыска в квартире не осталось ни клочка бумаги — нигде. Только смятый комок в корзине для бумаг…

Его оставил Сеня.

Как бы поддавшись общему настроению, Остап задвигал ящиками письменного стола. Потом незаметно выхватил из корзины комок, развернул его и тут же разорвал в клочья.

На листке Сениной рукой было написано несколько вариантов грузиноподобных фамилий: "Остапиани, Бендерашвили", — и что-то еще в этом роде.

Черновик явно представлял собой творческий документ. Сочиняя новую фамилию, Сеня уважил память командора, наполнив душу последнего отеческим чувством.

Когда он проходил через двор к машине, Афанасий неуверенно шепнул:

— Тифлис…

Остап, по православному обычаю, троекратно расцеловался с ним…

В 7:15 на борт "Красного Кавказа" поднялось четверо пассажиров.

— Журналист? Писатель? — радовался молоденький вахтенный начальник. — Значит, вы к нам в качестве Гончарова? А раньше на корабле ходить приходилось?

— Угу. По Волге с агиттеатром. В качестве Верещагина, — пробурчал Остап.

— Осторожней, товарищи, — предупредил вахтенный начальник, — не запачкайтесь. Краска еще свежая. Особенно на орудийных башнях и в каютах… Военный корабль всегда в каком-нибудь месте подкрашивается, — добавил он весело.

Старший помощник был менее приветлив.

— Ходить по кораблю без головного убора нельзя, не полагается. Нельзя бросать окурков за борт — их может снести ветром назад, и корабль запачкается. По этой же причине не годится плевать. Облокачиваться тоже не принято: корабль — это не дом отдыха, нам здесь изящные пассажирские позы ни к чему.

Два или три раза Гусев пытался осадить старпома, но сквозь рокот голоса морского волка прорывалось лишь какое-то нелепое: "Знаете что…" "Бедовый мужик", — восхищался Остап.

— Вот и на баркасе, когда к крейсеру шли, — продолжал старпом, — стиль нарушили…

— Какой еще стиль?! — осторожно взорвался Гусев.

— Военно-морской, — ответил старпом, выдержав артистическую паузу. — На баркасе стоять заведено. Даже если очень устал. Все стоят и ты стой. — Старпом медленно развернулся, смачно сплюнул за борт и зашагал прочь.

— Ладно, ладно, — совсем по-детски забубнил Гусев. И уже по-взрослому добавил: "По прибытии по субординации".

И тут же, перескакивая через струи воды, бившие из шлангов (крейсер снова скребли и мыли, хотя и до этого он был чист, как голубь), к Бендеру бросился непременный активист. На "Красном Кавказе" его звали Семенов.

— Надо, надо, надо, надо, надо, товарищ корреспондент.

— Что надо? — насторожился Остап.

— Надо, надо, надо. Газету надо выпускать.

— Материал еще не накопился, — отрезал "рубанко-подпружник".

— Как не накопился? Уже накопился! Надо, надо, надо.

Семенова спасло появление вестового.

— Товарищи инженеры и писатель, — прокричал он, — старший помощник приказал передать, чтобы вы нигде не облокачивались, а если кто из вас запачкается, то в кают-компании есть бензин.

— Спасибо, товарищ, — холодно ответил Гусев, — Пока еще не требуется.

Но осмотрев друг друга пассажиры увидели на костюмах голубые пятна и полоски.

— Нам как раз к кают-компанию, — обрадовался Семенов и потащил Остапа куда-то вниз.

В кают-компании уже сидел молодой веснушчатый матрос. Еще час назад Семенов засадил его писать стихи для походного выпуска газеты "Красный черноморец".

— Ну что, Жученко, нашел рифму на "вымпел"?

— Найдешь ее! Тут Сам Пушкин не срифмует.

— Давай-давай! Пушкин, может, и не срифмовал бы, а товарищ Маяковский — запросто.

— Вымпел — пепел. Нет. Вымпел — румпель. Тоже нет. Вымпел — шомпол. Совсем не то… Э-эх…

Пришли военкоры в брезентовой рабочей форме. Все поспешно закурили и расселись.

— Вот что, ребята, — сказал Семенов, — завтра входим в соприкосновение с капиталистическим миром. Во-первых, надо отразить переход, работу личного состава. Есть известие с эсминцев, что они объявили друг с другом соцсоревнование. Подробности получим по семафору. А у нас как в машинном отделении? Как работают механизмы? Это же все надо отразить, товарищи. Надо, надо, надо. Кто напишет? Раскачивайтесь, ребята. Фельетончик нам подкинет товарищ писатель. А вот кто будет писать привет дружественному турецкому народу? Может, Жученко? А, Жученко?

— Вымпел — трап, отозвался вконец ошалевший Жученко.

— Дался тебе этот вымпел. Замени чем-нибудь.

— Жалко. Уже первая строчка есть. — Жученко снова что-то забормотал.

Не успел Севастополь скрыться из вида, как в кают-компании послышались страшные звуки.

— Синдрофос, синдрофос, синдрофос. Аркадаш, аркадаш. Кампаньо.

Свободные от вахты краснофлотцы заучивали турецкие, греческие и итальянские слова из специально выпущенного к походу "Словарика наиболее употребляемых слов", чтобы явиться за границу во всеоружии. Зубрили бодро, на все Черное море.

— Тешекур едерим.

— Здравствуйте — мерхаба. Прощайте — смарладык. Бу насыл бинадыр, бу насыл бинадыр. Что это за здание?

А никакого здания еще не было видно и не могло быть.

Кто-то заунывно басил:

— Дайте мне стакан воды. Бина бир стакан су вериниз. Дайте мне стакан воды. Дзосте му эна потири неро. Дайте мне стакан воды. Дате ме ун биккиере д'аку.

Можно было подумать, что бедняга умирает от жажды. Но вдруг он завопил:

— Пулита ме ле стивали. Почистите мне сапоги. Это по-итальянски. А по-турецки? — Беним гизмаларыны темизление. Ох, лучше я сам почищу.

Тут вмешался Семенов.

— Не будем спешить, товарищи! Давайте по порядку. Сначала греческий. Весь греческий алфавит составлен из русских букв, но понять ничего невозможно. Вот для этого и составлены словари. Значит, пушка-канони, товарищ-синдрофос, подлодка-поврихиа, а кухня-камбуз, как и у нас. Всего делов-то выучить.

— Маловато будет. Трудновато будет объясниться.

— Ничего, хватит. Вы не забывайте, товарищи, что кроме этих слов есть еще слова, созданные революцией. Это наш революционный язык:

Пятилетка

Советы

Промфинплан

Большевик

Беломорканал

Колхоз

Чекист

Их много, этих слов, и их поймут без перевода везде, куда мы ни при… — Семенов вдруг осекся на полуслове, быстро захлопал белесыми ресницами и с криком "Даешь!" бросился в свою каюту.

Остап с тоской смотрел в иллюминатор, за которым стремительно и близко неслась вольная вода.

Глава 27. Марафонская дистанция

Голубой советский крейсер стоял на открытом рейде против дачной пристани Фалерон. Слева, за мысом, густо покрытым белыми и розовыми домиками, находился порт Пирей. Справа, на высоком холме, виднелся афинский Акрополь. Был конец сентября. Светило сильное солнце, дул африканский ветер, и поднятая им древняя пыль создавала легкую мглу.

Краснофлотцы, готовясь съехать на берег, бесконечно чистили друг друга щетками и поминутно поправляли бескозырки.

Два часа назад на корабле произошел скандал. Все шло блестяще: "Красный Кавказ" стоит не рейде Пирея. Команда выстроена. К кораблю мчится адмиральский катер. В нем сидит красивый старик в треугольной шляпе, в золотых эполетах, с голубой лентой через плечо. Стреляют пушки. Оркестр играет встречу. Все в полном порядке. Все голубое и белое. Старпом подымает голову, чтобы бросить последний начальствующий взгляд, и вдруг на самой высокой площадке кормовой надстройки видит бесформенную группу в цивильных пиджаках, мягких шляпах и разноцветных галстуках. Более того, пиджаки расстегнуты, шляпы набекрень, а галстуки развеваются. Галстучно-пиджачная группа невыносима для морского глаза. Душу старпома охватывает мрачное отчаяние. Он откладывает до окончания церемонии вопрос: "Кто виноват?" — и задается вопросом: "Что делать?" Молниеносно найдена замечательная формула: "Всем перейти на левый борт!" Это, конечно, значит, что всем оставаться на местах, а штатским действительно перейти на левый борт. Там их никто не увидит, там они не будут портить картину.

Последовавшее через полчаса бурное выяснение отношений, предстоящая покраска на палубе и в кают-компании, угроза пробегавшего мимо Семенова пропесочить писателя на весь флот, если к вечеру не будет фельетона и, наконец, записная книжка Остапа, в которой красовалась все та же единственная запись о синеньких волнах, шлепавшихся об адмиралтейские ступени, убедили галстучно-пиджачную группу съехать на берег с целью выявления "язв капитализма".

Краснофлотцы сдували с рукавов последние пылинки. Подали баркас. И тут на палубу, прижимая подбородком стопку брошюр, вывалился Семенов.

— Налетай, братцы! — прохрипел он страдальчески и начал рассовывать книжки спускающимся краснофлотцам. — Держите! "Словарик наиболее употребляемых выражений на все случаи жизни. Автор — Федор Сидорович Семенов". Молодцы — корабельная типография, не подкачали. Успели. Держите, не пожалеете!

— Послушай, Семенов, а где же перевод на греческий?

— Да в том-то и дело, братцы! — радостно завопил Семенов. — Не надо перевода! В этом словарике не отдельные словечки, а целые выражения из русских слов, которые понятны любому иностранцу без перевода! Я проверял! Вот, спросите у механика Костыньша, он латыш. Куда там вашему эсперанто! — не унимался Семенов, — целые выражения! Эх, если бы из таких слов целую заметку или рассказ написать… — Семенов вдруг осекся на полуслове, быстро захлопал белесыми ресницами, сунул нерозданные книжки латышу Костыньшу и с криком: "А что?! Даешь революционный роман!" — бросился в свою каюту.

Остап с опаской раскрыл брошюру. На 16 страничках, аккуратно пронумерованные, шли в столбик "наиболее употребляемые" выражения "великого и могучего":

1. Виктория Коммунизма — Норд, Зюйд, Вест, Ост!

2. Старт Коммунизма — Финиш Капитализма.

3. Салют (Виват, Ура) Коммунизму (Социализму, Промфинплану, Беломорканалу, Колхозам, ЧК, ОГПУ).

4. "Авроры" канонада — баста буржуям лимонада!

Остап заглянул в конец брошюры:

222. Марксизм-Ленинизм — О! Бернштенианство — тьфу!

Привлечение междометий явно указывало на кризис жанра. Остап хмыкнул и сунул книжонку в карман.

Стремительно приблизилась курортная деревянная пристань на тонких металлических опорах, баркас развернулся и, закачавшись на собственной волне, причалил к лестнице. На пристани людей было мало — краснофлотец-сигнальщик с флажками, несколько загорелых полицейских и два караульных греческих матроса в белых шапочках набекрень и темно-синих шароварах, стянутых у щиколотки.

По всему было видно, что дачный сезон уже окончился. Видно, так уж устроено во всем мире, что дачные сезоны, независимо от климата, кончаются в сентябре. Стоял сухой и жаркий день, небо было чисто, нагретые волны ласкали берег, а на пустынной желтой дорожке уже по-осеннему волочилась брошенная кем-то газета. У двери ресторана, скрестив руки на груди, стоял официант в белом фартуке и печально смотрел на пустые мраморные столики. Под стеной лежали в штабелях складные железные стулья.

На берегу толпились фалеронцы. К пристани их не допускали. Исключение было сделано только для трех штатских типов в светлых грязноватых шляпах. Они внимательно рассматривали высаживающихся краснофлотцев. Эти почтенные господа молча крутили свои усы. При этом на их пальцах мутно поблескивали серебрянные перстни с неестественно большими бриллиантами.

Один из штатских снял шляпу и радостно поклонился советской группе:

— Вы красные офицеры? — спросил он по-русски. — Мы вас так ждали!

Краснофлотцы пропустили его слова мимо ушей, а инженеры беспокойно завертели головами.

Русскоговорящий штатский безошибочно выбрал жертву. Он подошел совсем близко к пиджачной группе и, конспиративно оглянувшись на полицейских, прошептал:

— Греческий пролетариат стонет под игом капитала. А?

Инженеры вздрогнули и в смятении двинулись дальше. Лицо нового знакомого сияло, и он с нежностью смотрел им вслед.

… Что может быть дороже сердцу путешественника, чем первые минуты и часы, проведенные в стране, где до сих пор никогда не был и о которой еще ничего не знаешь? То есть знаешь, что Акрополь стоит на возвышенном месте, но не знаешь, что эта возвышенность представляет собой раскаленную солнцем отвесную скалу, под которой глубоко внизу лежат Афины, и что мраморы Парфенона — желтые, обветренные, шероховатые, а не белые и гладкие; прекрасно знаешь, что Афины — это столица Греции, расположенная в восьми километрах от Эгинского залива, но разве думал, что будешь ехать от этого залива в эту столицу в старомодном поезде, в котором есть первый и третий классы, но почему-то нет второго, и что рядом с тобой на скамье будет сидеть громадная гречанка в черном платье, с голыми руками, толстыми, как ноги. Остальные женщины в вагоне тоже были в черном, а у большинства мужчин почему-то были креповые нарукавные повязки.

Наконец, пройдя предместье, поезд ушел под землю, чтобы прибыть к конечной станции под площадью Омония.

— Как вам нравятся Афины? Первые впечатления? А? — раздался крик.

От дверей вагона, перескакивая через корзины и баулы, к пиджачной группе пробирался тот самый человек, который заговорил с ними на пристани. Инженеры дружно уставились в окно, но тут же подскочили, потому что Остап ласково заговорил с подозрительным греком:

— У вас что, любезнейший, полгорода передохло? Что за кислота такая вокруг? Или это, — Остап кивнул на пассажиров, — парадная форма по поводу нашего прибытия? Тогда где же ослики, декорированные венками и катафалки с трибунами?

— Что вы, что вы! Упаси боже! — в суеверном ужасе запричитал грек. — Просто в Греции принято носить траур по умершим целых три года. Даже по случаю смерти дальних родственников. Поэтому всегда находится уважительная причина для того, чтобы надеть на рукав траурную повязку. Так мужчина выглядит солиднее. Вот и у меня, — грек отпятил локоть, — два с половиной года назад на острове Хиосе умерла троюродная бабушка второй жены моего брата. Я даже забыл ее имя: не то Миропа Сиони, не то Калиопа Синаки.

Тем временем пассажиры вышли на перрон.

— Но вообще-то, тут страшный кризис, — вдруг спохватился грек, — всюду такой капиталистический гнет. Может быть, вам надо что-нибудь купить? Я могу вас повести. Тут один капиталист обанкротился, знаете, буржуй, и объявил распродажу. Но вы не думайте, что я хочу на вас что-нибудь заработать. Я очень люблю русских. Я сам жил когда-то на Кавказе. Меня зовут Константин Павлидис… А не хотите покупать, то пойдем просто полюбуемся на его разорение.

И, растолкав собравшихся продавцов, размахивавших палками, на которых висели длинные ленты неразрезанных лотерейных билетов, он потащил русских в какой-то магазин. За прилавком стоял пожилой грек, а перед ним лежали тощая стопочка сорочек, какая-то галантерея, соленый миндаль в прозрачных пакетиках, инжир, мушмула и лезвия "жиллет". Еще на корабле рассказывали, что в Афинах лезвия стоят неслыханно дешево и что сам господин Жиллет со своими глупыми пушистыми усами не может понять, как это афинские ларьки умудряются торговать его бритвами дешевле, чем они обходятся ему самому. Краснофлотцы тоже удивлялись. Удивлялись и покупали. Вскоре, однако, секрет афинской торговли и промышленности раскрылся. Лезвия были действительно настоящие и дешевые, но… уже бывшие в употреблении раз по тридцать.

— Ну что? — хохоча спросил Павлидис. — Видели буржуя? Скоро мы их всех передушим. Хотите, я познакомлю вас с нашими? А? Может быть, нужно передать какие-нибудь прокламации, литературу? А?

Остап, конечно, подозревал, что в Афинах не ахти какая передовая охранка, уж во всяком случае не "Интеллидженс Сервис", но такого простодушия и южной беззаботности все-таки не ждал.

Инженеры, не выдержав такого напора, увлекли Остапа в отходящий автобус. В его заляпанное заднее окно Бендер заметил, что Павлидис шмыгнул в потрепанный "Форд", где его ждали три молодца, чем-то неуловимо похожие на опекунов Остапа.

Перед президентским дворцом, у могилы неизвестного солдата, под большими полосатыми зонтами стояли на карауле два евзона в парадных гофрированных юбках, белых оперных трико и чувяках с громадными пушистыми помпонами. На стене, позади могилы, были высечены названия мест, где греческие воины одержали победы. Список начинался чуть ли не с Фермопил и кончался Одессой и Херсоном.

По поводу Фермопил Остап не стал бы вступать в дискуссию с местными историографами, но за Одессу и Херсон ему стало обидно. В девятнадцатом году он случайно оказался скромным свидетелем победоносных операций греческих интервентов. Ни одна регулярная армия не отступала еще с такой быстротой, галдежем и суетливостью. Интервенты бежали через город в порт, с лихорадочной быстротой продавая по пути коренному населению Одессы английские обмотки, французские винтовки и обозных мулов. Они предлагали даже пушки, однако пресыщенные одесситы вежливо отказывались.

Но здесь Остапу не с кем было поговорить на эту интересную историческую тему. Палило солнце, и белокурые евзоны неподвижно стояли в тени своих зонтов.

В это время в эфире явственно почувствовалось постороннее тело. Это, размахивая шляпой, подбегал Павлидис.

— Любуетесь на наемников капитала? — спросил он задыхаясь.

Инженеры принялись настойчиво рассматривать ступени президентского дворца. Павлидис зашел товарищу Гусеву в тыл и зашептал:

— Хорошо бы его взорвать. А? Хоть одну хорошую бомбочку? А? А то пойдем тут за угол, там такие носки продаются. Даром! Английский товар! А?

Очевидно, Павлидис по совместительству был еще комиссионером какой-то галантерейно-трикотажной фирмы. И обе свои должности он с неслыханным усердием исправлял одновременно.

Товарищ Гусев устало махнул на него рукой.

В городе всюду видны были советские моряки. Они шагали парами и группами, раз по двадцать в день расходясь и снова сходясь. Достаточно было им задержаться где-нибудь на несколько минут, как возле них начинались маленькие митинги. Моряки сейчас же удалялись, но толпа уже не расходилась. Появлялись знамена, запевали "Интернационал", шли бить троцкистов.

Увидя одно из таких шествий, Павлидис, поспешно произнес красивую напыщенную фразу:

— Вот идут мои братья по классу.

И тут же развернулся в сторону ближайшей подворотни.

Видимо, встреча с братьями по классу не входила в его планы.

В двадцати шагах, поджидая Павлидиса, остановился потрепанный "Форд".

Вид кумачового шествия и ретирада Павлидиса успокоили "инженеров". Эта секундная потеря бдительности стоила им карьеры.

Остап вырвался из дружеского кольца, схватил Павлидиса за ворот и сунул ему брошюру:

— Вот, передайте братьям по классу.

Павлидис жадно впился глазами в "Ура…(…ОГПУ)!", выхватил носовой платок и, требовательно озираясь, начал промокать шею.

Пассажиры "Форда" вывалились из машины. Один из них, в полном соответствии с инструкцией, дунул в свисток. Эта оплошность стоила карьеры и им.

Революционный инстинкт бросил толпу рабочих на помощь советским товарищам…

… Остап бежал так же одухотворенно, как две с половиной тысячи лет назад, может быть по той же улице, бежал греческий воин, возвестивший миру Марафонскую победу. Так же, как и древний гонец, ног он не чувствовал. Он чувствовал руки, уставшие в бою. Вернее кулаки, которыми завалил двух пассажиров "Форда", трех рабочих и товарища Гусева.

Он как будто пролетел эту кривую и грязную подворотню, такую же грязную улицу Фемистокла, промчался мимо кафе "Посейдон", кино "Пантеон", меблированных комнат "Парфенон" и слесарной мастерской "Аполлон". Особенно радовало то, что удалось выдернуть из кармана Гусева свой паспорт. Правда, вместе с документами самого Гусева, но от них он избавился еще в подворотне. Наконец он остановился у кофейни "Архимед Сиракузский".

Через мутное окно Остап разглядел людей за мраморными столиками. Одни играли в нарды, другие резались в карты, бросая их на специальную войлочную подстилку, одни пили кофе из маленьких чашечек, другие — чистую воду, а перед каким-то толстяком, как видно отчаянным кутилой и прожигателем жизни, стояла высокая стопка пива и лежала на блюдечке закуска — большая блестящая маслина с воткнутой в нее зубочисткой. Недолго думая, Остап отодрал от подкладки длинный лоскут, соорудил на рукаве отличительный знак афинских джентльменов и степенно переступил порог.

Когда, через несколько минут, в кофейню заглянул полицейский, Остапа невозможно было отличить в небольшой толпе нардовских болельщиков, страстно цокающих и качающих головами при каждом броске кубиков.

Греческого языка Остап Ибрагимович не знал, но вопрос полицейского о наличии "чужих" понял сразу, ибо, будучи образованным уроженцем Одессы с детства знал слова "ксенофобия" и "Понт Евксинский". Хозяин отрицательно покачал головой и этот жест наполнил душу Остапа гордостью за минутную принадлежность к великому народу, подарившего миру Архимеда Сиракузского.