Кавалер Ордена Золотого Руна

Глава 28. "Нормандия"

В девять часов из Парижа выходит специальный поезд, отвозящий в Гавр пассажиров "Нормандии". Поезд идет без остановок и уже через три часа вкатывается в здание гаврского морского вокзала. Пассажиры выходят на закрытый перрон, подымаются на верхний этаж вокзала по эскалатору, проходят несколько зал, идут по закрытым со всех сторон сходням и оказываются в большом вестибюле. Здесь они садятся в лифты и разъезжаются по своим этажам. Это уже "Нормандия". Каков ее внешний вид — пассажирам неизвестно, потому что парохода они так и не увидели.

Остап последним вошел в лифт и мальчик в красной куртке с золотыми пуговицами изящным движением нажал красивую кнопку. Через несколько минут командор подошел к большому иллюминатору, скорее окну, в своей каюте.

Глубоко внизу, с площадок всех этажей вокзала, провожающие выкрикивали свои последние приветствия и пожелания. Кричали по-французски, по-английски, по-испански. По-русски тоже кричали.

Пароход вышел из гавани. "Нормандия" делала свой десятый рейс между Европой и Америкой.

В ресторан Остап пришел раньше времени. Он был чертовски голоден, но причина нарушения незыблемого корабельного распорядка была в другом. Он знал, что как только его имя появилось в списке пассажиров, метрдотель записал его и в своей копии: "Стол №… место №…". Однако, Бендер не любил сидеть:

а) у входа;

б) возле оркестра;

в) в центре зала;

г) спиной к залу.

Он любил сидеть:

а) ближе к окну;

б) с краю;

в) у сервисного входа;

г) лицом к залу.

Было еще множество разных нюансов относительно соседей по столу, которые Остап надеялся разрешить в личной беседе с метрдотелем. Тот был человеком сговорчивым и когда зал заполнили пассажиры, рядом с Бендером уселась глухонемая голландская чета со смешной фамилией Бутербродт. Согласно пароходному списку, юный мистер Бутербродт питался в детском зале. Вскоре, помахивая массивной тростью, подошел четвертый пассажир, которого метрдотель охарактеризовал то ли немцем, то ли скандинавом, что позволяло рассчитывать на его молчаливость. Это был краснощекий гигант с клоком рыжей щетины на макушке.

— Гутен абенд! — буркнул он, обведя сидевших кабаньими глазками.

Бутербродты молча, но очень приветливо улыбнулись. Остап на всякий случай промолчал.

Гигант сел. Стул под ним натужно заскрипел.

— Ну и отъелся боров, — бросил Бендер, разглядывая на свет фужер.

— Вы — русский?! — воскликнул "скандинав".

Он вскочил и, вытянувшись во фрунт, гаркнул:

— Штабс-капитан Гадинг Густав Карлович.

Тут же он сел, схватил Остапа за руки и сразу же, не теряя ни минуты времени, заговорил:

— В 14-м году я, конечно, исправил фамилию на Гадин. Чтобы было патриотичнее, — пояснил он. — Но недавно восстановил в оригинале. Чтобы не бросаться в глаза.

Затем он поведал, что именно ему было поручено привезти в Сибирь известный приказ Деникина о подчинении его Колчаку.

— Понимаете, мчался на курьерских! С поезда на пароход! С парохода на поезд! С поезда опять на пароход! С парохода опять на поезд! Через Европу, Атлантику, Америку, Тихий океан, Японию, Дальний Восток… Приезжаю мокрый, как цуцик, а Колчака уже нет. Вывели в расход! Ну, я рванулся назад. С поезда на пароход, с парохода на поезд, с поезда опять на пароход. Бац! Еще в Америке узнаю: уже и Деникина нет — передал командование Врангелю. Что за черт! Опять я с поезда на пароход, с парохода на поезд. Приезжаю в Париж — уже и Врангеля нет. Ну, думаю, идите вы все куда хотите, — а сам дал задний ход в Америку. Сейчас я путешественник и лектор.

Штабс-капитан вынул толстый портсигар и стал потчевать Остапа русскими папиросами с мундштуком.

— Сам набиваю, — сказал он самодовольно, — гильзы выписываю из Болгарии. Эту американскую дрянь в рот не возьму. — И сейчас же, без всякого перехода сообщил:- Видите кожу на моем лице? Замечательная кожа, а? Удивительно гладкая и розовая. Как у молочного поросенка. Я вам открою секрет. В шестнадцатом году на фронте под Ковелем мне взрывом снаряда сорвало с лица к чертовой матери всю кожу. Пришлось пересадить кожу с моего же зада. А? Как вам это нравиться? Здорово? Чудо медицины! Замечательная кожа! А? Дамам я, конечно, этого не рассказываю, но вам… кстати, с кем имею честь?

Пришлось представиться.

— Иван Иванович Шпора-Кнутовищев, журналист.

— Вот-вот, вам, как журналисту, рассказал. Только уж, пожалуйста, никому ни слова!

Потом он заставил Остапа подержать его трость.

— Здорово! А? — запальчиво кричал он. — Двадцать два фунта чистого железа! Я после ранения заниматься спортом не могу, так что ношу тросточку, чтоб не ослабели мускулы.

Затем он сообщил, что недавно, перед отъездом в Южную Америку, ему надо было запломбировать сразу семь зубов.

— Абсолютно не было времени! Я, понимаете, так забегался перед отъездом, так устал, что заснул в кресле у дантиста. Просыпаюсь ровно через час — и что бы вы думали? — семь зубов запломбированы. А я даже и не слышал. Чудо медицины! А?.. Только уж, пожалуйста, сударь, дамам ни гугу!

Впрочем, Остап уже давно не слышал его болтовни.

…Всего две недели назад командор триумфально въехал в Париж в вагоне третьего класса. За неимением в столице Европы самой словоохотливой категории населения — извозчиков, Остап решил обратиться к их материальным и духовным наследникам — шоферам такси. Шагая к стоянке, он проводил ускоренную инвентаризацию своего французского. В сравнении с гимназическим запасом двадцатилетней давности, пахло крупной недостачей. Он несколько воспрянул духом, вспомнив предисловие к самоучителю, гласившее, что "практически весь пласт английской культурной лексики заимствован из французского", но тут же сник, поскольку как раз до этого пласта так и не докопался. Тогда, поправ презумпцию невиновности, Остап щедро добавил несколько русских слов подозрительного происхождения.

Каково же было его удивление, когда, приблизившись к группе бурно жестикулирующих парижских таксистов, он услышал чистейший мелитопольский говор:

— Не генерал, а полковник!

— Нет, не полковник, а генерал!

— Не только не генерал, но и георгиевский крест сам на себя возложил.

— Ничего подобного! Генерал — и с крестом!

— Нет! Без креста — и полковник!

— Сам полковник!

— От полковника и слышу!

"Да…, — невесело подумал Остап, — не так уж это легко — устроиться в Париже на мелитопольский манер".

Но русские люди сумели, не поддались губительному влиянию великого города, устояли, пронесли сквозь испытания и бури все, что там полагается проносить.

Выяснилось, что есть даже две газеты. Ну что же, в любом уездном городке тоже было по две газеты. Одна называлась, примерно, "Голос порядка" и делалась людьми, близкими к кругам жандармского управления, другая была обычно безумно левая, почти якобинская, что не мешало ей, однако, называться весьма осторожно — "Местная мысль". Это был отчаянный рупор городской общественности. Не столько, конечно, общественности, сколько владельца местного конфекциона мужского, дамского и детского платья или каких-нибудь мыловаров, объединившихся на почве беззаветной и беспринципной любви к прогрессу.

Значит, есть две газеты: "Возрождение", так сказать, "Ля Ренессанс" и "Последние новости", так сказать, "Ле дерньер нувелль". Различия в политической позиции существенны: "Ле…" полагается на чудо: "революция приведет к эволюции, эволюция к контрреволюции". "Ля…" призывает действовать немедленно. Но действовать некому.

Казалось бы, обоим этим печатным органам давно следует объединиться, назвавшись, как это ни покажется обидным советским автодоровцам, "За рулем", потому что читают их преимущественно шоферы такси — эмигранты — на своих стоянках.

Но этого никогда не будет.

Газеты непримиримы. Никогда прямолинейный "Голос порядка" не опозорит себя соглашением с "Местной мыслью", мягкотелой и грязно-либеральной.

Разногласие ужасно велико. Идейные позиции подняты на неслыханную принципиальную высоту. Кипит борьба, печатаются сенсационные разоблачения. И потрясенные белые шоферы в волнении давят на парижских улицах ни в чем не повинных французских рантье.

А спор случился вот из-за чего.

"Последние новости" заявили, что генерал Шатилов никакой не генерал, а полковник и генеральский чин возложил на себя сам, без посторонней помощи.

"Возрождение" заволновалось. Это что же такое? Большевистская самокритика?

Нет, генерал! И не сам на себя возложил, а на него возложили. И есть документы и свидетели. Но документов "Возрождение" почему-то не предъявило и свидетелей не показало.

В дело впутался Деникин.

"Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посредство вашей уважаемой газеты…"

Одним словом, конечно, не генерал. Вылитый полковник.

Но "Возрождение" притащило какого-то своего бородача. Он весь был в лампасах, эполетах и ломбардных квитанциях на заложенные ордена. Глаза его светились голодным блеском.

"Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посре…"

Лампасы утверждали, что своими глазами видели, как Шатилова производили в генералы. И они клялись, что это было волнующее зрелище. Даже солдатики, эти серые герои, якобы плакали и якобы говорили, что за таким генералом пойдут куда угодно, хоть в огонь, хоть в воду, хоть в медные музыкантские трубы.

Драка на кухне разгоралась. Приводились статуты, постановления георгиевской думы, приносили какие-то справки от воинских начальников, дышали гневом и божились.

"Позвольте через посредство вашей уважаемой газе…"

Тоскливо русским в Париже, безрадостно. Случаются, конечно, события и даже праздники. Но и они отмечаются как-то приниженно, провинциально. Как в бедной штабс-капитанской семье.

Здесь — двенадцать незамужних дочерей и не мал мала меньше, а некоторым образом бол бола больше.

И вот наконец повезло: выдают замуж самую младшую, тридцатидвухлетнюю. На последние деньги покупается платье, папу два дня вытрезвляют, и идет он впереди процессии в нафталиновом мундире, глядя на мир остолбенелым взглядом. А за ним движутся одиннадцать дочерей, и до горечи ясно, что никогда они уже не выйдут замуж, что младшая уедет куда-то по железной дороге, а для всех остальных жизнь кончилась.

Но вот отликовали русские парижане, догорели огни, облетела чековая книжка, начались провинциальные парижские будни. "Чашка чаю у полтавских кадетов. Рю такая-то. Остановка метро Клиши. Вход бесплатный. На покрытие расходов 3 франка".

Ну и что же? Чай выпили, чашку украли. Расходов не покрыли. И вообще перессорились за чашкой. Тоска…

Правда, одно время спасало чудовище озера Лох-Несс.

О чудовище обе газеты писали с трогательным постоянством каждый день. Оно появилось в шотландском озере и там обитало. Оно было очень большое, страшное, горбатое, допотопное и выходило на сушу, чтобы есть баранов, а затем играть при лунном свете. К людям чудовище относилось недоверчиво, особенно к журналистам, и при виде их с шумом погружалось в воду.

Через два месяца шумов, всплесков и погружений пора было переходить на новую тематику, перестраиваться.

И тут, как нельзя кстати бежавший из "большевицких застенков" соотечественник напомнил, что кроме домашней склоки по поводу чинов и орденов, кроме общественных чашек чаю и подозрительных ихтиозавров есть главная тема — Совдепия. Соотечественник, скрывавшийся от "длинных лап ЧК" под псевдонимом "Петергофский гренадер" поведал на страницах "Возрождения" о том, что большевики до сих пор крестятся, вспоминая об ужасных поражениях, нанесенных им генералом Шатиловым, а так-же сообщил о том, что комиссары раздувают страхи, связанные с Лох-Несским чудовищем, дабы оправдать строительство новых крейсеров на Балтийском море.

В ответ на это в "Последних новостях" появилась статья некоего "Ораниенбаумского драгуна", также по счастливому совпадению бежавшего на днях из "большевицкого вертепа". Драгун рассказал о том, что в вышедшей недавно совдеповской истории гражданской войны полковник Шатилов упоминается лишь вскользь. Далее сообщалось о том, что комиссары утаивают от народа правду о Лох-Несском чудовище, дабы сдержать его, народа, просвещение.

Через неделю обе газеты сообщили, что отправляют своих корреспондентов, соответственно "Петергофского гренадера" и "Ораниенбаумского драгуна" в Североамериканские Соединенные Штаты, и что читателей ожидает грандиозная сенсация.

…Преисполненный гордости за вверенную ему тайну, редактор "Ля…" подписывал редакционные удостоверения и платежные документы на имя Ивана Ивановича Шпора-Кнутовищева:

— С богом, ваше сиятельство! — прослезившись, он обнял Бендера.

Он несказанно удивился бы, если узнал, что час назад теми же словами графа-инкогнито (по редакционным документам и платежным ведомостям Петра Петровича Сбруя-Голенищева) напутствовал редактор "Ле…"…

Глава 29. Королева танго Белостокского воеводства

Накануне прихода в Нью-Йорк состоялся парадный обед.

— Ну ладно, демонстрации трудящихся на верхней палубе я не требую, — недовольно сказал Остап, внимательно изучив меню. — Но в чем же праздник?

— А вон там, в самом низу, — услужливо подсказал Гадинг, — видите: "окра". В аккурат рюмочку водки закусить.

В это время официант положил на стол бумажные корсарские шляпы, хлопушки, значки в виде голубой ленты с надписью "Нормандия" и бумажники из искусственной кожи тоже с маркой трансатлантической компании.

— Нет-нет, — отмахнулся Остап. — Я принципиально не ношу бумажных головных уборов. Хватит с меня афинских лезвий "Жиллет".

Официант перевел беспокойный взгляд на Гадинга.

— Это всего лишь сувениры, — поспешил объяснить штабс-капитан. Раздают в конце путешествия, чтобы уберечь пароходный инвентарь от разграбления. Вы представить себе не можете, сколько людей одержимо психозом собирания сувениров. Особенно американцев. Тащат ножи, вилки, ложки, даже тарелки, пепельницы и графины. Так что выгоднее подарить значок в петлицу…

Тем временем Бутербродты с деловым видом надели на головы пиратские шляпы, разрядили хлопушки и прикололи к груди значки. Как видно, они считали своим долгом добросовестно воспользоваться благами, полагавшимися им по билету.

— Ну и чем же, дорогой Иван Иваныч, думаете заняться в Североамериканских Соединенных Штатах? О чем, собственно писать? — продолжал краснощекий гигант после обеда.

— Хорошо бы роман написать из жизни индейцев, — не думая, ответил Остап. — Чудное название для романа — "Индианка с собачкой". Знакомые одобрят.

— Недурно, недурно, — промурлыкал Гадинг. — Но начинать-то надо с публисити. Как бы это по-русски сказать, без публисити нет просперити.

— Без чего нет чего?! — изумился Бендер.

— Ну, публисити — вроде как известность, знаменитость. А просперити — стало быть, удача в делах, процветание, — обрадованный тем, что быстро смог найти соответствия в русском языке, Гадинг продолжал. — Подумаешь, корреспондент парижской газеты! Это в Европах Париж — столица. А для американцев это провинциальный городок. Вам нужно здорово потрудиться, чтобы попасть хотя бы на 10-ю страницу вечерних газет. Кстати, не удивляйтесь, когда вас спросят, как там погода в Иллинойсе или Техасе. Там тоже есть свои Парижи. Их в Америке штук пятнадцать…

— Впрочем, вас не спросят. Извините, но ваш английский… Придется, как говорят сейчас в России, взять над вами шефство, — Гадинг засмеялся. — И за анкеты вы еще не брались, а завтра будет не до этого. Надо, батенька, надо, надо, надо, надо.

Остап с опаской посмотрел на штабс-капитана, вздохнул и отправился в каюту заполнять громадные въездные анкеты, выданные ему на корабле. Среди наиболее выдающихся перлов американской бюрократии можно было прочесть:

"Покрыты ли вы струпьями?", "Идиот ли вы?", "Дефективны ли вы?", "Анархист ли вы?"…

Вскоре началась мелкобуржуазная самодеятельность. Пассажиры собрались в салоне. Потушили свет и навели прожектор на маленькую эстраду, куда, дрожа всем телом, вышла изможденная девица в серебряном платье. Оркестр, составленный из профессионалов, смотрел на нее с жалостью. Публика поощрительно зааплодировала. Девица конвульсивно открыла рот и сразу же его закрыла. Оркестр терпеливо повторил интродукцию. В предчувствии чего-то ужасного, зрители старались не смотреть друг на друга. Вдруг девушка вздрогнула и запела. Она пела известную песенку "Говори мне о любви", но так тихо и плохо, что нежный призыв никем не был услышан. В середине песни девица неожиданно убежала с эстрады, закрыв лицо руками. На эстраде появилась другая певица, еще более изможденная. Она была в глухом черном платье, но босая. На лице ее был написан ужас. Это была босоножка-любительница. Зрители начали воровато выбираться из зала.

Распорядитель поспешил объявить, что этот номер последний и вслед за ним начнутся танцы, но Остап уже был на палубе и жадно вдыхал свежий соленый воздух. Шторм усиливался. Маленький грузовой пароход с трудом пробирался к американскому берегу. Иногда он исчезал за волной, и были видны только кончики его мачт. Иногда его подбрасывало выше "Нормандии". Один раз Остап чуть было не прочитал его название, но успел разобрать только две первые буквы: "St…". Бендеру всегда казалось, что океанская дорога между Старым и Новым светом очень оживлена, что то и дело навстречу попадаются веселые пароходы, с музыкой и флагами. Оказалось же, что океан — штука величественная и пустынная, и пароходик, который штормовал в сотнях миль от ближайшего берега, был единственным кораблем, который он увидел за пять дней пути.

"Нормандия" раскачивалась медленно и важно. Она шла, почти не уменьшив хода, уверенно расшвыривая высокие волны, которые лезли на нее со всех сторон, и только иногда отвешивала океану равномерные поклоны. Это не было борьбой мизерного создания человеческих рук с разбушевавшейся стихией. Это была схватка равного с равным.

Остап поискал глазами пароходик. Тот безнадежно отстал. И тут Бендер вспомнил что-то очень далекое. Настолько далекое, что в обычных условиях человек удивляется тому, что смог такое вспомнить. Впрочем, в обычных условиях такое и не вспоминается.

…Он бежал вдоль канавы за своим корабликом. Он в первый раз сам сложил его из листка бумаги. Кораблик получился неуклюжим, сильно намок и потому все время цеплялся за травинки, кружил в водоворотах. Товарищи убежали далеко вперед. Их корабли были большими, красивыми, а один — даже настоящим, из дерева и с парусами. Было так интересно смотреть, как он разрезал воду, как бегали по палубе два муравья — капитан и матрос. Он начал злиться на свой кораблик, беспомощно тыкавшийся то вправо, то влево (и даже назад), на своего капитана, трусливо забравшегося на бумажную мачту. Ему очень хотелось быть там, рядом с настоящим кораблем, в тот момент, когда его поднимут из воды и покажут девочкам. И он оказался там. Он даже один раз дотронулся до него. Потом он долго, до самой ночи искал свой кораблик. Искал ниже и даже выше по течению, но не нашел…

Остап бросился на корму. Он беспричинно, по-детски испугался за этот грузовой пароходик. Он перепрыгивал через ящики, в три прыжка поднимался и спускался по лестницам. Если бы он мог оказаться сейчас на этом пароходике! Бороться за него. Командовать своими матросами. Или бросать уголь в топку. Или даже готовить обед для уставших товарищей.

И страшно беспокоило то, что он не разглядел названия: "St…"

Впереди была решетка. И тут на мгновение Остап увидел его. Пароходик мирно пыхтел в четверти мили за кормой "Нормандии".

Бендер вцепился в прутья. И почувствовал чьи-то тонкие холодные пальцы. За решеткой стояла девушка. Она не пыталась освободить руку и спокойно, чуть насмешливо смотрела на Остапа. Командор опешил:

— Что вы здесь делаете? — спросил он по-русски.

— Танго, — девушка показала в сторону салона.

— Вы — русская?!

— Полька, — улыбнулась девушка. — Поляки тоже любят танго.

— Я не это…

— Еще поляки любят шутить, — перебила девушка. — Тихо!.. Красиво, правда? Когда танцуешь это танго, плечи надо держать вот так…

Она была чертовски красива.

— В чем же дело? Разрешите вас пригласить… — Остап огляделся.

— Здесь нет входа, — девушка, полузакрыв глаза, следила за мелодией. Не наслаждалась, как это делают, сидя в кресле, а именно следила, слыша, скорее, не звучавшую еще, а уже следующую фразу. — Я — третий класс, — продолжала она спокойно, — и не должна стоять даже здесь.

Остап отпустил руку девушки и поправил галстук:

— Остап Бендер… граф Средиземский, — он откашлялся, — журналист. Еду в Америку за дядиным наследством. Разрешите повторить свое приглашение?

Девушка сделала изящный книксен:

— Тереза Жулавска, это мое единственное имя. Королева танго Белостокского воеводства. Еду покорять Америку. Я принимаю ваше приглашение. — Она повернулась вполоборота и подала правую руку.

Командор деланно удивился:

— Поляки танцуют танго под руку? — Он шагнул вплотную к решетке, приложив к ней щеку и обе ладони: левую вытянул вперед, а правую поставил у бедра. Тереза поняла и сделала то же. Бендер повел партнершу и каждый раз, когда на долю секунды их пальцы расставались, чтобы тут же безошибочно встретиться вновь за прутом решетки, ему казалось, что руки Терезы становятся теплее. Решетки больше не существовало. Она прижималась спиной к его груди, падала на его руку, он сжимал ее талию, поддерживал ее спину…

Из-за спины Терезы, послышался резкий, неприятный голос:

— What's the matter?! You've been warned, ma'am! I won't have it! You'll be sorry!

Остап попытался удержать руку девушки.

— Не кипятись, папаша! Тебе только в советской гостинице служить. Ну, что поделаешь, иди сюда. Долларз, франкс энд но проблем, о'кей?.. Тереза, не исчезайте! Я найду вас в порту!

Утром палубы покрылись чемоданами и сундуками, выгруженными из кают. Пассажиры перешли на правый борт и, придерживая руками шляпы, жадно всматривались в горизонт. Берега еще не было видно, а нью-йоркские небоскребы уже поднимались прямо из воды, как спокойные столбы дыма.

— Пожалуй, Нью-Йорк действительно город контрастов, — сказал Гадинг, прогуливаясь рядом с Бендером, — и самый поразительный контраст — после пустоты океана вдруг сразу самый большой город мира…

Пароход уже швартовался у пристани "Френч Лайн", когда Остап снова подошел к той решетке. Ни одного пассажира третьего класса поблизости не было видно. Сам собой сочинился афоризм: "У свободы и неволи один символ — решетка: все зависит от точки зрения".

"Впрочем, здесь что-то не так, — подумал Бендер, — ведь я тоже не могу пройти к ней".

Через полчаса он беспокойно вертелся под большой железной буквой, с которой начиналась его благородная фамилия, подтвержденная серпасто-молоткастым документом. Наконец подошел таможенный чиновник. Его нисколько не волновало то, что Остап пересек океан, чтобы показать ему свой чемодан. Он вежливо коснулся пальцами верхнего слоя, затем высунул свой язык, самый обыкновенный, мокрый, ничем технически не оснащенный язык, смочил им большой ярлык и наклеил его на чемодан.

Подошел Гадинг.

— Ну что? Где этот ваш Спиваковский или как там его? — фыркнул он. — Не приехал? Так я и знал! А что еще ждать от красноперого жида?.. (На второй день пути Остап отправил Спиваку телеграмму: "Прибываю Нью-Йорк "Нормандией". Наследник ордена Золотого Руна". Гадинг взялся написать адрес "на американский манер".) Ну что, вперед? Три дня на разграбление Нью-Йорка?

— Пардон, — ответил Остап. — Я имею встретить своего секретаря.

— Секретаря? — забеспокоился Гадинг. — Кто? Откуда?!

— По конспиративно-этическим соображениям она ехала другим классом…

— Вторым? — округлил глаза Гадинг.

— Третьим, — прищурился командор.

— О, это слишком долго ждать. Вы ее наняли в Париже?

— Скорее, на корабле…

— Понимаю, понимаю… — Гадинг озабоченно потер свою щетину. — Решено. Давайте мне ее имя и мы постараемся вытянуть ее пораньше.

— Тереза Жулавска, — сказал Бендер, хотя и почувствовал что-то довольно неприятное в тоне штабс-капитана.

— Ох уж эти мне полячки, после них одни болячки, — ляпнул Гадинг, но тут же спохватился. — Я хотел сказать, сколько русских дворян они погубили… Момент. Ждите здесь.

"Карнера! Бу-у! Иль гиганте!" — раздался многоголосый рев и стадо журналистов, подталкивая и отталкивая друг друга, бросилось навстречу огромному, похожему на недостроенный готический собор, человеку, который, однако, был одет в роскошный, как у куртизанки, шелковый халат. На руках у него были боксерские перчатки.

— Карнера! За сколько раундов ты уложишь француза?

— Иль Гиганте, сколько ты запросишь за бой с "Бизоном" Билли?

— Карнера, ты хочешь выступить в Чикаго?

На все вопросы боксер отвечал скромной лошадиной улыбкой. Очевидно, импресарио, выдумавший выход к публике в халате и перчатках, хорошо над ним поработал.

— Карнера! Как тебе нравятся американки? — спросила маленькая рыжеволосая бестия с блокнотом.

Боксер остановился, сгреб девушку и поцеловал ее под одобрительный вой журналистской братии.

Вернулся Гадинг.

— Увы! — сказал он. — Оформление третьего класса начнется не ранее, чем через два часа. Но я тут кое с кем договорился — доставят вашу секретаршу в отель. А мы тем временем…

Глава 30. Колумб причаливает к берегу

Белый такси-кеб с тремя светящимися фонариками на крыше повлек командора в отель. Остап беспокойно ерзал. Его мучала мысль, что Гадинг с каким-то злодейским умыслом или ради забавы запихнул его в шутовской, архаический таксомотор. Но, трусливо выглянув в окно, он увидел, что во всех направлениях несутся машины с такими же дурацкими фонариками, самых вызывающих цветов: оранжевого, канареечного и белого.

— Эй, дружище, — штабс-капитан энергично хлопнул водителя по плечу, — давай через Бродвей.

Шофер радостно закивал головой. Это сулило ему несколько лишних долларов.

…Иногда что-то адски гудело под ногами, а иногда что-то грохотало над головой. Перекрывая шум, в самое ухо весело ревел Гадинг:

— Ну как вам Нью-Йорк? То, что сверху — это надземная железная дорога — "элевейтед". А то, что снизу — это подземка, "собвей".

Из каких-то люков, вделанных в мостовую и покрытых круглыми металлическими крышками, пробивался пар. Красные огни реклам бросали на него оперный свет. Казалось, вот-вот люк раскроется и оттуда вылезет Мефистофель и, откашлявшись, запоет басом: "При шпаге я, и шляпа с пером, и денег много, и плащ мой драгоценен".

Бродвей возник так же неожиданно, как сам Нью-Йорк возникает из беспредельной пустоты Атлантического океана.

Многие годы верхом электрического безумия Остапу казалась елка на рождество девятого года в Одессе. Впервые в истории города елка была украшена электрической гирляндой. Ее соорудил городской изобретатель и дурачок Иммануил Бабский. Деньги на проект в размере трехсот рублей выделил купец 2-ой гильдии и меценат Африкан Доброхотько, которого благодарные одесситы после этого также зачислили в "ыдиоты". Электричество для Остапа стояло тогда в одном ряду с шарманкой, балеринами и леденцами-монпасье. Но он никогда не думал, что его можно низвести (или поднять, если угодно) до уровня дрессированного животного в цирке. Здесь его заставили кривляться, прыгать через препятствия, подмигивать, отплясывать. Электрический парад никогда не прекращается. Огни реклам вспыхивают, вращаются и гаснут, чтобы сейчас же снова засверкать; буквы, большие и маленькие, белые, красные и зеленые, бесконечно убегают куда-то, чтобы через секунду вернуться и возобновить свой неистовый бег.

— Ну что, журналист? А? — снова прокричал штабс-капитан. — Добавь сюда еще одну лампочку и все взорвется к чертям собачьим!

— Некуда! — крикнул в ответ Остап.

— Что некуда? — не понял Гадинг.

— Некуда эту лампочку воткнуть!..

— Стой! — сказал вдруг штабс-капитан шоферу, завидев какую-то вывеску. — Отвези багаж в отель, пока мы будем… в театре, и жди нас здесь.

Шофер кивнул и уехал, а Бендер и Гадинг спустились по темной лестнице в полумрак.

Грохотал джаз, по мере способности подражая шуму надземной дороги. По сцене мелко семенила девица, на ходу сбрасывая с себя одежды. Джаз вдруг закудахтал, музыка оборвалась, и девушка с постельным визгом убежала за кулисы. Публика, наполнявшая зал, восторженно зааплодировала. На авансцену вышел конферансье, мужчина атлетического вида в смокинге, и внес деловое предложение:

— Поаплодируйте сильнее и она снимет с себя еще что-нибудь.

Раздался взрыв рукоплесканий и исполнительница снова прошла через сцену, жертвуя тем немногим, что у нее еще осталось от ее обмундирования.

Войдя в свой номер, Остап принялся отыскивать выключатель и долгое время не мог понять, как здесь включается электричество. Он бродил по комнатам сперва впотьмах, потом жег спички. При этом он вспоминал Бродвей и отвратительно ругался. Он обшарил все стены, исследовал двери и окна, но выключателя нигде не было. Несколько раз он приходил в отчаяние и садился отдохнуть на пол.

Вспомнив какой-то роман из жизни миллионеров, он исследовал пол. После этого решил взяться за потолок. По всем правилам детективной науки, он придвинул стол поближе к двери и забрался на него.

В это время дверь отворилась и в комнату влетел Гадинг:

— Это ужа… — крикнул он. Конец фразы утонул в грохоте и треске.

Через минуту, морщась и покрякивая, Гадинг дергал тонкую цепочку, висевшую у самой лампы.

— Это просто, — пояснял он. — Дернешь — зажжется, снова дернешь — потухнет.

— Вы сказали "это ужасно"? — спросил Бендер.

— Нет-нет, я сказал: "Это просто". Дернешь…

— Не сейчас. Когда вошли…

— Ах, когда вошел! — Гадинг всплеснул руками. — Это ужасно! Вашу секретаршу найти не удалось. Тот идиот, которому я поручил это дело, забыл ее фамилию и написал на пейдж-борде, ну мелом на грифельной доске, — пояснил он, — что просит откликнуться секретаршу господина Шпора-Кнутовищева.

— На пейдж-борде, — тупо повторил Остап.

— Да, на пейдж-борде.

— Мелом?

— М-мелом, — растерянно подтвердил штабс-капитан.

— По-английски…

— Уж разумеется, — розовощекий гигант быстро замигал белесыми ресницами.

— Кнутовищев, — сказал Остап сам себе. — "Щ" — "shch". Понятно. Спасибо, anyway. Я хотел бы поспать.

Гадинг ушел. Постель не была приготовлена на ночь и Бендер стал искать кнопку звонка, чтобы вызвать горничную. Кнопки не было. Он ходил по комнате, дергая за все подозрительные шнурки. Но это не помогало.

Когда свалившийся карниз больно ударил его по голове, великий комбинатор покорно вернулся к кровати и, не раздеваясь, свалился на нее.

На комоде, стоявшем рядом, он увидел толстенькую книгу в черном переплете. Он протянул руку. Книга оказалась Библией. На первой странице было оглавление, специально составленное заботливой администрацией для деловых постояльцев, время которых чрезвычайно ограничено:

"Для успокоения душевных сомнений — страница такая-то, текст такой-то.

При семейных неприятностях — страница такая-то, текст такой-то.

При денежных затруднениях — страница, текст.

Для успеха в делах — страница, текст".

Эта страница была немного засалена.

Остап отложил книгу и закрыл глаза.

— Земля, земля! — радостно закричал матрос, сидевший на верхушке мачты.

Тяжелый, полный тревог и сомнений путь Христофора Колумба был окончен. Впереди виднелась земля. Колумб дрожащими руками схватил подзорную трубу.

— Я вижу большую горную цепь, — сказал он товарищам по плаванию. — Но вот странно: там прорублены окна. Первый раз вижу горы с окнами.

— Пирога с туземцами! — раздался крик.

Размахивая шляпами со страусовыми перьями и волоча за собой длинные плащи, открыватели новых земель бросились к подветренному борту.

Два туземца в странных зеленых одеждах поднялись на корабль и молча сунули Колумбу большой лист бумаги.

— Я хочу открыть вашу землю, — гордо сказал Колумб. — Именем испанской королевы Изабеллы объявляю эти земли принадлежа…

— Все равно. Сначала заполните анкету, — устало сказал туземец. — Напишите свое имя и фамилию печатными буквами, потом национальность, семейное положение, сообщите, нет ли у вас трахомы, не собираетесь ли вы свергнуть американское правительство, а также не идиот ли вы.

Колумб схватился за шпагу. Но так как он не был идиотом, то сразу успокоился.

— Нельзя раздражать туземцев, — сказал он спутникам. — Туземцы как дети. У них иногда бывают очень странные обычаи. Я это знаю по опыту.

— У вас есть обратный билет и пятьсот долларов? — продолжал туземец.

— А что такое доллар? — с недоумением спросил великий мореплаватель.

— Как же вы только что указали в анкете, что вы не идиот, если не знаете, что такое доллар? Что вы хотите здесь делать?

— Хочу открыть Америку.

— Так бы сразу и сказали. А публисити у вас будет?

— Публисити? В первый раз слышу такое слово.

Туземец долго смотрел на Колумба проникновенным взглядом и наконец сказал:

— Вы не знаете, что такое публисити?

— Н-нет.

— И вы собираетесь открыть Америку? Я не хотел бы быть на вашем месте, мистер Колумб.

— Как? Вы считаете, что мне не удастся открыть эту богатую и плодородную страну? — забеспокоился великий генуэзец.

Но туземец уже удалялся, бормоча себе под нос:

— Без публисити нет просперити.

В это время каравеллы уже входили в гавань. Осень в этих широтах была прекрасная. Светило солнце, и чайка кружилась над кормой. Глубоко взволнованный, Колумб вступил на новую землю, держа в одной руке скромный пакетик с бусами, которые он собирался выгодно сменять на золото и слоновую кость, а в другой — громадный испанский флаг. Но куда бы он ни посмотрел, нигде не было видно земли, почвы, травы, деревьев, к которым он привык в старой, спокойной Европе. Всюду были камень, асфальт, бетон, сталь.

Огромная толпа туземцев неслась мимо него с карандашами, записными книжками и фотоаппаратами в руках. Они окружали сошедшего с соседнего корабля знаменитого борца, джентльмена с расплющенными ушами и неимоверно толстой шеей. На Колумба никто не обращал внимания. Подошли только две туземки с раскрашенными лицами.

— Что это за чудак с флагом? — спросила одна из них.

— Это, наверно, реклама испанского ресторана, — сказала другая.

И они тоже побежали смотреть на знаменитого джентльмена с расплющенными ушами.

Водрузить флаг на американской почве Колумбу не удалось. Для этого ее пришлось бы предварительно бурить пневматическим сверлом. Он до тех пор ковырял мостовую своей шпагой, пока ее не сломал. Так и пришлось идти по улицам с тяжелым флагом, расшитым золотом. К счастью, уже не надо было нести бусы. Их отобрали на таможне за неуплату пошлины.

Сотни тысяч туземцев мчались по своим делам, ныряли под землю, пили, ели, торговали, даже не подозревая о том, что они открыты.

Колумб с горечью подумал: "Вот. Старался, добывал деньги на экспедицию, переплывал бурный океан, рисковал жизнью — и никто не обращает на меня внимания".

Он подошел к туземцу с добрым лицом и гордо сказал:

— Я Христофор Колумб.

— Как вы говорите?

— Христофор Колумб.

— Скажите по буквам, — нетерпеливо молвил туземец.

Колумб сказал по буквам.

— Что-то припоминаю, — ответил туземец. — Торговля портативными механическими изделиями?

— Я открыл Америку, — неторопливо сказал Колумб.

— Что вы говорите! Давно?

— Только что. Какие-нибудь пять минут тому назад.

— Это очень интересно. Так что же вы, собственно, хотите, мистер Колумб?

— Я думаю, — скромно сказал великий мореплаватель, — что имею право на некоторую известность.

— А вас кто-нибудь встречал на берегу?

— Меня никто не встречал. Ведь туземцы не знали, что я собираюсь их открыть.

— Надо было дать кабель. Кто же так поступает? Если вы собираетесь открывать новую землю, надо вперед послать телеграмму, приготовить несколько веселых шуток в письменной форме, чтобы раздать репортерам, приготовить сотню фотографий. А так у вас ничего не выйдет. Нужно публисити.

— Я уже второй раз слышу это странное слово — публисити. Что это такое? Какой-нибудь религиозный обряд, языческое жертвоприношение?

Туземец с сожалением посмотрел на пришельца.

— Не будьте ребенком, — сказал он. — Публисити — это публисити, мистер Колумб. Я постараюсь что-нибудь для вас сделать. Мне вас жалко.

Он отвел Колумба в гостиницу и поселил его на тридцать пятом этаже. Потом оставил его одного в номере, заявив, что постарается что-нибудь для него сделать.

Через полчаса дверь отворилась, и в комнату вошел добрый туземец в сопровождении еще двух туземцев. Один из них курил сигару, а другой, который что-то беспрерывно жевал, расставил треножник, укрепил на нем фотографический аппарат и сказал:

— Улыбнитесь! Смейтесь! Ну! Не понимаете? Ну, сделайте так: "Га-га-га!" — и фотограф с деловым видом оскалил зубы и заржал, как конь.

Нервы Христофора Колумба не выдержали, и он засмеялся истерическим смехом. Блеснула вспышка, щелкнул аппарат, и фотограф сказал: "Спасибо".

Тут за Колумба взялся туземец с сигарой. Он вынул карандаш и сказал:

— Как ваша фамилия?

— Колумб.

— Скажите по буквам. Ка, О, Эл, У, Эм, Бэ? Очень хорошо, главное — не перепутать фамилии. Как давно вы открыли Америку, мистер Камерон? Сегодня? Очень хорошо. Как вам понравилась Америка?

— Видите ли, я еще не мог получить полного представления об этой плодородной стране.

Репортер тяжело задумался.

— Так. Тогда скажите мне, мистер Коллинз, какие четыре вещи вам больше всего понравились в Нью-Йорке?

— Видите ли, я затрудняюсь…

Репортер снова погрузился в тяжелые размышления: он привык интервьюировать боксеров и кинозвезд, и ему трудно было иметь дело с таким неповоротливым и туповатым типом, как Колумб. Наконец он собрался с силами и выжал из себя еще один вопрос:

— Тогда скажите, мистер Колман, две вещи, которые вам не понравились.

Колумб издал ужасный вздох. Так тяжело ему еще никогда не приходилось. Он вытер пот и робко спросил своего друга-туземца:

— Может быть, можно все-таки обойтись как-нибудь без публисити?

— Вы с ума сошли, — сказал добрый туземец, бледнея. — То, что вы открыли Америку, еще ничего не значит. Важно, чтобы Америка открыла вас.

Репортер произвел гигантскую умственную работу, в результате которой был произведен на свет новый, блещущий оригинальностью вопрос:

— Как вам нравятся американки?

Не дожидаясь ответа, он стал что-то быстро записывать. Иногда он вынимал изо рта горящую сигару и закладывал ее за ухо. В освободившийся рот он клал карандаш и вдохновенно смотрел на потолок. Потом снова продолжал писать. Потом он сказал "о'кей", похлопал растерявшегося Колумба по бархатной, расшитой галунами спине, потряс его руку и ушел.

— Ну, теперь все в порядке, — сказал добрый туземец, — пойдем погуляем по городу. Раз уж вы открыли страну, надо ее посмотреть. Только с этом флагом вас на Бродвей не пустят. Оставьте его в номере.

Прогулка по Бродвею закончилась посещением тридцатипятицентового бурлеска, откуда великий и застенчивый Христофор выскочил, как ошпаренный кот. Он быстро помчался по улицам, задевая прохожих полами плаща и громко читая молитвы. Пробравшись в свой номер, он сразу бросился в постель и под грохот надземной железной дороги заснул тяжелым сном.

Рано утром прибежал покровитель Колумба, радостно размахивая газетой. На восемьдесят пятой странице мореплаватель с ужасом увидел свою оскаленную физиономию. Под физиономией он прочел, что ему безумно понравились американки, что он считает их самыми элегантными женщинами в мире, что он является лучшим другом эфиопского негуса Селасси, а также собирается читать в Гарвардском университете лекции по географии.

Благородный генуэзец раскрыл было рот, чтобы поклясться в том, что он никогда этого не говорил, но тут появились новые посетители.

Они не стали терять времени на любезности и сразу приступили к делу. Публисити начало оказывать свое магическое действие:

Колумба пригласили в Голливуд.

— Понимаете, мистер Колумб, — втолковывали новые посетители, — мы хотим, чтобы вы играли главную роль в историческом фильме "Америго Веспуччи". Понимаете, настоящий Христофор Колумб в роли Америго Веспуччи — это может быть очень интересно. Публика на такой фильм пойдет. Вся соль в том, что диалог будет вестись на бродвейском жаргоне. Понимаете? Не понимаете? Тогда мы вам сейчас все объясним подробно. У нас есть сценарий. Сценарий сделан по роману Александра Дюма "Граф Монте-Кристо", но это не важно, мы ввели туда элементы открытия Америки.

Колумб пошатнулся и беззвучно зашевелил губами, очевидно читая молитвы. Но туземцы из Голливуда бойко продолжали:

— Таким образом, мистер Колумб, вы играете роль Америго Веспуччи, в которого безумно влюблена испанская королева. Он в свою очередь так же безумно влюблен в русскую княгиню Гришку. Но кардинал Ришелье подкупает Васко де Гаму и при помощи леди Гамильтон добивается посылки вас в Америку. Его адский план прост и понятен. В море на вас нападают пираты. Вы сражаетесь, как лев. Сцена на триста метров. Играть вы, наверное, не умеете, но это не важно.

— Что же важно? — застонал Колумб.

— Важно публисити. Теперь вас публика уже знает, и ей будет очень интересно посмотреть, как такой почтенный и ученый человек сражается с пиратами. Кончается тем, что вы открываете Америку. Но это не важно. Главное — это бой с пиратами. Понимаете, алебарды, секиры, катапульты, греческий огонь, ятаганы, — в общем, средневекового реквизита в Голливуде хватит. Только вам надо будет побриться. Никакой бороды и усов! Публика уже видела столько бород и усов в фильмах из русской жизни, что больше не сможет этого вынести. Значит, сначала вы побреетесь, потом мы подписывает контракт на шесть недель. Согласны?

— О'кей! — сказал Колумб, дрожа всем телом.

Поздно вечером он сидел за столом и писал письмо королеве испанской:

"Я объехал много морей, но никогда еще не встречал таких оригинальных туземцев. Они совершенно не выносят тишины и, для того чтобы как можно чаще наслаждаться шумом, построили во всем городе на железных столбах особые дороги, по которым день и ночь мчатся железные кареты, производя столь любимый туземцами грохот.

Занимаются ли они людоедством, я еще не выяснил точно, но, во всяком случае, они едят горячих собак. Я своими глазами видел много съестных лавок, где призывают прохожих питаться горячими собаками и восхваляют их вкус.

От всех людей здесь пахнет особым благовонием, которое на туземном языке называется "бензин". Все улицы наполнены этим запахом, очень неприятным для европейского носа. Даже здешние красавицы пахнут бензином.

Мне удалось установить, что туземцы являются язычниками: у них много богов, имена которых написаны огнем на их хижинах. Больше всего поклоняются, очевидно, богине Кока-кола, богу Драгист-сода, богине Кафетерии и великому богу бензиновых благовоний — Форду. Он тут, кажется, вроде Зевеса.

Туземцы очень прожорливы и все время что-то жуют.

К сожалению, цивилизация их еще не коснулась. По сравнению с бешеным темпом современной испанской жизни американцы чрезвычайно медлительны. Даже хождение пешком кажется им чрезмерно быстрым способом передвижения. Чтобы замедлить этот процесс, они завели огромное количество так называемых автомобилей. Теперь они передвигаются со скоростью черепахи, и это им чрезвычайно нравится.

Меня поразил один обряд, который совершается каждый вечер в местности, называемой Бродвей. Большое число туземцев собирается в большой хижине, называемой бурлеск. Несколько туземок по очереди подымаются на возвышение и под варварский грохот тамтамов и саксофонов постепенно снимают с себя одежды. Присутствующие бьют в ладоши, как дети. Когда женщина уже почти голая, а туземцы в зале накалены до последней степени, происходит самое непонятное в этом удивительном обряде: занавес почему-то опускается, и все расходятся по своим хижинам.

Я надеюсь продолжить исследование этой замечательной страны и двинуться в глубь материка. Моя жизнь находится вне опасности. Туземцы очень добры, приветливы и хорошо относятся к чужестранцам".

Глава 31. Немецкое угощение

"Замечательная вещь — смеситель", — думал Остап, постепенно убавляя горячую воду. Вода медленно превращалась в ледяную. Стало легче. Потом совсем хорошо. Пять дней на пароходе и первые три дня в Нью-Йорке он пользовался краном по-спартански, то есть попросту не замечая краников с ледяной и горячей водой, но после вчерашней бурной встречи восторженных соотечественников без ледяной было просто не обойтись. Там, вчера, было все, кроме разве что русской тройки: нафталиновые полковники, казачьи атаманы, кавказские князья, тамбовские купцы 1-й гильдии, ныне — содержатели тараканьих бегов, развеселые барышни…

Дверь с треском открылась. Бендер к этому привык и поэтому не обратил внимания. И только когда Гадинг уже стоял позади великого комбинатора, тот раздраженно сказал:

— Послушайте, штабс-капитан, война вот уже пятнадцать лет как закончилась, когда же вы научитесь стучать в дверь?

— Пардон, — бесцеремонно прервал Гадинг, — есть замечательная возможность.

— Нет, — запротестовал Остап. — Пить больше не буду. Не могу.

Штабс-капитан даже удивился.

— Нет-нет, клуб "Немецкое угощение"…

— Увольте. Шнапс мне не понравился, а баварским пивом я сыт по горло.

— Послушайте, — нетерпеливо перебил Гадинг. — Это обычный ланч с кофе и бутербродами каждый вторник в белом зале "Амбассадора".

Остап поморщился. Гадинг быстро растолковал, что само название клуба дает точное представление о правах и обязанностях его членов. Каждый платит за себя. На этой мощной экономической базе объединилось довольно много журналистов и писателей. Но есть исключение. Почетные гости не платят. Зато они обязаны произнести какую-нибудь смешную речь. Все равно о чем, лишь бы речь была смешная и короткая. Если никак не выйдет смешная, то короткой она должна быть в любом случае, потому что собрания происходят во время завтрака и все торжество продолжается только один час.

В награду за речь гость получает легкий завтрак и большую гипсовую медаль клуба, на которой изображен гуляка в продавленном цилиндре, дрыхнущий под сенью клубных инициалов.

При общих рукоплесканиях медали навешиваются гостям на шею, и все быстро расходятся. Вторник — деловой день, а все члены "Немецкого угощения" — деловые люди. В начале второго все они уже сидят в своих офисах и делают бизнес. Двигают культуру или просто зарабатывают деньги.

— Я все устроил, — сказал штабс-капитан в заключение. У нас целых три часа. Сейчас мы готовим речь и весь Нью-Йорк узнает вас из вечерних газет. Я вам помогу.

— Ну уж нет, — ответил Бендер твердо. — Я еще там решил, что все свои речи здесь я буду писать сам.

Два часа он сочинял речь, упирая главным образом не на юмор, а на лаконичность, и последней достиг вполне.

Еще через час он поднимался на трибуну белого зала.

— Мистер председатель и джентльмены! — начал он. — Когда я ехал в Америку, я не учел одной вещи — "госпиталити", американского гостеприимства. Оно беспредельно и далеко оставляет позади все возможное в этом роде, включая гостеприимство русское, сибирское или грузинское. Первый же знакомый американец обязательно пригласит вас к себе домой (или в ресторан) распить с ним коктейль. На коктейле будет десять друзей вашего нового знакомого. Каждый из них непременно потащит вас к себе на коктейль. И у каждого из них будет по десять или пятнадцать приятелей. В два дня у вас появляется сто новых знакомых, в неделю — несколько тысяч. Пробыть в Америке год — просто опасно, можно спиться, стать бродягой и однажды проснуться где-нибудь на Аляске.

Одним словом, эти четыре дня я занимался преимущественно тем, что пил. Пил я много и должен сказать, мне это нравилось. А вот что касается еды, то ваши кафетерии и автоматы заставляют задуматься. Да, процесс проталкивания пищи в американские желудки доведен до виртуозности. Но, посудите сами, несмотря на сверкание стекла и металла, всех этих ящичков с щелями для опускания монет, лишенные свободы сосиски и котлеты производят какое-то жалкое впечатление. Их ведь жалко, как кошек на выставке. И, пардон, мне неприятно брать зубочистку в кассе. В этом есть что-то унизительное. Мой вам совет — не отнимайте у человека маленького удовольствия посмотреть меню, сказать "гм-м…", спросить у официанта, хороша ли телятина, и получить в ответ "Иэс, сэр".

Господа, ведь, в сущности, неважно, мраморные в ресторане колонны или их нет вообще. Ресторан — это символ свободного, процветающего общества. Раскрою секрет — в своей командировке я хотел бы провести всестороннее исследование, чтобы обосновать свою теорию зависимости свободы и процветания страны от количества ресторанов на душу населения.

Речь имела потрясающий успех. Члены клуба "Немецкое угощение" аплодировали ей очень долго. Вскоре, правда выяснилось, что большинство членов клуба не разобрало в ней ни слова, ибо жесточайший русский акцент оратора совершенно заглушил таившиеся в ней глубокие мысли.

Мистер председатель постучал молоточком, прекратив таким образом бурю аплодисментов, обратил к Остапу худое и умное лицо и сказал в наступившей тишине:

— Третьего ноября пройдут президентские выборы, и американцы считают, что только тогда определится путь, по которому пойдет Америка. Тем не менее, большинство присутствующих согласно с оратором в том, что Аляска должна стать сорок девятым штатом.

Остап остолбенел.

— Это дело надо спрыснуть, — зашептал Гадинг. — Русский ресторан. Сто грамм с соленым огурчиком.

Великий комбинатор не сопротивлялся.

Столик в ресторане был уже накрыт и за ним сидели двое в штатском, могучего телосложения. Один из них бросился разливать водку, но Гадинг остановил его:

— Сначала дело, — сказал он, обращаясь, скорее, к Остапу. — Неважные новости, господин Шпора-Кнутовищев. У нас есть надежные связи в ведущих американских газетах. Мы получили материалы, касающиеся вас, которые они собираются опубликовать. Не изволите ли ознакомиться?

Он положил на стол синюю папку с тесемками. Руки не слушали Остапа.

— Дело Александра Корейко? — спросил он насмешливо.

— Что? — не понял Гадинг.

Бендер вытряхнул содержимое папки перед собой. На дюжине фотографий и машинописных листках была запечатлена история его жизни за последние несколько дней: танцы с голыми девицами, опрокинутый стол, официант с подбитым глазом, требующий десятитысячной компенсации, богатырский сон среди батареи бутылок и самый свежий материал: "В сегодняшней речи в клубе "Немецкое угощение" небезызвестный господин Шпора-Кнутовищев зачитывал речь большевистского министра Микояна о том, что еда в социалистической стране должна быть вкусной, что она должна доставлять людям радость".

— Мы, конечно, можем дать делу задний ход, — продолжал штабс-капитан, — но это потребует немало денег. Я полагаю, денег у вас сейчас нет, но скоро будут. Не так ли, ваше сиятельство?

Остап молча смотрел ему в глаза. Гадинг засуетился.

— Вот, не желаете ли покончить с формальностями? — сказал он, указывая на листок, сплошь исписанный словами вроде "обязуется" и "надлежит".

Остап пододвинул себе эту бумажку и, не читая, размашисто написал наискось: "Nakosja Vykusi!"

— Приколите это в вашем ватерклозете, — бросил он. — Поможет от запоров.

Гадинг вскочил. Лицо его побагровело. Его суровые спутники изо всех сил делали вид, что пытаются спасти своего босса от электрического стула.

— Спустите пары, штабс-капитан, — продолжал Бендер, не меняя тона, — не устраивайте пошлых сцен. Ничего вы мне, милостивый государь, не сделаете. Вы ведь сами знаете это. Я вот сейчас вам в морду дам, а вы утретесь.

И Остап дал ему в морду.

Гадинг покачнулся. Вытер платочком кровь. Это был уже совсем другой человек. Очень спокойно он сказал:

— Что ж, мы действительно ничего вам не сделаем. Идите. Но мы найдем к вам ключик.

Остап налил водки себе и Гадингу.

— Ваше здоровье, штабс-капитан.

Гадинг молча опрокинул стопку.

Остап выбрался на улицу и остановил первый подвернувшийся кэб. Он назвал таксисту адрес Арчибальда Спивака. Через полтора часа они сидели в маленьком кафе. Спивак, совсем как год назад в Киеве, размазывал по щекам слезы.

— Я так рад, ваше сиятельство. Я ведь еще там, в киевском ресторане понял, что это вы… Но они меня запугали. В тот же день, когда я получил вашу телеграмму, ко мне пришли двое и сказали, чтобы я носа не показывал в порту. Скажите, это ВЧК?

— Скорее БЧК. Белогвардейская ЧК. Помогите мне добраться до дяди. Ни самолетом, ни поездом я выехать не могу.

— Что вы?! Это невозможно! Я читаю лекции, я активист таундсендовского комитета. Вскоре решится вопрос о проведении эксперимента. Правда, за мой счет…

— Стоп! — прервал Остап. — Вы что, будете проводить свой эксперимент в Нью-Йорке?

— Ну что вы! Какой-нибудь маленький городок, довольно изолированный, не более 200 человек. Да и средств, извините…

— Деньги при вас? — снова перебил Остап.

— В банке, совсем рядом.

— Итак, — подытожил командор. — Что мы имеем? У вас есть деньги, автомобиль, несколько тысяч подходящих городков от Нью-Йорка до Лос-Анджелоса и, что немаловажно, — Остап похлопал себя по лбу, — все лавры публисити, с последующим просперити ваши. Кроме того, представьте как дядя оценит ваше усердие. А что мы имеем с другой стороны? Через час-полтора люди Гадинга придут к вам. Даже если они и выпустят вас на заседания вашего клуба, то в очень малоприятном окружении. Впрочем, если вы хотите терпеть этих хамов и погромщиков у себя дома в засаде целый месяц… А если я сгину на дороге, они просидят у вас и год.

— Боже мой, зачем вы втравили меня в эту неприятную историю. За что?..

Вскоре два джентльмена остановились в третьеразрядной гостинице. Спать не хотелось. Остап подумал, что за прошедшие дни он так и не увидел этого города.

Забрав на всякий случай ключи от машины Спивака, он сказал, уходя:

— Уснуть я все равно не смогу. Пройдусь по улицам.

Глава 32. Ресторан "Пока-Пока"

Остап думал, что будет медленно прогуливаться, внимательно глядя по сторонам, — так сказать, изучая, наблюдая и впитывая. Но Нью-Йорк не из тех городов, где люди движутся медленно. Мимо него люди не шли, а бежали. И Остап тоже побежал, но, видимо, неумело, так как тут же споткнулся о стопку газет. Продавец куда-то ушел. Газеты были прижаты к земле обломком кирпича, совсем так, как это делают московские старухи-газетчицы, сидя в своих фанерных киосках. Прохожие нагибались, брали "Нью-Йорк Таймс" или "Геральд Трибюн", и клали два цента на землю рядом с газетами.

Воспользовавшись отсутствием продавца, Остап внимательно просмотрел ту и другую и в разделе светской хроники обнаружил примерно одинаковые сообщения о том, что приехавший из Парижа корреспондент русской газеты господин Шпора-Кнутовищев выступил перед нью-йоркской пишущей элитой с остроумной речью. По версии "Нью-Йорк таймс", она касались железнодорожного сообщения, "Геральд Трибюн" похвалила русского за прекрасное знание истории гражданской войны США. Но обе газеты выражали надежду, что репортажи русского журналиста из Америки будут столь же оригинальны.

Командор положил газеты назад, под кирпич, и двинулся дальше. Но тут он увидел телескоп…

Во всех больших городах мира всегда можно найти место, где люди смотрят в телескоп на луну. Здесь, на 42-й, тоже стоял телескоп. Он помещался на автомобиле.

Телескоп был направлен в небо. Заведовал им обыкновенный человек, такой же самый, какого можно увидеть у телескопа в Афинах, или в Неаполе, или в Одессе. И такой же у него был нерадостный вид, какой имеют эксплуататоры уличных телескопов во всем мире.

Луна виднелась в промежутке между двумя шестидесятиэтажными домами. Но любопытный, прильнувший к трубе, смотрел не на луну, а гораздо выше, — он смотрел на вершину "Импайр Стейт Билдинг", здания в сто два этажа. В свете луны стальная вершина "Импайра" казалась покрытой снегом. Душа холодела при виде благородного, чистого здания, сверкающего, как брус искусственного льда. Остап долго стоял здесь, молча задрав голову.

…Хрипло ревели газетчики. Земля дрожала под ногами, и из решеток в тротуаре внезапно тянуло жаром, как из машинного отделения.

Чтобы вновь не поддаться всеобщей бегомании, Остап сунул руки в карманы. Уличный прибой протащил его несколько раз взад и вперед и выбросил на какую-то боковую улицу. Остап стоял под эстакадой надземной железной дороги. Мимо проходил автобус и он, не думая, вскочил в него.

Вышел он на конечной остановке. Холодный порыв ветра сорвал с его головы шляпу и швырнул ее в лужу. Остап нес ее некоторое время в руке, но потом, когда она чуть подсохла, снова надел. Он поднял повыше воротник и вскоре подошел к какому-то дрянному домишко, из которого доносилось скучное пение. Над входом тускло светила лампочка. Остап неуверенно остановился.

Человек, стоявший у входа, сказал:

— Входите, не беспокойтесь. Никто не спросит вашей фамилии, никто не будет интересоваться вашими занятиями и прошлым. Армия спасения даст вам бесплатную постель, кофе и хлеб. Утром тоже кофе и хлеб. Потом вы можете уйти. Единственное условие — надо принять участие в вечерней и утренней молитве.

Пение, доносившееся из дома, свидетельствовало о том, что сейчас выполняется это единственное условие. Остап вошел внутрь.

В обшарпаном зальце, на скамьях, спускавшихся амфитеатром к небольшой эстраде, остолбенело сидели двести ночлежников. Пахло плохим кофе и сыростью, которой всегда отдает лазаретно-благотворительная чистота. Только что кончилось пение, начался следующий номер программы.

Между американским национальным флагом, стоявшим на эстраде, и развешанными по стенам библейскими текстами прыгал, как паяц, румяный старик в черном костюме. Он говорил и жестикулировал с такой страстью, как будто что-то продавал. Между тем он рассказывал поучительную историю своей жизни — о благодетельном переломе, который произошел с ним, когда он обратился сердцем к Богу.

Он был бродягой ("таким же ужасным бродягой, как вы, старые черти!"), он вел себя отвратительно, богохульствовал ("вспомните свои привычки, друзья мои!"), воровал, — да, все это было, к сожалению. Теперь с этим покончено. У него есть теперь свой дом, он живет, как порядочный человек ("Бог нас создал по своему образу и подобию, не так ли?"). Недавно он даже купил себе радиоприемник. И все это он получил непосредственно с помощью Бога.

Старик ораторствовал с необыкновенной развязностью и, как видно, выступал уже в тысячный раз, если не больше. Он прищелкивал пальцами, иногда хрипло хохотал, пел духовные куплеты и закончил с большим подъемом:

— Так споемте же, братья!

Снова раздалось скучное-прескучное пение.

Ночлежники были страшны. Почти все они были уже не молоды. Небритые, с потухшими глазами, они покачивались на своих грубых скамьях. Они пели покорно и лениво. Некоторые не смогли превозмочь дневной усталости и спали.

Весь день они скитались у мостов и пакгаузов, среди мусора, в вековечном тумане человеческого падения. Сидеть после этого в ночлежке и распевать гимны было пыткой.

Ночлежники не возражали. Бог с чашкой кофе и куском хлеба — это еще приемлемо. Споемте же, братья, во славу кофейного бога!

И глотки, которые уже полвека извергали только ужасную ругань, сонно заревели во славу господа.

Остап вышел и зашагал в сторону Бродвея. С молниями и громом мчались поезда по железным эстакадам надземной железной дороги. Молодые люди в светлых шляпах толпились у аптек-кондитерских, перебрасываясь короткими фразами. Манеры у них были точь-в-точь такие же, как у молодых людей, обитающих в Варшаве на Крахмальной улице. В Варшаве считается, что джентльмен с Крахмальной — это не бог весь какое сокровище. Хорошо, если просто вор, а то, может быть, и хуже.

Некоторые молодые люди прогуливались без шляп. Это модно. Сверкали под фонарями гладко зачесанные волосы. Пахло сигарами, и дрянными, и дорогими. Отсюда начинались фешенебельные районы. Остап оглядел свой головной убор, благодаря которому его пригласили в ночлежку, и швырнул его в мусорный бак.

Было еще рано. Электрическое панно величиной с полдома горело над входом в ресторан "Пока-Пока". Молодые люди в полувоенной форме, принятой для прислуги в отелях, ресторанах и театриках, ловко подталкивали входящих. В подъезде висели фотографии полуголых девушек, изнывающих от любви к населению.

Середина зала была занята продолговатой площадкой. По сторонам и немного подымаясь к ней выстроились столики с тесно прижавшимся друг к другу нью-йоркским населением. На всякий случай Остап выбрал столик поукромнее.

Он еще не покончил с малоинтересным и нисколько не воодушевившим его супом, как из-за оркестра внезапно выскочили девушки, голые наполовину, голые на три четверти и голые на девять десятых, если, конечно, считать одеждой страусиные перья. Они ревностно заскакали на своей площадке, иногда попадая перьями в тарелки с супом или баночки с горчицей.

Это своеобразное соединение кулинарии со служебным рвением, наряду с радостью за свою предусмотрительность, внесло в душу командора разнообразные эмоции. Сначала ему подумалось, что вот так, наверно, суровые воины Магомета представляли себе рай, — на столе еда, в помещении тепло, и гурии делают свое старинное дело. Затем он неожиданно для себя начал прикидывать, во сколько обходится обед в этом раю. Получилось доллара в два на райскую душу. Значит, средненький смертный нью-йоржец может взлететь сюда раз в месяц, а то и реже. Зато он наслаждается вовсю. Он и джаз слушает, и котлетку кушает, и девочками любуется.

"Что же ты приуныл, Остапушка? Не об этом ли рае ты мечтал на днестровском льду и в азиатских песках? Веселись, дурак!" — он вгляделся в лица танцовщиц. У одних они были тупые, у других — жалкие, у третьих — жестокие, но у всех одинаково усталые. Вдруг микроскопическая иголочка кольнула сердце командора. Он даже не сразу осознал причину этой боли и несколько секунд озирался по сторонам, прежде чем взгляд вернулся к кавалькаде на площадке.

Он встал, щелчком подозвал одного из ангелов во фраках и отправился на поиски содержателя райских кущ. Помахав перед носом "святого Петра" удостоверением корреспондента белогвардейской "Ля Ренессанс", Бендер кратко и невнятно объяснил управляющему, что подыскивает ресторан для шикарного банкета русских изгнанников. На вопрос управляющего о том, сколько готовы заплатить "господа из Житомира и Сибири" (он неплохо знал географию), Остап замысловато перевел на английский сакраментальную фразу "Считаться не приходится". Эквивалент управляющему понравился и он сходу согласился на единственное условие: проверить, подходит ли танцевальная площадка для русской "калинки-малинки".

Остап поговорил с оркестром, и когда лошадки в очередной раз выпорхнули на арену, музыка неожиданно оборвалась. Нарушение райского распорядка вызвало в зале некоторое смятение. Некоторые решили, что произошел налет, а один особенно впечатлительный господин даже сунул в рот свои карманные часы. Но управляющий, загадочно улыбаясь, сообщил, что только сегодня особо уважаемая публика получит бесплатный сюрприз — "рашн калинка-малинка".

Оркестранты давно привыкли к чудесам адвертисмента и поэтому нисколько не удивились тому, что объявленный номер не соответствует заказу русского.

Остап спустился на площадку в свете юпитера и подошел к ней. Она узнала его. Лицо ее скривилось, губы задрожали. "Не надо, Тереза, — сказал Остап, — все хорошо". Он сорвал с нее идиотские перья, одел на нее свой пиджак и застегнул его на все пуговицы.

Труба вывела первые аккорды танго…

Потом она никак не могла расстегнуть верхнюю пуговицу пиджака. Потому что другой рукой судорожно сжимала лацканы…

Управляющий, обрадованный тем, что русскому площадка понравилась, отпустил раньше времени и понравившуюся ему девчонку.

Утром Остап обнимал Терезу и в сотый раз обещал, что вернется за ней. Вернется обязательно. Вернется очень скоро. Не позже, чем через месяц. Даже раньше.

Когда он уходил, Тереза не отрывала взгляд от своих коленок.

Глава 33. Индейское лето

Оправленные в нержавеющую сталь грани "Импайра" смутно светились в утренней мгле, нависшей над гигантским городом. Тонкий туман окутывал вершины "Радио-Сити", "Крайслера", "Вулворта" и других небоскребов с именами и без имен. Остап и Арчибальд ехали оживленной и неказистой окраиной.

По брусчатым мостовым бежала мутная вода. Зеленый железный мост надземки перерезал улицу на высоте пяти этажей. Темпераментный нью-йоркский народ лихо несся на автомобилях по своим делам. Мелькала полосатая вертушка парикмахера — вращающийся стеклянный цилиндр с белыми, красными и синими полосами. В красном кирпичном доме помещалась торговля поджаренными сандвичами. Впрочем, все дома здесь были кирпичные, все были красные. И когда Нью-Йорк остался позади, Остап не сразу заметил это. За окнами "Форда" был все тот же цвет.

Красный осенний пейзаж раскрывался по обе стороны дороги. Листва была раскалена, и когда уже казалось, что ничего на свете не может быть краснее, показывалась еще одна роща неистово красного индейского цвета. Здесь все пылало как на закате, и этот удивительный пожар вокруг Нью-Йорка, этот индейский лесной праздник продолжался.

"Как красиво.. — думал командор, провожая взглядом огненные индейские джунгли. — Куда, зачем мы едем? Какие к черту дядюшкины миллионы?! Вот бы где Левитану писать "Золотую осень". Вот бы где поселиться с Терезой. Просто выйти из машины — и все.

Глупая… Не могла сказать на корабле, что едет в Америку танцевать в ресторане… И Гадинга в порту испугалась. Впрочем, он действительно мог нагадить. Достаточно было заявить иммиграционному чиновнику, что она приставала к нему на корабле или он видел ее два-три раза пьяной, и к ней бы просто придрались.

Она будет королевой танго! Будет!.. Будет? Где? В избушке на курьих ножках посреди индейского леса? Эх, командор… Не хочешь драться за шампанское, будешь драться за корку хлеба. А это куда опаснее…"

— Ваше сиятельство! — нарушил ход его мыслей Арчибальд. — А вы не думали позвонить дяде? Я ведь не имел о нем сведений года четыре. Мало ли…

— Не каркайте, Арчибальд. Что с ним станется? Он еще слишком молод, чтобы умереть, и слишком стар, чтобы заводить наследников… Лучше расскажите, как вы устроились здесь после вашей ретирады из СССР.

— Так, много всего навалилось, — Арчибальд замялся. — Я ведь вернулся в Америку в полнейшем расстройстве сил и здоровья. Искал себя. Вы знаете, появилась даже идея образумить эту сумасшедшую страну. Я изобрел прибор для э-э… как бы ограничения скорости. Вы только посмотрите на дорогу! Америка же — страна самоубийц!

За окном "Форда" шла лихорадочная автомобильная жизнь. Один за другим, с коротким и злым кошачьим фырканием, навстречу летели маленькие и злые ураганы шума и бензинового запаха. Рядом шли еще сотни машин, сзади напирали целые тысячи. И все они гнали во весь дух, в сатанинском порыве увлекая с собой.

— Так вы еще и изобретатель? — удивленно спросил Остап.

— Видите ли… Прибор этот, в принципе, — маленькая шарманка. Мой дед был шарманщиком, — быстро пояснил Спивак, — и это единственный механизм, в котором я хорошо разбираюсь.

— Шарманка?!

— Ну да. Только на моем приборе были записаны похоронные марши, и при определенной скорости шарманка начинала играть. Одна компания оснастила ими свои таксомоторы…

— Ну и?

— Четыре аварии в первый же день. А второго уже, конечно, не было.

— Но почему?!

— Они разгонялись до сумасшедшей скорости и похоронные марши превращались в фокстрот. Мне повезло, что никто не погиб. Я бы себе этого не простил… — Арчибальд покосился на усмехнувшегося командора и хмуро уставился на дорогу.

— Арчибальда руки панихиды звуки могут переделать на фокстрот, — Остап похлопал Спивака по плечу. — А скажите-ка, что это за идиотский эксперимент, который вы собираетесь проводить за свой счет?

— Почему же идиотский? — взвился Спивак.

— Потому что за свой счет.

— Это все очень просто, — начал Арчибальд после паузы. — Как навсегда избавится от кризиса? Государство должно давать каждому старику, достигшему шестидесяти лет, по двести долларов в месяц, с условием, чтобы эти деньги он обязательно тратил. Тогда покупательная способность населения возрастет в неслыханных размерах и кризис немедленно кончится. Молодые получат работу, а старики будут замечательно хорошо жить. Все ясно и просто. Для эксперимента нужен маленький городок. Он должен быть изолирован, где-нибудь в лесу, в горах, не проходной. По условиям договора, старики должны тратить свои деньги только в своем городке. Чтобы деньги не распылялись, а пошли в бюджет городка. На развитие промышленности, торговли, ну и так далее… Одним словом, так, чтобы смоделировать всю территорию США. Я думаю, что уже через месяц я получу ошеломляющий результат.

— Ошеломляющих результатов вы добьетесь уже через три дня. — Остап помолчал. — Вам что, не жаль ваших денег? Они у вас что, шальные? Откуда у вас вообще, черт побери, деньги?

— Я написал книгу, — скромно ответил Спивак. — "Советская Украина — крушение нравственных устоев".

На этот раз молчали оба.

— Сколько вы там пробыли?

— Десять дней. С дорогой.

— Как бы вам не пришлось продолжить свою книгу на местном материале, — задумчиво сказал Бендер.

Утром следующего дня компаньоны въехали в черные штаты.

Они остановились в Чарльстоне, Южная Каролина. Осмотрев город и возвращаясь вечером по главной улице — Мейн-стриту, они увидели в темноватом переулке негритянскую девочку лет двенадцати. Остап еще в Нью-Йорке видел много негров, но здесь была поистине черная страна. Это он понял, увидев ее.

Девочка их не видела. В руке она несла корзинку. Походка девочки сперва казалась странной. Но, вглядевшись пристальней, они увидели, что девочка танцует. Это была талантливая импровизация, четкая, ритмическая, почти что законченный танец, который хотелось бы назвать так: "Девочка из Южного штата". Танцуя, негритяночка удалялась все дальше и дальше по темному переулку, скользила, делала повороты, небольшие прыжки и грациозно балансировала легкой и пустой корзинкой. Наторговавшись за день, город уснул, вокруг была полная тишина; но Остапу и Арчибалду чудились звуки банджо, так ритмичен и музыкален был танец.

Еще через день показались Южные Аппалачи. Компаньоны могли бы добраться туда и раньше, если бы Арчибальд постоянно не "брал информацию". Прежде, чем выехать из какого-либо городка, Спивак "брал" эту "информацию" по нескольку раз. Выглядело это примерно так. Он подъезжал к бензоколонке и давал сигнал. Из будочки выбегал бодрый юноша в полосатой фуражке. "Мистер Спивак" спрашивал дорогу до ближайшего города.

— Третья улица направо, сэр! — отвечал юноша, вытирая руки паклей. — И потом прямо, сэр!

— Все прямо? — спрашивал мистер Спивак.

— Иэс, сэр.

— И сначала проехать по этой улице три блока?

— Иэс, сэр.

— А потом направо?

— Иэс, сэр.

— А налево не надо?

— Но, сэр.

Мистер Спивак некоторое время молчал, внимательно выглядывая из окошечка.

— Значит, вторая улица направо?

— Но, сэр. Третья улица.

— Так, значит, третья улица?

— Иэс, сэр.

Юноша делал попытку убежать.

— А дорога хорошая? — спрашивал мистер Спивак, берясь за ручку скоростей.

— Иэс, сэр.

— Тэнк ю вери, вери мач! — кричал Остап, чтобы прекратить эту пытку.

— Вери, вери! — добавлял мистер Спивак.

— Вери мач! — кричал парень вслед.

Машина трогалась с места, чтобы сейчас же остановиться у следующей колонки.

— Надо проверить, — озабоченно говорил Арчибальд.

— Проверить никогда не мешает, — подтверждал одуревший Остап.

И снова начиналось — "иэс, сэр" и "но, сэр".

Компаньоны остановились в маленьком городке и пообедали в аптеке.

Здесь надо объяснить, что представляет собой маленький американский город и что это за аптека, в которой можно пообедать. Эта история может быть названа: "Провизор без мистики, или Тайна американской аптеки".

Когда акулы капитализма в погоне за наживой обратили свое внимание на аптечное дело, то прежде всего их заинтересовало, чем занимаются за своими перегородками провизоры.

Что они там такое, важно нахмурив лица, растирают пестиками в своих толстых фаянсовых чашках? Лекарства? Ну, сколько есть этих лекарств на свете? Пятьдесят, сто, ну сто двадцать, наконец! Сто двадцать жаропонижающих, возбуждающих или успокоительных! Зачем же изготовлять их кустарным способом в аптеках? Их надо производить в массовом масштабе на фабриках.

Провизорам пришлось поставить фаянсовые чашечки на полки и задуматься. Некоторые так и думали, пока не разорились. Другие стали продавать мороженое, прохладительные воды, мелкую галантерею, игрушки, папиросы, кухонную посуду, — словом, перестроились.

И теперешняя американская аптека представляет собой большой бар с высокой стойкой и вертящимися рояльными табуретками перед ней. За стойкой суетятся рыжие парни в сдвинутых набок белых пилотках или кокетливые, завитые на несколько лет вперед девицы, похожие на очередную, только что вошедшую в моду кинозвезду. Девушки сбивают сливки, пускают из никелированных кранов шумные струи сальтерской воды, жарят кур и со звоном кидают в стаканы кусочки льда.

Но хотя аптека давным-давно превратилась в закусочное заведение, хозяин ее обязан тем не менее быть провизором, иметь, некоторым образом, научный багаж, настоятельно необходимый при подаче кофе, мороженого, поджаренного хлеба и прочих аптечных товаров.

В самом дальнем углу веселого учреждения помещается стеклянный шкафик с баночками, коробочками и бутылочками. Нужно побыть в аптеке полчаса, чтобы заметить наконец этот шкафик. Там хранятся лекарства.

В Нью-Йорке уцелела одна аптека, в которой провизор лично изготавливает лекарственные снадобья. О, это замечательное заведение, окутанное ореолом медицинской тайны! В доказательство того, что здесь действительно приготовляют лекарства вручную, хозяин аптеки выставил в окне кучу старых, пожелтевших рецептов. Выглядит все это, как берлога средневекового алхимика. Даже страшно войти! То ли дело обыкновенная аптека. В ней можно покушать, купить карманные часы или будильник, кастрюлю или игрушку, и даже пылесос.

Компаньоны скорбно посмотрели на карточку. Обед № 1, обед № 2, обед № 3, обед № 4. Динер намбр уан, динер намбр ту, динер намбр три, динер намбр фор! Обед номер четыре стоит вдвое дороже обеда номер два. Но это не значит, что он вдвое лучше, — нет, он просто вдвое больше. Если в обеде номер два блюдо под названием "кантри сосидж" состоит из трех обрубленных сосисок, то в обеде номер четыре этих обрубленных "сосиджей" будет шесть, но вкус останется тот же самый.

Покончив с сосисками, Остап заинтересовался полкой с духовной пищей, которой в аптеке тоже торговали. Все это были романы: "Быть грешником — дело мужчины", "Пламя догоревшей любви", "Первая ночь", "Флирт женатых".

В это время он услышал очередной акт "получения информации":

— Значит, говорите, через полмили — налево? — пытал Арчибальд провизора.

— Да, сэр, через полмили налево.

— Перед мостом?

— Нет, сэр. За мостом.

— Так, по-вашему, в этом городке двести жителей, лесопилка и винокурня?

— Да, сэр.

— А город называется Голденфилд?

— Нет, сэр, Спрингфилд.

Остап не выдержал.

— А сколько в городе кошек? — спросил он, быстро подойдя к провизору.

— Н-не знаю… — ответил тот после некоторого раздумья.

— Так я и знал, — подытожил командор. — Идемте, Арчибальд.

В дверях Спивак обернулся.

— Так вы говорите, совершенно дикая местность? — крикнул он.

— Совершенно дикая, сэр, — невозмутимо подтвердил провизор. — Горы, леса и… идиоты, — добавил он, когда за докучливыми посетителями закрылась дверь.

Когда перед мостом Арчибальд взял влево, Остап сказал, что сворачивать надо за мостом. На это Спивак возразил, что спрашивал три раза и абсолютно уверен, что сворачивать надо перед мостом. Начался подъем по живописной дороге среди мелких скал, ручейков и густой, сверкающей на солнце хвои. Как радостно было с каждым поворотом возноситься все выше к голубому небу, туда, где на недосягаемой высоте виднелась туманная вершина. Внизу, в зеленых склонах просвечивали узкие полоски дороги, по которой компаньоны уже проехали, а ручейков и вовсе не стало видно. Скоро солнце тоже оказалось внизу. Снова перед ними были живописные горные виды, снова Арчибальд, в восторге подымая обе руки и высовываясь из окна, кричал: "Смотрите, смотрите!" — и Остап просил его положить руки обратно на рулевое колесо, клятвенно обещая описать все красоты за ужином.

— Послушайте, Арчибальд, — говорил Бендер, — неужели вы хотите, с трудом держа мой тяжелый труп, кричать на всю Америку: "Что я наделал!"

Через два часа пути сумрак сгустился до полной тьмы. Ничего вокруг не было видно. Лишь слева виднелась черная пропасть, и очень далеко внизу еле светились несколько огоньков. Наконец, между вершинами нависших над бездной елей показался очень большой червонный месяц.

Компаньоны потеряли всякое представление о времени, а их желудки — всякое представление о еде. Между тем прибавилась новая беда. Красный столбик прибора, показывающий уровень бензина в баке, опустился почти до предела и был еле заметен.

— Наш газолин к черту пошел! — с восторгом и ужасом крикнул Спивак.

Они проехали еще некоторое время, прислушиваясь к работе мотора и соображая, как они устроятся на ночь, когда бензин иссякнет и машина остановится.

И тут произошло то, что должно было произойти в Америке, стране автомобильных чудес. Показалась газолиновая станция, маленькая станция, всего с одной колонкой. Снова начинался сервис! Начиналась жизнь! Заспанный человек, бормоча "иэс, сэр" и "но, сэр", налил полный бак. Проехав пару миль, компаньоны заметили, что он забыл привернуть пробку, так что до самого города они ехали очень осторожно, чтобы не расплескать бензин.

Глава 34. Один день, который потряс Спрингфилд

В десять часов вечера компаньоны въехали в Спрингфилд и направились в ближайший, самый лучший и единственный отель. Когда они вошли в гостиничный ресторан, публика, начинавшая было расходиться, расселась по своим местам, дружелюбно разглядывая их. Остап безошибочно определил лучший столик в ресторане, за которым сидели местные тузы. Ему показалось, что он даже может определить, кто из них мэр, владелец гостиницы, аптеки, лесопилки, и спиртового завода. Подходили все новые люди, усаживались и также дружелюбно разглядывали чужаков.

Арчибальд чувствовал себя неловко при большом скоплении народа. Едва за ним закрылась дверь, Остап ответил на улыбки нужных ему людей. Через минуту официант передал ему приглашение за "элитный столик".

… Рано утром компаньоны бодрым шагом направились в мэрию. Арчибальд сжимал ручку саквояжа. Остап беззаботно смотрел по сторонам и здоровался чуть ли не с каждым обывателем, выглядывавшим из окон. Арчибальд, будучи поглощен надвигающимися событиями, удивился, но не придал этому большого значения.

Еще раз Арчибальд удивился, когда мэр быстро и безо всяких подробностей согласился на проведение эксперимента. Простодушный, склонный видеть в людях только хорошее, Спивак отнес это на счет того, что мэр тоже был пенсионером.

Через несколько минут, когда Арчибальд попросил собрать всех пенсионеров Спрингфилда в зале мэрии, мэр удовлетворенно сообщил, что благодаря счастливому стечению обстоятельств пенсионеры города уже второй час обсуждают в зале мэрии виды на урожай баклажанов…

Гордые американские старики и старушки приветственно закивали головами навстречу оратору. Выйдя на сцену, Арчибальд прочистил горло и изрек:

— Леди и джентльмены! Как спасти Америку?..

Пока он растолковывал собравшимся подробности эксперимента, никто в зале не проронил ни звука. Когда он закончил, после непродолжительной паузы из зала поднялась первая робкая рука.

— Пожалуйста, — важно сказал Арчибальд.

На сцену поднялась сухонькая старушка.

— Скажите, мистер Спивак, — спросила она, волнуясь, — нас тут два старика — я и мой муж. Неужели мы оба будем получать по двести долларов?

— Да, оба, — важно ответил мыслитель.

— Значит, всего четыреста долларов?

— Совершенно верно, четыреста долларов.

— Я еще получаю семнадцать долларов пенсии. У меня ее не отнимут?

— Нет, вы будете получать и пенсию.

Старуха низко поклонилась и ушла.

После нее на сцену вышел старик.

— Значит, выходит, я буду получать по двести долларов? — спросил он.

— Да, сэр, — подтвердил Спивак.

— Каждый месяц?

— Каждый месяц.

— И должен буду потратить их только в Спрингфилде?

— Да, это необходимо, потому что Спрингфилд — это как бы вся Америка.

— Но я не имею права ничего откладывать на черный день?

— Нет, не имеете.

— Ну, спасибо, — хитро улыбнулся старик.

Больше вопросов не было, и Арчибальд принялся выдавать деньги под расписку, обязывающую ее владельца потратить означенную сумму в пределах Спрингфилда в определенный срок. Растерянные старики, прижимая к груди деньги, гуськом выходили из мэрии.

Начало величайшего эксперимента выглядело настолько буднично, что Арчибальд погрустнел.

Мэр пригласил компаньонов разделить с ним легкий завтрак. Бедный Арчибальд и не предполагал, что на 30-м году пребывания в Америке он окажется в городке, где легкий завтрак состоит вовсе не из тоста, яйца и чашечки кофе, а в меру провинциальной американской фантазии повторяет меню русских царей, с вынужденными вариациями в части спиртного. Слабый здоровьем Арчибальд сладко почил между седьмым и восьмым блюдами.

В пять часов вечера Остап растолкал Спивака.

— Вставайте, Арчибальд, кажется ваш эксперимент вступил в заключительную фазу.

Уставшие, со впалыми глазами и осунувшимися лицами, они собрались на улицу понаблюдать, наконец, "эксперимент". Когда они спускались, вниз к парадному подъезду, раздался звон разбитого стекла и увесистый булыжник упал рядом со Спиваком. Остап схватил компаньона и потащил его к черному ходу.

— Что, что случилось? — растерянно вопрошал Арчибальд.

— Если камни летят сюда, то причину этого лучше выяснять с той стороны, — попытался скрыть тревогу командор.

Едва только они выбрались из мэрии, как к ним бросилось толстое и громыхающее существо. Присмотревшись, Остап с ужасом узнал в нем утреннюю сухонькую старушку, увешанную сейчас разнообразной кухонной утварью.

— Купите, купите! — она схватила Арчибальда за руку. — Замечательный набор кастрюль. Всего за десять долларов.

Арчибальд моментально протрезвел.

— Десять долларов!! За три кастрюли!!! — возопила душа коммивояжера.

— Но в магазинах такая дороговизна, — жалобно прошамкала старуха и тут же доверительно сообщила. — А завтра будет еще дороже! Цены подскочили в несколько раз! Купите!

Они насилу вырвались из объятий старухи и стали обходить площадь вдоль домов. Перед зданием мэрии бесновалась толпа рабочих лесопилки. Горел автомобиль мэра. Рядом, на сооруженных наспех подмостках, шел митинг.

— Это происки мафии! — вопил народный трибун. — Мы устроим марш на Вашингтон!

Вдруг прямо на компаньонов надвинулся гроб. Они прижались к стене, гроб встал на дыбы, из-за него высунулась красная рожа пенсионера.

— Где это видано?! — заорал он во всю мочь. — Шестьдесят долларов за простой деревянный гроб!

Компаньоны бросились бежать по Спрингфилдскому Мейн-стриту.

— Что происходит? Куда мы бежим? — испуганно вопрошал Спивак.

— Революция! А что вы ожидали? — крикнул в ответ Остап.

Возможно, он при этом нехорошо улыбался, но этого Арчибальд заметить не мог, поскольку улицу заволокло дымом.

Кроме автомобиля мэра горела аптека и далекая винокурня. Запах древесного спирта доносился и сюда.

— Это они! — закричал вдруг истошный женский голос. Что-то просвистело рядом.

— Сюда! — Остап потянул Спивака в сторону.

За деревьями прятался "Форд".

— Предусмотрительность, Арчибальд, — сказал Бендер, плюхаясь на сиденье, состоит не в том, чтобы не вляпаться в дерьмо, а в том, чтобы в нагрудном кармане оказался платочек. Трогайте!

— Но я же пьяный! — пролепетал Спивак.

— А вы думаете, штраф с покойника будет меньше? Трогайте, черт вас возьми!

Арчибальд нажал на газ.

Отъехав на безопасное расстояние от Спрингфилда, они остановились и вышли из машины.

— Я, конечно, не Нерон, — сказал Остап, созерцая далекое зарево, — но так и хочется написать поэму о пожаре Трои.

Спивак плакал.

— Не отчаивайтесь, Арчибальд, — сказал Остап, протягивая пачку банкнот. — Вот ваши деньги. С небольшой прибылью.

— Откуда?!

— Когда вы вчера отправились спать, я познакомился с местным финансовым бомондом и позволил им уговорить меня провести этот эксперимент именно в их городе.

— Вы подлец! — гневно выпалил Арчибальд. — Вы… Это вы провалили эксперимент! — Сжав кулаки, он двинулся на Остапа.

— В нарушение своих правил я позволю вам ударить меня, — невозмутимо ответил командор, — но при одном условии: вы ведь умеете торговать, ответьте мне: если бы я не содрал с них по несколько долларов, вы что думаете, они не подняли бы цен?

Арчибальд сник и побрел к машине.

Когда "Форд" подкатил к одинокой газолиновой станции на повороте к Спрингфилду, работник невозмутимо читал утреннюю газету.

— Дополни, дружище! — сказал Остап, протягивая пятидолларовую банкноту. — И не забудь привернуть крышку.

Парень быстро наполнил бак, тщательно привинтил крышку, и снова взялся за газету.

Бендер озадаченно потер подбородок и снисходительно произнес:

— Понимаю. Безногая сестра и брат-идиот. Можешь увеличить чаевые до двадцати центов.

Парень лениво покосился на клиентов и процедил сквозь зубы:

— С сегодняшнего дня два доллара за галлон, сэр. Как раз вышла пятерка.

Остап сделал зверское лицо и взялся за ручку двери.

Арчибальд резко нажал на педаль акселератора.

Глава 35. По душам

Крах эксперимента удручающе подействовал на Арчибальда. Он так же аккуратно вел машину, так же регулярно брал информацию. Но что-то в нем разладилось. Ему надо было остановить машину, опустить стекло, высунуть голову и, сказав: "Пардн ми, сэр!", осведомиться о дороге. Все это он исполнял прилежно: и останавливал машину, и вскрикивал: "Пардн ми, сэр!", и пытался высунуть голову. Но он забывал самое важное — опустить стекло. Это звено у него выпадало. И только неслыханная прочность американской продукции уберегала компаньонов от визита в местную аптеку.

За последующие два дня пути компаньоны не проронили ни слова. Лишь однажды, в каком-то городке, когда, после особо тщательных расспросов, Арчибальд заехал не туда, и, сделав крюк, они вернулись на прежнее место, Остап как бы вскользь заметил:

— Встречал я таких вот людей, и среди них есть даже люди с высшим образованием.

— Ну и спрашивайте сами! — огрызнулся Арчибальд.

— Зачем? Во всех ваших занюханных городках главная улица называется или Бродвей или Мейн-стрит, то бишь та же главная улица. Шпарь по ней безо всяких расспросов.

— Между прочим, мы едем к вашему дядюшке, — буркнул Спивак.

Остап промолчал. Желания ругаться не было. Желания мириться — тоже. За неделю пути они порядком надоели друг другу.

Переехали Миссисипи, начался Запад. Арчибальд перешел с пятидесяти миль в час на шестьдесят. В нем появилась какая-то злость: в манере вести машину, в осанке. Перемены, что и говорить, неприятные, но командору лень было об этом думать.

Вскоре начался ливень. Бледные фары, с таким усердием изготовленные на заводе Форда, с трудом пробивали мглу, насыщенную водой. Но перед самым закатом погода изменилась.

Чистые синие холмы лежали по всему горизонту. Закат тоже был чистый, наивный, будто его нарисовала провинциальная барышня задолго до того, как в голову ей пришли первые, страшные мысли о мужчинах. Краски пустыни были такие свежие и прозрачные, что передать их можно было только альбомной акварелью. Несколько завитков ветра, попавшие в автомобиль через опущенное стекло, прыгали друг на друга, как чердачные коты.

Остап вдруг понял, что за все время в Америке он ни разу не думал о той жизни, которой он будет жить здесь; не пересчитывал миллионов, которые он получит от дяди, не строил вилл, не выбирал автомобиля. Впереди как будто не было ничего. Позади тоже. "Я человек без прошлого и будущего, — думал Остап, — только предыдущее и последующее"… Перед глазами мелькали лица. Ясно виделось только лицо Терезы. Другие лица, которые были рядом всего лишь несколько недель назад, — ушли вдаль, во мглу, были едва различимы…

Автомобиль резко затормозил.

— Что случилось? — спросил командор.

— Что-то не так.

— С машиной?

— Нет, вокруг. Кажется, заблудились…

— Охотно верю. По-моему, у вас это свойство заложено с детства, — Остап вышел из машины.

В двадцати шагах сзади, на другой стороне дороги, стоял столб, похожий на древний индейский татем. Среди нескольких цифр там был и номер их дороги. Но что-то действительно было не так, что-то настораживало.

— Может, вернемся немного назад? — предложил Арчибальд.

— Реклама! — воскликнул Остап. — Смотрите, поля есть, деревья стоят, а реклам — нету!

— Чтоб я сдох! — у Арчибальда отвалилась челюсть. Он был поражен в самое свое американское сердце.

Если бы в одно удивительное утро мистер Спивак и его сограждане, проснувшись, увидели бы, что реклама исчезла, то большинство из них очутилось бы в самом отчаянном положении. Стало бы неизвестно -

Какие курить сигареты?

В каком магазине покупать обувь?

Каким прохладительным напитком утолить жажду — "Кока-кола" или "Джинджер-эйлем"?

Какое пить виски — "Белая лошадь" или "Джонни Уокер"?

Какой покупать бензин: "Шелл" или "Стандарт Ойл"?

В какого бога верить: баптистского или пресвитерианского?

Было бы просто невозможно решить —

Стоит ли жевать резинку? И какую?

Какой фильм замечателен, а какой попросту гениален?

Следует ли идти добровольцем во флот?

Полезен или вреден климат Калифорнии?

И вообще без рекламы получилось бы черт знает что! Жизнь усложнилась бы до невероятия. Над каждым своим жизненным шагом приходилось бы думать самому.

Нет, с рекламой значительно легче. Американцу ни о чем не надо размышлять. За него думают.

Уже не надо ломать голову, выбирая прохладительный напиток.

Дринк "Кока-кола"! Пей "Кока-колу"!

"Кока-кола" освежает иссохшую глотку!

"Кока-кола" возбуждает нервную систему!

"Кока-кола" приносит пользу организму и отечеству!

И вообще тому, кто пьет "Кока-колу", будет в жизни хорошо!

"Средний американец", невзирая на его внешнюю активность, на самом деле натура очень пассивная. Ему надо подавать все готовым, как избалованному мужу. Скажите ему, какой напиток лучше, — и он будет его пить. Сообщите ему, какая политическая партия выгоднее, — и он будет за нее голосовать. Скажите ему, какой бог "настоящее" — и он будет в него верить. Только не делайте одного — не заставляйте его думать в неслужебные часы. Этого он не любит, и к этому не привык.

Остап еще находился на борту "Нормандии" и буксиры только втягивали пароход в нью-йоркскую гавань, как два предмета обратили на себя внимание. Один был маленький, зеленоватый — статуя Свободы. А другой — громадный и нахальный — рекламный щит, пропагандирующий "Чуингам Ригли" — жевательную резинку. С тех пор нарисованная на плакате плоская зеленая мордочка с громадным рупором следовала за компаньонами по всей Америке, убеждая, умоляя, уговаривая, требуя, чтобы они пожевали "Ригли" — ароматную, бесподобную, первокласную резинку.

Первую неделю Остап держался стойко. Он не пил "Кока-колу" из принципа. Он продержался до самого Спрингфилда. Но все-таки реклама взяла свое. На завтраке у мэра он отведал этого напитка. И почувствовал, что "Кока-кола" действительно освежает гортань, возбуждает нервы, целительна для пошатнувшегося здоровья, смягчает душевные муки и сделала его гениальным, как Лев Толстой.

Еще страшней, настойчивей и визгливей реклама сигарет. "Честерфилд", "Кэмел", "Лаки Страйк" и другие табачные изделия рекламируются с исступлением, какое можно было найти разве только в плясках дервишей на уже не существующем празднике "шахсей-вахсей", участники которого самозабвенно кололи себя кинжалами и обливались кровью во славу своего божества. Всю ночь пылают над Америкой огненные надписи, весь день режут глаза раскрашенные плакаты: "Лучшие в мире! Подсушенные сигареты! Они приносят удачу! Лучшие в солнечной системе!"

Собственно говоря, чем обширнее реклама, тем пустяковее предмет, для которого она предназначена. Однажды, проезжая через какой-то маленький городок, компаньоны увидели за проволочной решеткой белую гипсовую лошадь, которая стояла на зеленой травке, среди деревьев. Сперва Остап подумал, что это памятник неизвестной лошади, героически павшей в войне Севера с Югом за освобождение негров. Увы, нет! Эта лошадка с вдохновенными глазами молчаливо напоминала проезжающим о существовании непревзойденного виски "Белая лошадь", укрепляющего душу, освежающего мозг, питающего науками юношей и подающего отраду старцам. Более подробные сведения об этом, поистине волшебном, напитке потребитель мог найти в "Белой таверне", помещающейся здесь же, в садике. Здесь он мог узнать, что этим виски можно напиться допьяна в пять минут; что тому, кто его пьет, жена никогда не изменит, а дети его благополучно вырастут и даже найдут хороший "джаб" — "работу".

Машина тронулась и через полмили из-за поворота вылетел плакат с большим желтым верблюдом "Кэмелом". Некурящий Арчибальд облегченно вздохнул, морщины его разгладились.

В полной темноте, тихие и умиротворенные, компаньоны прибыли в очередной стандартный городок с Мейн-стритом, аптекой, газолиновой станцией и двумя отелями: "Мэйфлауэр" — подороже, и "Калифорния" — попроще.

Они остановились в туристском кэмпе, который, видимо, и был достопримечательностью сам по себе, потому что ничего другого, могущего привлечь туристов, не было в радиусе ста миль.

К удивлению Остапа, туристов в кэмпе оказалось довольно много, и вскоре он понял, почему.

После ужина постояльцам, собравшимся в небольшом зале кэмпа, сложенного из гигантских бревен, показали кинокартину. После картины был дан концерт.

На сцену вышел толстый мальчик с банджо. Он независимо уселся на эстраде и стал щипать струны своего инструмента, изо всей силы отбивая такт ногами в ковбойских сапожках. На публику он смотрел высокомерно, и сразу было видно, что людьми он считает только ковбоев, а всех остальных — просто трухой. За ним появился очень высокий, худой и носатый ковбой с гитарой. Он посмотрел на публику и сказал:

— Слушайте, тут мы должны были петь втроем, но остальные, как видно, не придут, так что я буду петь один… А то, может быть, не надо петь? Я-то, вообще говоря, петь не умею.

У него было красивое насмешливое лицо. В маленьких черных глазках так и было написано: "Ну, чего мы будем валять дурака? Пойдем, лучше выпьем где-нибудь. Это гораздо интереснее. Не хотите? Ну, тогда я все-таки буду петь. Вам же хуже будет".

Толстый мальчик по-прежнему гремел на банджо. Гитара звучала негромко, и ковбой пел, скорее выговаривал свои песенки, иногда переходя на тирольский фальцет. Песенки были простые и смешные. Вот что рассказывалось в одной из них:

"Когда я мальчиком купался в реке, у меня украли сложенную на берегу одежду. Идти голым домой было неудобно, и, дожидаясь темноты, я развлекался тем, что вырезал на стволе старой яблони свои инициалы. Прошло много лет с тех пор, я выбрал себе красивую девушку и женился на ней. Представьте себе, что случилось, когда мы в первый раз вошли в спальню. Моя красивая жена спокойно вынимает изо рта искусственные челюсти и кладет их в стакан с водой. Потом она снимает с себя парик и открывает свою лысую голову. Из лифа она вынимает громадные куски ваты. Моя красотка на глазах превращается в огородное пугало. Но это еще не все. Это чучело снимает с себя юбку и хладнокровно отвинчивает свою деревянную ногу. И на этой ноге я вижу внезапно свои инициалы. И, черт меня побери, если это не те самые инициалы, которые я вырезал когда-то на стволе старой яблони, когда в детстве у меня украли одежду".

Все хохотали. Это было очень старомодно, наивно и смешно. Ковбой по-прежнему сатирически улыбался. По-прежнему у него в глазах сверкало приглашение зайти куда-нибудь за угол, чтобы хлопнуть несколько больших стопок виски. Но насчет того, что петь он не умеет, ковбой соврал. Пел он хорошо и долго смешил всех.

После него вышел негр. Здесь не было конферансье и никто не объявлял имен артистов. Да они и не были артистами. Все выступавшие были служащие и давали концерт по совместительству.

Негр был отчаянно молодой и длинноногий. Ноги у него, казалось, начинались от подмышек. Он танцевал и выбивал чечетку с истинным удовольствием. Руки его как-то замечательно болтались вдоль тела. Он был в штанах с подтяжками и рабочей рубашке. Закончив танец, он весело взял метелку, стоявшую в углу, и ушел, скаля зубы.

Арчибальд хлопнул рюмку виски и, не попрощавшись, ушел спать. Бендер заказал себе бокал рейнского вина.

— Вы, я вижу, иностранец? — спросил бармен, протягивая заказ.

— Я же сказал всего два слова, — удивился Остап. — Что, такой сильный акцент?

— Нет, просто вы сегодня первый, кто заказал вино.

— ?

— Вы давно в Америке?

— Две недели.

— И вы до сих пор не обратили внимания, что американцы пьют мало вина и предпочитают виски? Понимаете, бутылка хорошего вина предусматривает хороший разговор. Люди сидят за столиком и разговаривают, и тут одно дополняет другое, — без хорошего разговора вино не доставляет удовольствия. А американцы не любят и не умеют разговаривать. Вы заметили? Они никогда не засиживаются за столом. Им не о чем говорить. Они танцуют или играют в бридж. И предпочитают виски. Выпил три стопки — и сразу опьянел. Так что и разговаривать незачем. Да, сэр, американцы не пьют вина.

Бармен помолчал, рассматривая командора.

— Вы — грек? — спросил он.

— Скорее, русский, — вопрос оказался непростым.

— Видел я, как пьют русские, — задумчиво протянул бармен. — Впрочем, это большое заблуждение, что русские — пьяницы. Русские, как раз-таки, в отличие от американцев, не пьют. Они общаются, они очищают души, они беседуют. Как это по-русски: "Po dusham", — произнес он старательно.

— Ты чертовски прав, приятель, — поддержал Остап. — Это то, чего мне очень не хватает.

— Скоро все разойдутся, — сказал бармен в заключение. — Посидим, — и еще раз повторил: "Po dusham".

Остап проснулся очень рано. Перевернулся на другой бок и попытался заснуть. Но что-то мешало. И он понял, что. Он не слышал мерного посапывания Арчибальда, к которому привык за все время путешествия. Остап сел. Арчибальда не было.

Он быстро оделся и вышел. Во дворе он увидел вчерашнего негра. Тот подметал аллею. И подметал он чуть ли не с таким же удовольствием, как танцевал вчера. И казалось даже, что он продолжает танцевать, а метла — только оформление танца. Негр раздвинул свои большие серые губы и пожелал Остапу доброго утра.

— Послушай, дружище, ты не видел моего друга? — спросил командор.

— Это такой высокий и суетливый? Я видел его на почте пять минут назад. Он куда-то звонил.

— В Нью-Йорк?! — воскликнул Остап.

— Мне показалось, что в Гренландию, — усмехнулся в ответ негр. — Он все время дрожал и заикался.

— Спасибо, — сказал Бендер и направился в бар.

Знакомого бармена за стойкой не было. Вместо него там крутился полный мальчик, который вчера играл на банджо.

Следом вошел Арчибальд. Он сел за стойку рядом.

— Виски, — сказал Остап.

— Виски, — сказал Арчибальд.

Выпили.

— Повторить, — снова сказал Остап.

— Повторить, — эхом отозвался Арчибальд.

— Третью, — сказал Бендер через несколько минут.

Арчибальд молчал.

— В чем дело? — обернулся к нему Остап.

— Нам надо ехать, — ответил Спивак, подбирая интонацию. — Предлагаю по Южной дороге, — он упорно смотрел перед собой. — Вдоль мексиканской границы. На плато Колорадо большие дорожные работы. Слишком много детуров, как это сказать, объездов… Кроме того, — голос Арчибальда звучал непринужденно и неубедительно, — я прочитал в газете, в Хуареце, это в Мексике, но у самой границы, будет замечательный бой быков, там…

— Ну, довольно, — перебил его Остап. — Поехали.

Глава 36. Хич-хайкер Робертс

"Форд" ехал через громадные поля "джайэнт кэктус" — кактусов-гигантов. Кактусы живут, как жили когда-то индейские племена. Там, где живет одно племя, другому нет места.

Отростки кактусов похожи на руки.

Одни кактусы молятся, воздев руки к небу, другие обнимаются, третьи — нянчат детей. А некоторые просто стоят в горделивом спокойствии, свысока посматривая на проезжающих.

Мимо пролетел плакат: "Если вы не видели закат в Нью-Мексико, вы не видели Америки!"

— Закат, закат, — грустно подумал Остап. — И кактусы стоят, и жизнь, кажется, пропала.

Два ковбоя гнали стадо маленьких степных коровок, лохматых, как собаки. Громадные войлочные шляпы защищали ковбоев от резкого солнца пустыни. Большие шпоры красовались на их сапогах с фигурными дамскими каблучками. Ковбои гикали, на полном скаку поворачивая своих коней. Это казалось немножко более пышным и торжественным, чем нужно для скромного управления коровьим стадом. Но что поделаешь! Это Техас! Тексас, как говорят американцы. Уж тут знают, как пасти коров!

На дороге стоял человек с поднятым кверху большим пальцем руки. Хич-хайкер, тот, кто просится в попутчики. Арчибальд взял чуть влево, собираясь объехать "препятствие".

— Остановите, — резко сказал Остап.

Арчибальд неохотно повиновался.

Хич-хайкер сел в машину. Он был в овероле, из-под которого выбивались наружу расстегнутые воротнички двух рубашек. Поверх оверола на нем была еще светлая и чистая вельветовая куртка.

— Довольно теплый денек, — сказал Остап, обернувшись к попутчику и указывая глазами на его воротнички. — Не так ли?

— Да, но в вагоне было очень холодно, — ответил хич-хайкер.

— Можете подать в суд на компанию, — подал голос Арчибальд.

— Это был товарный вагон, — пояснил хич-хайкер.

Остап представился.

— Мы с компаньоном едем в Мексику, — сказал он безразлично. — Нас там поджидают…

В размеренном реве двигателя проскользнула истерическая нотка — дрогнула нога на педали.

— Быки и матадоры, — закончил командор. И тут же добавил: кажется, по-испански "матадор" означает — "убийца"?

Двигатель снова хрюкнул.

— Куда направляетесь? — просто спросил Остап.

Хич-хайкер тоже представился, положил свою черную шляпу на колени и охотно принялся рассказывать о себе.

"Хорошая черта американцев, — подумал Остап, — они общительны".

Его звали Робертс. Друг написал ему, что нашел для него работу по упаковке фруктов, на восемнадцать долларов в неделю. Надо проехать семьсот миль, денег на такую длинную дорогу у него, конечно, нет. Всю ночь он не спал: ехал в товарном вагоне, и было очень холодно. В вагоне было несколько бродяг. Робертсу было совестно ехать зайцем, и он на каждой станции выходил помогать кондукторам грузить багаж. Но бродяги спали, несмотря на холод, и никаких угрызений совести не испытывали.

Робертс ехал из Оклахомы. Там лежит в больнице его жена.

Он вытащил из кармана газетную вырезку, и показал фотографию молодой женщины, полулежащей в белой больничной кровати, и заголовок: "Она улыбается даже на ложе страданий".

— Я читал об этом в "Нью-Йорк таймс", — важно подтвердил Арчибальд.

Несколько часов подряд Робертс рассказывал историю своей жены.

Он говорил не торопясь, не волнуясь, не набиваясь на жалость или сочувствие. Его просят рассказать о себе — он рассказывает.

Он родом из Техаса. Работал на маленькой сельской консервной фабрике и сделался мастером. Женился на замечательной девушке. Это был очень счастливый брак. Молодые супруги все делали вместе — ходили в кино, к знакомым, даже танцевали только друг с другом. Она была учительница, очень хорошая, умная девушка. Детей она не хотела — боялась, что они отнимут у нее мужа. И дела у них шли отлично. За четыре года совместной жизни они скопили две тысячи долларов. У них было восемнадцать породистых коров и свой автомобиль. Все шло так хорошо, что лучшего они не желали. И вот в феврале произошло несчастье. Жена упала с лестницы и получила сложный перелом позвоночника. Начались операции, лечение, и за полтора года доктора забрали все — и наличные деньги, и деньги, вырученные от продажи всех восемнадцати коров и автомобиля. Не осталось ни цента. Первый госпиталь брал по двадцать пять долларов в неделю, оклахомский берет теперь по пятьдесят. Жене нужно сделать металлический корсет — это будет стоить еще сто двадцать долларов.

За один год он потерял все. Жена стала навсегда калекой, хозяйство и деньги расхватали медицинские работники. Сам он стоит у дороги и просится в чужую машину. Единственное, что у него еще осталось — это поднятый кверху большой палец правой руки.

На упаковке фруктов он будет получать восемнадцать долларов в неделю, а жить на шесть-семь. Остальные будет тратить на лечение жены. Бедняжка хочет все-таки работать. Она думает преподавать дома латинский язык. Но кто в Оклахоме захочет брать домашние уроки латинского языка? Это маловероятно.

Сумрачно улыбаясь, Робертс снова показал газетную вырезку. Под фотографией значилась оптимистическая подпись:

"Она знает, что парализована на всю жизнь, но с улыбкой смотрит в будущее. — Ведь со мной мой Робертс! — сказала бедная женщина в беседе с нашим сотрудником".

Робертс спрятал вырезку.

— Ничего не поделаешь, — сказал он очень спокойно. — Мне не повезло.

— Не повезло?! — взвился Арчибальд. — Вот такие, как вы, Робертс, никогда не пытаются найти корни постигшего вас несчастья. О да! Это не в характере американцев. Конечно, когда ваши дела идут хорошо, вы не скажете, что вас кто-то облагодетельствовал. Вы сами сделали себе деньги, своими руками. Вы не замечаете, что экономика страны на подъеме, что законы действуют, даже то, что на вас работает человек 10–15. И это прекрасно. Но вы не хотите ничего понять, даже когда с вами случается беда. Вы не станете никого винить, вы скажете: "Мне не повезло". Кстати, простите мою бестактность, но в том же номере газеты, где говорилось о вашей жене, буквально на следующей странице писали об одном парне, который сиганул с тридцатого этажа и оставил записку: "Мне не повезло"!!!

Робертс задумался.

— Знаете, неважно, бог создал человека или он произошел от дарвиновской обезьяны, — ответил он серьезно. — В любом случае первые люди были равны. У них не было ни начального капитала, ни родственничков в Вашингтоне. Если вам не нравится слово "везет" — подберите другое, я не шибко грамотный. Я знаю одно: мне не нравится сидеть в дерьме и, значит, я из него выберусь.

— Ты прав, парень, — поддержал Остап. — Тот, кому нравиться сидеть в дерьме, уж точно не выберется.

Арчибальд что-то пробурчал себе под нос.

На вид Робертсу было лет двадцать восемь. Спокойный молодой человек с мужественно красивым лицом и черными глазами. Нос с небольшой горбинкой придавал ему чуть-чуть индейский вид.

Когда их пути разошлись и Робертс вышел из машины, Остап решил нарушить обет молчания.

— Вы, Арчибальд, поспешили уехать из СССР, — мягко заметил он. — Там очень любят заботиться о других: о трудовом коллективе, о подрастающем поколении, о пролетариях всех стран. Там настолько стыдно заботиться о себе, что диву даешься, когда видишь опрятно одетого, улыбающегося гражданина. Видимо, некоторые отдельные, не изжитые еще элементы больше думают не об общественном строе и счастье человечества, а о себе и своей семье. Не кажется ли вам, что рядом с такими людьми чувствуешь себя спокойнее, комфортнее?

— Вы, ваше сиятельство, — ответил Ачибальд с нескрываемым презрением, — наиподлейший тип эгоиста: философствующий.

— Возможно, возможно, — Бендер нисколько не смутился. — Хотя я предпочел бы слово "эгоцентризм". Так или иначе, раз уж вы изволили разделить эгоистов на категории, то логично предположить, что и их противники — альтруисты тоже неоднородны. Некоторые из них, например, подбирают хич-хайкеров по зову души, другие — по приказу.

— Я не заметил. У меня было плохое настроение. Вы придираетесь к частностям. Таких как Робертс — миллионы, сотни миллионов. Решать проблемы каждого по отдельности, это, выражаясь в вашем стиле, — разгребать гору дерьма чайной ложечкой. Нужны кардинальные решения. Когда вы это поймете?!

— Ну да, взорвать, как вы выразились в моем стиле, гору дерьма, и все сразу окажутся в белых фраках.

— Не паясничайте!

— Видите ли, Арчибальд, давным-давно я выпросил у Людовика-Солнце его лозунг: "Государство — это я!" Можете наклеить мне ярлык анархиста или монархиста, но я действительно независимое государство со своей конституцией, территорией и валовым доходом.

— Территорией?! — деланно возмутился Спивак. — Это моя машина!

— Успокойтесь, — Остап даже не повернул головы. — Моя территория — это я сам… Континенты дрейфуют. Земля вертится вокруг Солнца. Светило носится вокруг центра Галактики. Галактика летит черт знает куда в глубины Вселенной. Почему же я — малюсенькое государство Остап Бендер — не могу переместиться на одну сотую световой секунды? — великий комбинатор победоносно взглянул на компаньона. Тот подавленно молчал.

Командор вздохнул.

— Не могу сказать, что быть государством очень приятно: ответственность большая. И если я когда-нибудь встречу государство побольше, с которым смогу договориться о честном распределении обязанностей, то я с удовольствием это сделаю. А пока… как говорил один знакомый лектор: "Что касается баранов, то таковые передвигаются стадами". Но я не хочу. Понимаете? Я — не хочу. Демонстрации, митинги, политпосиделки — это не для меня. Никогда, слышите, никогда Остап-Сулейман Бендер-бей не протягивал руки "за" и "против"! Все "за" и "против" я взвешиваю на одной чаше. Когда вы это поймете?!

Если я когда-либо возьму в руки оружие, то только в том случае, если лично я объявлю войну этому государству. Никто, слышите, никто не погонит меня в бой! Ни в последний, ни в решительный! Ни в обмотках по грязи, ни на вороном коне под знаменем: "Даешь Варшаву!" Не далее, как месяц назад я завоевал Варшаву. Во всяком случае, дети были без ума от моих фокусов с веревочкой. Красивые аллеи, чудесные кафе, прекрасные девушки. Хорош бы я был в компании барышни за уютным столиком и с винтовкой за спиной! А куда прикажете деть лошадь?!

— Привяжите на аллее, — огрызнулся Арчибальд.

— Ну да, чтобы охраняла тачанку с пулеметом и ароматизировала окрестности. И это вы называете меня эгоистом!

Навстречу "форду" несся гигантский плакат: "Белая Лошадь" — лучшее виски в мире!"

Пустыня кактусов сменилась песчаной пустыней, настоящей Сахарой, с полосатыми от теней или рябыми дюнами, но Сахарой американской: ее пересекала блестящая дорога с оазисами, где вместо верблюдов отдыхали автомобили, где не было пальм, а вместо источников текли бензиновые ручьи.

Глава 37. Хуарец, округ Чи-Хуа-Хуа

Эль-Пасо, город на самом юге Техаса, воспринимается словно какой-то трюк. После неимоверной по величине пустыни, после бесконечных и безлюдных дорог, после молчания, нарушаемого только гулом мотора, вдруг — большой город, сразу сто тысяч человек, несколько сотен электрических вывесок, мужчины, одетые точь-в-точь как одеваются в Нью-Йорке или Чикаго, и девушки, раскрашенные так, словно рядом нет никакой пустыни, а весь материк заполнен кинематографами, маникюрными заведениями, закусочными и танцклассами.

Но ведь Остап только что проехал эту пустыню! Двигался по ней со скоростью шестидесяти миль в час, поддался ее очарованию и иногда бурчал себе под нос что-то вроде "пустыня внемлет богу". Но в Эль-Пасо о величии пустыни даже не думалось. Здесь занимались делами. Скрежетали автоматические кассы и счетные машины, мигали рекламные огни, и радио тяжело ворковало, как голубь, которому подпалили хвост.

Оставив машину на стоянке и подкрепившись в ресторане толстенькими кусочками мяса, называвшимися "беби-биф", компаньоны пошли пешком в Мексику. Она находилась тут же, в двухстах метрах, на окраине Эль-Пасо. Надо было только перейти мост через полузасохшую в это время года Рио-Гранде, а там была уже Мексика — город Хуарец.

Арчибальд вдруг вспомнил, что забыл удостоверение в машине и, сказав, что догонит Остапа на том берегу, пошел обратно к стоянке. "Подстраховывается, гнида. Собирается возвращаться один", — подумал Бендер.

Близость Мексики давала себя чувствовать удручающим эвакозапахом — не то карболки, не то формалина, — которым было все пропитано в небольшом помещении пограничников. Иммиграционный чиновник, перекладывая сигару из одного угла рта в другой, долго рассматривал паспорт Остапа. Все было продумано и просчитано, но идти в Мексику вдруг расхотелось. Подозрительность чиновника вселяла некоторую надежду.

Но тот неожиданно оказался доброжелателен. Так же неожиданно такой чиновник может оказаться придирчивым. У них никогда не разберешь! Профессия эта, как видно, всецело построена на эмоциях, настроениях и тому подобных неуловимых оттенках. На всякий случай Остап спросил, а не получится ли так, что по возвращении из Мексики в Соединенные Штаты ему скажут, что правительство Соединенных Штатов Америки считает долг гостеприимства выполненным и больше не настаивает на том, чтобы он был его гостем. В ответ чиновник разразился громкой речью, из которой явствовало, что русский джентльмен из Парижа может совершенно безбоязненно идти в Мексику. Виза сохранит свою силу. Русскому джентльмену совершенно не надо об этом беспокоиться. После этого он вышел вместе с Остапом на мост и сказал человеку, сидевшему в контрольной будке:

— Это русский джентльмен из Парижа. Он идет в Мексику. Пропустите его.

Все же Остап спросил, будет ли его покровитель здесь, когда он будет возвращаться в Соединенные Штаты.

— Да, да, — ответил чиновник, — я буду здесь весь день. Пусть русский джентльмен ни о чем не тревожится. Я буду здесь и впущу его назад в Соединенные Штаты.

Идти в Мексику по-прежнему не хотелось. Командор собирался уже спросить, сможет ли он вернуться в том случае, если к вечеру между Североамериканскими Соединенными Штатами и Мексикой разразится война, когда взгляд его упал на газету, лежавшую на столике в будке таможенника: "128 граждан Окла-сити записались на латинские курсы миссис Робертс", "Денег хватит на операцию в клинике Йохансона", "Америка не любит давать милостыню, она дает шанс".

В голову сразу пришли понятные и приятные мысли. "Дурак ты, Арчибальд", — громко сказал Остап и пошел по мосту.

На мексиканской стороне моста тоже находился пограничный пункт, но там никого ни о чем не спрашивали. Возле будки стоял, правда, шафраннолицый мужчина, одетый в ослепительный мундир цвета темного хаки, с золотыми кантиками. Но на лице у мексиканского пограничника было начертано полнейшее презрение к возложенным на него обязанностям. На лице у него было начертано следующее: "Да, горькая судьбина вынудила меня носить этот красивый мундир, но я не стану пачкать свои изящные руки, контролируя какие-то грязные бумажки. Нет, этого вы не дождетесь от благородного Хуана-Фердинанда-Христофора Колбахоса!"

Едва пройдя мимо благородного идальго, Остап заметил, что за ним увязался невеселый молодой человек с бачками на худом лице, в зеленых брюках и малиновой рубашке. Сначала Остапа удивил этот яркий наряд, но вскоре он понял, что традиционный серый шпик был бы очень заметен в колоритной толпе.

Привыкнув за долгое время к запаху бензина, господствующему в Соединенных Штатах, командор был смущен хуарецовскими запахами. Здесь пахло жареной едой, пригоревшим маслом, чесноком, красным перцем, пахло сильно и тяжело. Его нагнал Спивак и молча зашагал рядом.

Множество людей наполняло улицу. Медленно двигались праздные, неторопливые прохожие. Проходили молодые люди с гитарами. Сверкали оранжевые ботинки и разноцветные шляпы. Калеки громко вымаливали милостыню. Прелестные черноглазые и сопливые дети гонялись за иностранцами, выпрашивая монетку. Сотни крошечных мальчиков бегали со щетками и ящичками для чистки ботинок. Это уж, как видно, правило, что чем беднее южный город, тем большее значение придается там зеркально-чистым ботинкам. Прошел отряд солдат, мордатых, начищенных, скрипящих боевыми ремнями, отряд возмутительно благополучных вояк.

Бой быков был назначен на три часа, но начался с опозданием на сорок минут. За это время компаньоны успели многократно осмотреть и арену, и публику, собравшуюся в небольшом числе. Среди зрителей было несколько американцев, судя по оглушительным "шурли", которые время от времени слышались совсем рядом.

Арена была окружена амфитеатром без крыши, очень красивым и грубо построеным. Здание было по характеру народным, простым, совершенно лишенным украшений. Зрителям, которые боялись простудиться на цементных сидениях, давали напрокат плоские соломенные подушечки в полосатых наперниках. Большой оркестр из мальчиков, наряженных в темные пиджаки, зеленые галстуки, фуражки с большими козырьками и серые панталоны с белыми лампасами, громко и фальшиво трубил испанизированные марши. Круглая арена была засыпана чистым песочком.

Наконец за деревянными воротами началось движение, и показались люди, человек восемь-десять. Впереди шли две девушки в костюмах тореадоров. Сегодня был особенный бой. Из четырех быков, значившихся в программе, двух должны были убить сестры-гастролерши из Мексико-сити — Мария, по прозвищу "La Cordobestita", и Мерседес, по прозвищу "La Citanita". Оркестр гремел во всю мочь. За девушками шли мужчины в потертых, шитых золотом костюмах. У них был деловой вид, и на приветствия публики они отвечали легкими поклонами. Девушки-матадоры были взволнованы и низко кланялись. Шествие заключала пара лошадей в упряжке. Лошади были предназначены для того, чтобы увозить убитых быков.

По рядам ходили продавцы, разнося в ведрах бутылки с фруктовой водой и крошечные флакончики виски.

Маленький худощавый бык выбежал на арену. Игра началась.

Первого быка убивали долго и плохо.

Зрелище стало мучительным с самого начала, потому что сразу же обнаружилось желание быка уйти с арены. Он явно понимал, что здесь ему приготовили какую-то пакость. Он не хотел сражаться, он хотел в хлев, на пастбище, хотел щипать жесткую мексиканскую травку, а не кидаться на людей.

Напрасно его раздражали, втыкая в шею крючья с цветными лентами. Надо было долго мучить быка, чтобы вызвать в нем злость. Но даже когда он пришел в ярость — и тогда он немедленно успокаивался, как только его оставляли в покое.

Во всем этом зрелище самым тяжелым было то, что бык не желал умирать и боялся своих противников. Все-таки его разгневали, и он напал на девушку-тореадора. Она не успевала увертываться, и бык несколько раз толкнул ее своим сильным боком. Девушка делала гримасы от боли, но продолжала размахивать красным плащом перед глазами быка. Он толкнул ее рогами, повалил на песок и прошел над ней. Внимание быка отвлекли опытные спокойные мужчины. Тем временем девушка встала и, потирая ушибленные места, направилась к загородке, где находился хранитель шпаг. Она тяжело дышала. Ее бархатный тореадорский жилетик лопнул по шву. На скуле была царапина. Она приняла из рук хранителя шпагу, немножко отошла от барьера и, обратившись лицом к балкону, где сидело городское начальство, сняла шапочку. С балкона махнули платком, и девушка, по-детски глубоко вздохнув, пошла к быку.

Наступил решительный момент. "La Citanita" нацелилась и воткнула шпагу в шею быка, сейчас же за рогами. Шпага, ловко нацеленная и вошедшая на достаточную глубину, убивает быка. Говорят, это эффектно. Один удар — и бык падает к ногам победителя. Но девушка не могла убить быка. Она колола слабо и неумело. Бык убежал, унося на шее качающуюся шпагу. Девушке пришлось пережить несколько унизительных мгновений, когда бандерильеры гонялись за быком, чтобы извлечь из него шпагу. Так повторилось несколько раз. Бык устал, девушка тоже. Розовая пена появилась на морде быка. Он медленно бродил по арене. Несколько раз он подходил к запертым воротам. Остап услышал вдруг мирное деревенское мычание, далекое и чуждое тому, что делалось на арене. Откуда здесь могла взяться корова? Ах, да, бык! Он сделал несколько заплетающихся шагов и стал опускаться на колени. Тогда на арене появился здоровенный человек и зарезал быка маленьким кинжалом.

Девушка заплакала от досады, стыда и боли. Публика была недовольна. Только потом, когда вторая сестра, "La Cordobestita", убивала следующего быка, первой дали возможность реабилитироваться, и она довольно ловко несколько раз пропустила быка мимо себя на сантиметр от бедра, обманув его красным плащом. Раздались аплодисменты, девушка снова расцвела и отвесила публике несколько балетных поклонов.

Худющий мексиканец деловито вытирал тряпкой окровавленную шпагу, которая вернулась к нему. Лошади уволокли мертвое животное, и на арену выпустили третьего быка, такого же небольшого и черного, как и первый. И этот бык знал, что с ним хотят сотворить что-то недоброе. Его тоже было жалко. "La Cordobestita" резала его тоже мучительно долго и неловко, и в конце концов его тоже добили кинжалом. Ужасен момент перехода от жизни к смерти. Внезапно бык падает, что-то внутри его грубого тела произошло, пришел ему конец, но еще несколько мгновений его полуослепшие глаза внимательно и строго смотрели на все это крупное рогатое человечество.

Остапу стало стыдно и страшно, словно он сам участвовал в этом убийстве из-за угла.

— Ужасное зрелище, не так ли? — услышал он сзади голос Гадинга.

Остап резко обернулся. Штабс-капитан сидел в окружении двух жлобов, тех самых, что были с ним в ресторане. Еще дальше, за спиной Гадинга сидел франт в зеленых брюках и малиновой рубашке. Казалось, он остро переживал происходящее на арене.

— Да-да! Как видите, мы здесь. И времени, должен сказать, зря не теряли. Есть много замечательных тем для доверительной беседы. Итак…

Остап резко встал. Одновременно вскочили и дуболомы Гадинга. Только теперь командор заметил, что место Арчибальда пусто.

— Знаете, штабс-капитан, — сказал он, — бойня — не лучшее место для доверительной беседы. Разрешите пригласить вас в какой-нибудь ресторанчик с настоящей мексиканской кухней.

— Приятно удивлен, приятно удивлен, — судя по суетливым движениям, штабс-капитан был действительно удивлен. — Признаться, полагал, что вас из толпы можно будет вытащить только как этого быка. Волоком за ногу.

— Итак, — продолжил он на пыльной улице прерванную тему "доверительной беседы". — Вы, сударь, самозванец!

Гадинг остановился, чтобы в полной мере насладиться эффектным разоблачением. Остап тоже остановился. Но только метров через пять.

— Вы что, — спросил он, пожав плечами, — хотите похвастать тем, что только сейчас нашли лакея Игнатия? Не понимаю, за что Андриан Спиридонович платит вам жалование… К тому же, за три часа до смерти Аполлинарий Спиридонович усыновил меня, а также небольшую партийно-комсомольскую ячейку.

— Мы можем сделать с вами все, что пожелаем! — заорал Гадинг, но тут же взял себя в руки.

— Можем шлепнуть, — сказал он с подкупающей простотой. — Знаете, в чем самое большое удовольствие для местных полицейских? Расследовать убийство гринго, — он сладострастно причмокнул на мексиканский манер. — Можем устроить так, что остаток своих дней вы проведете в тюрьме города Хуарец, округа Чи-хуа-хуа, потому что самое большое удовольствие для мексиканских судей, — это, как вы, вероятно, догадываетесь, упечь гринго за решетку. Да, кстати, слышали, что случилось в нью-йоркском ресторане "Пока-Пока"? Какая-то банда устроила налет и в завязавшейся перестрелке шлепнули одну из танцовщиц… Ну-ну, шучу. Но ведь и это может произойти, не так ли? Но к делу. Вы, конечно, сразу раскусили предателя Арчибальда. Не судите его слишком строго. Вы его ужасно расстроили. А мы еще больше. Бедняга позвонил сестре в поисках сочувствия… И узнал, что его сестра и племянники на мушке, а мы вам хотим только задать несколько вопросов. Не посмеем же мы, в самом деле, шлепнуть графского сыночка! — Гадинг расхохотался. — А хотите, шлепнем этого Иуду?.. Впрочем, мы и так перехватили бы вас в Альбукерке.

Над небольшим обшарпанным кубом висела кричащая вывеска "Ориджинэл Мексикал Ресторан" — "Настоящий мексиканский ресторан", которая сулила неземное блаженство. Гадинг пропустил командора вперед. После них, оглядевшись, вошли спутники штабс-капитана. Следом увязался знакомый брюнет.

На стенах ресторана висели грубые и красивые мексиканские ковры, официанты были в оранжевых рубашках из шелка и сатанинских галстуках цвета печени пьяницы. Очарованные этой оргией красок, посетители беззаботно чирикали, выбирая себе блюда.

Остап заказал суп и какую-то штучку, называвшуюся "энчелада". Название супа забылось уже после первой ложки, которая выбила из головы все, кроме желания схватить огнетушитель и залить костер во рту. Что же касается "энчелады", то это оказались длинные аппетитные блинчики, начиненные красным перцем, тонко нарезанным артиллерийским порохом и политые нитроглицерином. Более опытный Гадинг ограничился кофе и с восхищением наблюдал за самоистязанием Остапа.

— Да-а, — протянул он. — Уж и не знаю, агент ли вы ОГПУ, но вижу, что мученической смертью вас не запугать… А, может быть, шлепнем дядю? — неожиданно продолжил штабс-капитан, отодвинувшись от стола. — А? Ну, не сейчас, конечно, а так, месяцев через пару-другую? Конечно, в этом случае наша доля повышается. Но зато и вы получаете все остальное… Что вы вертитесь? Неужели вы думаете, что кто-то из этих вонючих гидальго понимает по-русски?

Зелено-малиновый шпик за соседним столиком спокойно попивал какую-то гадость. Остап встал и подошел к нему. Положив руку на спинку стула, он весело крикнул Гадингу:

— Значит, вы предлагаете шлепнуть Андриана Спиридоновича?

— Да! — рявкнул Гадинг и чуть спокойнее, но так же громко, продолжал:

— Иначе какого черта я бы стал возиться с вами? Я как вол работаю на него вот уже пятнадцать лет и никакой благодарности. Мне это надоело… Ну, так что вы мне ответите?

— Ага. Шлепнете графа, тут же, сгоряча, и агента ОГПУ и в дамки? — еще веселее продолжил Остап. — Вы свидетель, — командор похлопал по плечу парня, который ответил ему невеселой, но вежливой улыбкой. Остап скользнул взглядом по улице и вернулся к штабс-капитану. — Ну, не все ли равно, что я отвечу? — спокойно сказал он.

— То есть как это — "все равно", черт возьми? — гаркнул Гадинг, грохнув кулаком по столу.

В этот миг дверь распахнулась и на пороге появился немолодой уже статный мужчина в мягкой шляпе и темных очках. Позади него высилось несколько здоровенных детин, под аккуратно застегнутыми пиджаками которых угадывались предметы неправильной, но характерной формы. Зелено-малиновый шпик мигом подлетел к боссу и быстро заговорил с ним по-русски, часто указывая то на Гадинга, то на Бендера. Штабс-капитан позеленел.

— Ты, засранец, — сказал незнакомец, указывая на Гадинга, — и вы — бросил он спутникам штабс-капитана. — Встать у окна. А с тобой, племянничек, мы потолкуем.

— И все таки скажите, почему вы позвонили мне из Арканзаса? — спросил граф, внимательно выслушав рассказ Бендера.

— Вообще, было бы глупо надеяться, что кто-то еще в Париже не даст вам знать из расчета на благодарность…

— Да, таких было восемь, — самодовольно подтвердил Средиземский.

— Поэтому к встрече с вашим человеком я был готов. Хотя о том, что это Гадинг, догадался только в Нью-Йорке. Когда он попытался меня шантажировать, я подумал, что либо ошибся и Гадинг представляет самого себя, либо это какая-то проверка с вашей стороны. Но когда меня пригласили в Мексику, я понял, что Гадинг самоуправствовал и меня могут попросту "потерять". А может, ваши люди в России оказались удачливее ОГПУ и я раскрыт. В любом случае ничего хорошего. Особенно во втором. У меня не оставалось выбора. Но я знал что Гадинг мне предложит и не мог отказать себе в удовольствии сдать его…

Граф вынул свои карманные часы.

— Пора!.. — сказал он с сожалением.

Они вышли из ресторана.

В роскошном автомобиле у самого входа в ресторан сидела молодая женщина с мальчиком. Ему было не больше трех лет.

— Это моя третья жена, — сказал граф.

— Которая, наконец, принесла вам наследника? — спросил Бендер со слишком хорошо скрываемой иронией.

— Да, — подтвердил Средиземский, — именно принесла. Из сиротского приюта. И я ей очень благодарен за это.

— Извините…

— Не стоит. Значит, вы уверены, что с Темой все в порядке?

— Да, думаю, он счастлив.

Граф тяжело вздохнул.

— Надолго ли?.. — и вдруг добавил. — Через пять лет в Европе будет война.

— А почему через пять, а не через шесть или четыре?

— Нет, нет. Ровно через пять лет. Было бы глупо думать иначе, — он открыл дверь машины, бережно взял ребенка на руки и поцеловал его. — Что я могу сделать для вас? — спросил он Остапа.

— Задержите их на недельку в Мексике, и так, чтобы они не могли позвонить в Нью-Йорк.

— Ну, честно говоря, я собирался задержать их здесь гораздо дольше, — сказал граф.

— Прошу вас, не надо.

— Ладно. Езжайте спокойно. Никто вашей девчонке мстить не будет. Те, кого я увольняю, ведут себя очень скромно. И убедительно прошу вас взять это, — Он протянул солидную пачку. — Надеюсь, мы еще с вами встретимся.

— Нет, — сказал великий комбинатор, отклоняя руку графа. — Это трудно объяснить, но я не хочу, чтобы меня что-то связывало со всей этой аферой. Извините еще раз…

— Но ведь через год кончится срок визы и… Я все же приглашаю вас. В любое время.

Остап молча пожал протянутую руку, повернулся и сделал несколько шагов. Вдруг он вернулся, снял орден Золотого Руна и осторожно надел его на шею мальчику. Затем, не попрощавшись, пошел к мосту через Рио-Гранде.

У дверей запертой машины переминался Арчибальд. Ни в одном из четырнадцати карманов пиджачной тройки он не нашел ключей от автомобиля. Увидев Остапа, он замер. Командор швырнул ему ключи, вытянутые из спиваковского кармана еще по пути на корриду, вышел на дорогу и поднял вверх большой палец.

Глава 38. Нью-Йорк — Пока-пока

Огни заполнили обширный чужой мир, который улегся спать на берегу Атлантического океана. Оттуда, со стороны океана, дул теплый ветер. Совсем близко возвышались несколько небоскребов. Казалось, до них нетрудно дотянуться рукой. Их освещенные окна можно было пересчитать. Дальше огни становились все гуще. Но среди них еще можно было различить более или менее яркие, можно было угадать формы зданий и направления улиц. Еще дальше сверкал сплошной золотой припорох мелких огней, потом шла темная, неосвещенная полоска (Гудзон? Восточная река?) И опять — золотые туманности районов, созвездия неведомых улиц и площадей.

Картина казалась знакомой. Да, конечно, Тбилиси. Тогда было больно. Но рядом были Маша и Сеня. Нашел ли он ее? Что с ними сейчас? Они выбрали свою судьбу. И Тереза выбрала… Нет! Нет! "Почему она не дождалась? — спрашивал себя командор. — Не ждала. Почему?! Ведь я просил подождать только месяц… "Никто никогда не возвращается — это правило. Обратное — исключения". Как она сказала по-польски?.. То же, что и по-русски: "Прощаться- прощать, проститься — простить!.. Простить друг друга… Простила и устроилась посудомойкой на пароход куда-то в Южную Америку. Куда? Никому не слова, только напевала… Как смешно изобразила эта смугленькая Терезу: Та-та-та-та-та… Танго! Она напевала танго! Идиот!! Ну конечно же, она в Буэнос-Айресе! Где же еще учиться танго?! Сколько там населения? Ну, полмиллиона, ну, миллион. Делать нечего найти. Ведь жить на этой планете без нее, все равно, что даром время терять!"

Утром Остап быстро шагал по набережной грузового порта.

Корабли были похожи на огромные кормушки. Портовые краны — гигантские гуси и индюки с гоготом выуживали из них свою добычу. Внизу, шумно и бестолково, копошилась залетная мелюзга: голуби, воробьи-грузовики и люди.

Если бы кто-нибудь остановил сейчас Остапа и спросил, куда он идет, то вряд ли получил бы вразумительный ответ. Скорее всего командор сказал бы: "Где-то здесь меня ждет мой корабль". Он был настолько уверен в этом, что нисколько не удивился, когда увидел сухогруз "St. Lucia". "А вот и он", — вслух произнес командор.

Вблизи он, конечно, не казался таким уж маленьким. Но это, безо всяких сомнений, был он, "пароходик", встреченный "Нормандией" в ночь накануне прибытия в Нью-Йорк.

Матрос, упершись локтями в борт, с ленивой сосредоточенностью разглядывал Остапа.

— Эй, на борту, привет! — крикнул Остап. — Это вы попали в шторм в начале октября?

— Да так, — протянул матрос. — Легкая болтанка. А вы, значит, были на "Нормандии"?

— Откуда вы знаете? — удивился Бендер.

Матрос молча поскреб затылок.

— Да, конечно, — согласился Остап. — Куда идете?

— Пока-Пока.

— Где это?

— Острова в Тихом океане. Райский уголок.

— Там говорят по-английски?

Матрос задумался.

— Они думают, что говорят по-английски, — и подумав еще немного, добавил. — У вас это получается лучше.

По многим признакам Остап видел, что корабль готовится к отплытию.

— Вы идете через Панамский канал? — заторопился он.

— Нет, вокруг мыса Горн.

— Значит, зайдете в Рио-де-Жанейро и в Буэнос-Айрес? — Остап волновался все больше.

— Именно поэтому мы идем вокруг мыса Горн.

— Может, вам нужен кто-нибудь в команду? — Остап был близок к панике.

— Ну, нашей красотке всегда кого-нибудь не хватает…

— Тогда мне к капитану. Дайте мне подняться на борт. Прошу вас. Это очень важно.

— Почему бы нет? — матрос удивился, но не особенно: он встречал и не таких психов.

Вскоре "Сент-Люсия" снялась с якоря и быстрым ходом направилась к выходу из порта. Можно было бы, конечно, написать о том, что наш герой стоял на палубе (а еще лучше, на капитанском мостике), жадно всматриваясь в горизонт, но увы, Остап-Сулейман Бендер-бей, сын турецко-подданного и русской графини, в это время находился где-то в клокочущих недрах корабля (что, в общем, тоже звучит неплохо).

"Сент-Люсия" набрала ходу. Блеснул прощальный огонек маяка.