Кайрос

Пролог

Ты придешь на мои похороны?

Она опускает глаза на стоящую перед ней кофейную чашку и молчит.

Ты придешь на мои похороны, снова спрашивает он.

Ты пока как будто вполне жив.

Но он спрашивает в третий раз: Ты придешь на мои похороны?

Да, отвечает она, конечно, я приду на твои похороны.

У того места, которое я себе присмотрел, растет береза.

Хорошо, говорит она.

Спустя четыре месяца, в Питсбурге, она получает известие о его смерти.

В день ее рождения, еще до первого поздравления из Европы, ей звонит Людвиг, его сын, и произносит: Сегодня умер отец.

В день ее рождения.

В день его похорон она по-прежнему в Питсбурге.

В пять часов утра, или в десять по берлинскому местному времени, она просыпается ровно к началу церемонии, ставит свечку на гостиничный столик, зажигает и включает для него музыку из интернета.

Вторую часть концерта ре-минор Моцарта.

Арию из «Вариаций Гольдберга» Баха.

Мазурку ля-бемоль мажор Шопена.

Все эти музыкальные композиции время от времени прерываются на рекламу.

Нового «хендая». Банка, предлагающего кредиты на постройку дома. Средства от насморка.

Вернувшись спустя полтора месяца из Питсбурга в Берлин, она стоит у свежего песчаного холмика, под березой. Розы, которые по ее просьбе положил на могилу один ее друг, уже убрали. Друг рассказал ей, как прошли похороны. Исполнялась музыка.

Что именно? – спрашивает она.

Моцарт, Бах и Шопен, отвечает друг.

Она кивает.

Спустя полгода к ним приезжает какая-то женщина и вручает ее мужу, которого застает дома, две большие картонные коробки.

Она плакала, говорит ей муж, я дал ей платок.

До самой осени коробки стоят у Катарины в кабинете.

Когда приходит домработница, Катарина переносит их на диван, а когда та заканчивает уборку, – снова на пол. Когда ей нужно приставить к книжному шкафу лестницу, она отодвигает их в сторону. Места на полках для двух больших коробок у нее нет. Подвал недавно затопило, так что он тоже не годится. Не выбросить ли их прямо так, со всем содержимым, на помойку? Она открывает верхнюю коробку и заглядывает внутрь. А потом снова закрывает.

У Кайроса, бога счастливого мгновения, согласно мифу, ниспадает на чело локон, за который только и можно его удержать. Но едва бог с его трепещущими на лодыжках крылышками ускользает, как незадачливому смертному предстает его выбритый затылок, совершенно гладкий, ухватиться совершенно не за что. Был ли счастливым тот миг, в который она, тогда девятнадцатилетняя, встретила Ханса? Однажды, в начале ноября, она садится на пол и принимается лист за листом, папку за папкой, просматривать содержимое сначала одной, потом другой коробки. В сущности, перед ней руины прошлой жизни. Первые записи относятся к 1986 году, последние – к 1992-му. Она вынимает из коробки письма и копии писем, заметки, списки покупок, календари на давно ушедшие годы, фотографии и негативы фотографий, почтовые открытки, коллажи, попадаются и газетные вырезки. В руках у нее крошится кусочек сахара из кафе «Кранцлер». Выпархивают хранившиеся между двумя страницами разрозненные листы, к другим страницам присоединены скрепками паспортные фотографии, а в спичечном коробке лежит прядь чьих-то волос.

У нее тоже есть чемодан, полный писем, копий писем и всевозможных сувениров, по большей части «на плоских носителях», как принято называть подобные вещи на жаргоне архивистов. У нее тоже сохранились дневники и календари. На следующий день она взбирается по приставной лестнице и снимает с верхней полки этот чемодан, пыльный снаружи и внутри. Когда-то давным-давно бумаги из картонной коробки и бумаги из чемодана вели разговор друг с другом. А сейчас разговор они ведут со временем. В такой коробке, в таком чемодане, равнодушно покоятся бок о бок в накопившейся за десятилетия пыли конец, начало и середина, покоится то, что писалось как заведомая ложь, и то, что задумывалось как правда, покоится невысказанное и описанное словами, покоится, хочет оно того или нет, сложенное в тесноте, лист к листу, покоятся противоречивые чувства, онемевший гнев и онемевшая любовь покоятся вместе в одном конверте, в одной и той же папке, забытое точно так же пожелтело и помялось, как и то, что еще оживает в памяти, смутно или явственно. Глядя, как покрываются пылью ее руки, перебирающие старые папки, Катарина невольно вспоминает отца, неизменно показывавшего фокусы на ее детских днях рождения. Он подбрасывал в воздух целую колоду игральных карт, а потом выхватывал из них, порхающих вокруг, именно ту, что загадала она или кто-то из других детей.