Кенгуру

— Ты. Где ты живешь?

— В Кёбане, у сеструхи. То есть у ее мужа. Он тоже шофер. Мы вообще-то вместе работаем, на одном автокомбинате, а видимся редко. Иной раз недели две проходит...

— Любит тебя зять?

— Любит, конечно.

— Спишь ты где?

— В кухне. Мне там неплохо... Только вот вставать утром приходится рано, даже в выходные... Сеструха у меня добрая. Чай дает. Хлеб я сам покупаю, зато она его мне поджаривает. У нее, знаете, ребятишки... Двое... Я у них живу, как царь. Один в целой кухне. А они — в комнате, вчетвером.

— Отец-то твой жив?

— Нет, помер.

— А мать, разумеется...

— Точно, замуж вышла. За одного мужика. Хороший мужик. На рынке работает, на площади Бошняк. Не знаю, что он делает там, но зарабатывает неплохо.

— Я бы на твоем месте в партию вступил...

— Думал я об этом уже. Только как-то страшновато: народ там все чужой...

Выпили еще по стакану вина; потом сидели, смотрели на Дунай, на рабочих за соседним столиком; на цыган-музыкантов в зале, за стеклянной стеной; друг на друга. Иштвану Варью снова вспомнилась светловолосая девчонка с улицы Незабудка. Он как раз думал о ее ногах, покрытых густым загаром, когда Балог снова заговорил:

— Слушай, ты заметил эти маленькие чистенькие домики вдоль дороги? Красота: садик, сливы, варенье... Я вот думаю: найти бы мне здесь какую-нибудь вдовушку. С домиком, с садом... Сразу бы моя жизнь вошла в колею.

— Вы не женаты?

— Развелся.

— Дети есть?

— Один, да ему уже девятнадцать лет. Хороший парень. Дорого он мне обошелся, но овчинка стоила выделки... Ну, это ясно. Об этом я уже не говорю... А вот сейчас бы найти подходящую бабенку... Этакую чернявую, в теле... и чтобы домик был и садик... Вот тогда бы я сказал, что бог меня услышал... Знаешь, сильно нравится мне этот Пакш. Шоферы сюда ездить не любят — а я вот без звука сажусь и еду, когда надо. Во-первых, работа. Во-вторых, присматриваюсь, приглядываюсь. Атомная электростанция здесь строится, значит, шоферы нужны, верно?

— Верно.

— Ну, а если верно, то вот он тут, я. Если б найти бабу, чтобы любила меня и чтобы у нее кое-что было, так я бы не задумываясь здесь остался.

— И что бы вы делали?

— Дунай же здесь, Варью. Перво-наперво, уток развели бы с женой, кроликов... Опять же — свинья... Ты свиной сыр любишь, Варью?

— Что?

— Ну, зельц.

— Люблю.

— Ну вот. Все у нас было бы: зельц, домашняя колбаса, вареное сало, весной рыба. Лодку бы я держал, как все. Вон там, у пристани. Выкрасил бы ее в черный или в коричневый цвет. Проконопатил бы мхом, как полагается. Я всегда свою жизнь так себе представлял, что у меня лодка есть. Чтоб после службы выгрести подальше и рыбачить. А вечером жена испечет, что наловил.

— Вы в Пече живете?

— Теперь в Пече.

— Знаете, мы в Кёбане по-другому живем.

— Как по-другому?

— Если в субботу у меня рейса нет, я уже часов с трех сижу в «Мотыльке».

— Думаю, за выпивкой...

— За бутылкой пива. Сижу и жду ребят.

— А меня в субботу домой тянет...

— Домой? Вы сказали ведь, что развелись, один живете. Что нет у вас никого...

— Я в том смысле, что если б кто-то был... Словом, если б я, например, жил здесь, в Пакше, в собственном домике... Жена бы уток откармливала, я бы в Дунауйварош ездил... Купили бы телевизор, кушетку, пальто...

— Пальто вы и так можете купить. Выпили много...

— Ничего не много...

— Вы лучше меня послушайте. Когда я в субботу в «Мотылек» прихожу, так девчонки-официантки с готовым мартини меня встречают. А потом ребята подходят. Мы там целый вечер сидим на террасе, как тюльпаны на грядке, и вовсю балдеем. Бабы к нам прямо липнут. Мне даже иногда, знаете, кажется, что у меня в носу магнит какой-то. Бабы так и летят, как мошкара на огонь... Летят, летят...

— Ты вот что, Варью... Ты на забое свиньи бывал когда-нибудь?

— Не бывал.

— Вот подожди: найду себе жену в Пакше, тогда побываешь, не бойся. Знаешь, какая у нас свинья будет? Белая, ровно на сто сорок кило, специально на мясо выкормленная — потому что я ветчину очень уважаю... Ты когда-нибудь на пасху ел деревенскую ветчину?

— Нет, не ел.

— Ну, видишь... Если б ты попробовал хоть раз вареную деревенскую ветчину, с яйцом, да с хреном, да с уксусом, ты бы знал, о чем я говорю. Пасхальная ветчина, с вареным хреном... Понимаешь? Ты слушай меня...

— Ну да. Хрен тоже, наверное, штука что надо,— бормотал в ответ Варью, не очень уверенно владея языком.— А уж мы, когда балдеем на террасе в «Мотыльке»... Всей компанией... И бабы, конечно... Все местные, из Кёбани. Они привыкли. Понимаете? Привыкли.

С трудом, дважды заблудившись в пути, добрались они до общежития. Балог все доказывал, как выгодно разводить уток, а Варью расхваливал кёбаньских девчонок.

Варью заснул сразу, но через несколько минут вдруг проснулся. И с изумлением обнаружил, что Балог кипятит чай на плитке. Варью долго смотрел на плитку, на Балога, потом спросил:

— Вы что это делаете, Балог?

— Чай кипячу.

— Чай, после вина?

— Печень у меня больная. Перед сном надо чай лечебный пить.

— И помогает?

— Помогает. Это — самая лучшая смесь. Александрийский лист, полынь, шандра, лимонная мята, корень белой мальвы, солодковый корень...

В нос Иштвану Варью ударил странный аромат закипающего чая. Он принюхался — и неожиданно снова уснул, как провалился.

2

Неделя у Иштвана Варью выдалась труднаяя В субботу вечером он вылез из кабины «ЗИЛа» с одеревеневшими руками и ногами. Сунул в карман медную статуэтку и открытку, полученную из Марселя, взял под мышку магнитофон, бегло оглядел оставшиеся в кабине сокровища и захлопнул дверцу. Неспешными, усталыми шагами шел он к воротам комбината. За пять с половиной дней Варью проехала две тысячи километров. Где-то на тысячачетырехчсотом километре, между Чорной и Энеше, в утренний час, ему опять вспомнилась светловолосая девушка с мягкими, полными губами, девушка, которую он отказался везти в Боглар. Грудь ему стеснило какое-то странное беспокойство, смутное, неизвестно чем вызванное, словно вместе с утренней дымкой выползшее из глубины мокнущих под дождем кукурузных полей. Дымка постепенно, незаметно обволакивала машину, оседала на стекле и, просачиваясь внутрь, проникала Иштвану Варью в самую душу. У него вдруг появилось навязчивое ощущение, что, стоит ему свернуть сейчас с дороги к Коню или влево, к Белому озеру, и он обязательно встретит девушку. Он ясно, до галлюцинаций, видел, как она стоит, ловя машину, где-нибудь возле магазинчика или придорожной корчмы, и, когда он, Варью, останавливает возле нее «ЗИЛ», она просто, без лишних слов, садится в кабину.

И они едут вместе под дождем куда-то в серую даль. Левой рукой он держит руль, а правая лежит у девушки на коленях...

Конечно, он никуда не свернул, понимая, что все это чепуха; к тому же его ждали в Дёре, на вагонном заводе. Дождь усиливался. Это был уже настоящий ливень; он хлестал по крыше кабины, потом, словно река в половодье, залил сплошной пеленой ветровое стекло. Дворники не успевали разгребать воду, и Иштвану Варью пришлось затормозить. Он снизил скорость до шестидесяти, потом до сорока километров, но все равно едва различал дорогу и пролетающие мимо машины. Водители начали включать огни; пришлось включить фары и Варью. В ревущем водопаде ливня встречные колонны освещенных машин медленно, словно на ощупь проползали мимо. И тут в текучем, исполосованном струями чреве ливня Варью решил во что бы то ни стало разыскать свою светловолосую попутчицу...

Он ехал в автобусе, потом в метро. У Восточного вокзала поднялся на поверхность. Добравшись до улицы Незабудка, включил магнитофон и пошел не спеша, глядя на дома и слушая негромкую музыку. Пел Трини Лопес. Варью не любил Трини Лопеса. К счастью, песня вскоре оборвалась: Варью случайно стер здесь кусок записи. Минуты полторы слышен был только шорох бегущей ленты. «Имя я мог бы все-таки у нее спросить,— подумал он, когда Джанни Моранди запел «Белинду».— Юдит? Вряд ли... Светловолосой Юдит я пока даже в дурном сне не видел... Мари?.. Гитта?.. Клари?.. Магди?..— Он поднял глаза на грязные стены домов с обваливающейся штукатуркой и почувствовал, что Гитта не может быть ни в коем случае.— Может, Шаци?.. Но скорее все-таки Клари или Магди...

Пожалуй, Клари... точно Клари...» Но дальше мысли его не пошли. Несколько минут он слушал Джанни Моранди, потом остановился перед воротами одного из грязно-серых домов. На левой створке ворот виднелась цепочка неровных, с заросшими пылью краями отверстий — следы автоматной очереди, прогремевшей здесь в 1956-м или, может быть, еще в 1944-м году. Варью сосчитал отверстия — их было одиннадцать,— потом вошел в ворота. За мусорными баками, под лестницей, он нашел список жильцов и с волнением принялся читать имена. Вдова Ференцне Такач, Пал Штрасеер, Янош Оршош, Йожеф Оршош, Геза Яки, Микша Кертес, д-р Гедеон Шфрих, Жужанна Фекете, Миклош Майош, Иштван Рабель, Енё Бейцер, Николас Клеридизес, Иван Шестак, Менеос Макрис, вдова Андрашне Бергер... Варью затосковал. Когда он двинулся обратно на улицу, вслед ему раздался скрипучий старушечий голос:

— Вы кого ищете, молодой человек?

«Лед Зеппелин» как раз начал «Там, на крыше». Варью не обернулся, чтобы ответить старухе. Под стенами домов лежал толстый слой высохшего, грязно-серого птичьего помета: наверху, в дырявых водосточных желобах, мостились сонмы голубей. Их возня, унылое воркование вливались в монотонный гул мчащихся по проспекту Тёкёли машин.

Иштван Варью прекрасно понимал, что светловолосая девушка, которую он оставил у пристани в Пакше, теперь наверняка в Богларе, а то и еще дальше: в Фоньоде, в Кестхейе. И все-таки ему казалось: пройдя по улице Незабудка, он узнает о девушке что-то такое, что приблизит ее к нему. Он слушал музыку, смотрел на дома, на раскрытые окна первых этажей. Из окон, улегшись грудью на подоконник, глазели на улицу праздные старухи, будто дело происходило совсем и не в столице, а в каком-нибудь зачуханном, провинциальном городишке. Вокруг овощной лавки и бакалейных магазинчиков толпились женщины. Из парикмахерского салона «Моника» вывалилось несколько обалдевших девушек, явно из пролетарских семей; неестественно прямо держа шею, они гордо понесли домой свои прически. Машины еле тащились по мостовой и, когда из-за угла, с улицы Гараи, выскакивал 78-й троллейбус, жались к самому тротуару, чтобы дать дорогу красному чудовищу. Единственной достопримечательностью улицы Незабудка был продавец содовой на своем надрывно тарахтящем мотоцикле времен второй мировой войны. Останавливаясь через каждые тридцать метров, он звонил в колокольчик и начинал вынимать из фургончика, установленного на месте коляски, бутылки с содовой, сразу по две штуки. Несколько бутылок он передавал в окна первого этажа, потом заходил в подворотни. Вокруг мотоцикла собирались детишки и бледные женщины в халатах. Когда клиентура иссякала, продавец тащился на новое место.

Как раз в тот момент, когда ансамбль «Осмондс» начал играть «Диких лошадей», Варью увидел синий «фиат» с итальянским номером. Машина медленно ехала вдоль тротуара и невдалеке, метрах в двадцати, у кафе «Танго», остановилась. Из машины вылезли два старикана, за ними парень с внешностью маффиозо. Они проследовали в «Танго». Варью остановился перед входом, заглянул в помещение. Увидел он не слишком много: внутри был полумрак. Тогда он выключил магнитофон и тоже вошел.

«Танго» представляло собой нечто среднее между старыми провинциальными кофейнями и модерновыми «эспрессо». Столики, размером побольше, чем в «эспрессо», не были, однако, такими широкими и массивными, как в кафе. Стойка бара, залитая опаловым неоновым светом, красноречиво говорила о том, что выручка данной торговой точки зиждется в основном на горячительных напитках. На полках было буквально все — от коньяка до бутылочного пива. У стены почти в самом углу тускло поблескивало пианино; за ним сидела высокая, стройная девушка, она играла какой-то старый фокстрот и курила. В длинном красном мундштуке торчал не то «Мункаш», не то «Кошут». За стойкой варила кофе молодая цыганка; третья девушка как раз обслуживала итальянцев. У девушки было смуглое креольское лицо и совсем светлые волосы. Варью замер, увидев ее. Он сел за столик у двери, полез в карман за сигаретой. Кроме итальянцев, посетители занимали еще два столика. Возле пианино сидел в расслабленной позе старик, одетый в нечто, что когда-то можно было назвать приличным костюмом, и с мечтательным видом слушал старый фокстрот. Между стойкой и итальянцами расположилась веселая компания — пятеро молодых парней, длинноволосых и широкоплечих; среди них бросался в глаза цыган, одетый, как сутенер. Они дули пиво, столик был сплошь уставлен бутылками.

Варью закурил и стал ждать. Смуглая блондинка болтала с итальянцами. «Точно как та баба, о которой светловолосая говорила в машине,— думал Варью («Cio ё vero»[7],— слышался голос блондинки.).—Если у нее волосы везде светлые, то, наверное, та самая... Да как это узнать?» — размышлял он. «Sta attento»[8],— сказал один из стариков итальянцев и поманил девушку пальцем, чтоб нагнулась поближе. Они долго шептались; Варью улавливал только неясные звуки. Потом снова послышался голос девушки:«Ci sto... Vedremo... Alle died»[9].

Варью помахал рукой: дескать, заказ. Смуглая блондинка подняла было глаза, но так и не смогла оторваться от своих итальянцев: те совсем засыпали ее быстрой речью. Варью терял терпение.

— Прего![10]—сказал он и сам удивился смелости, с какой произнес это единственное итальянское слово, неизвестно откуда всплывшее в памяти.

Смуглая блондинка тоже удивилась. Она подняла голову и подошла наконец к нему:

— Che comenda?[11]

Варью рассмеялся и разразился «итальянской» речью:

— Чинквеченто арестанти ресторанто унмо-менто...

Лицо блондинки исказилось досадливой гримасой:

— Слушай, приятель, шел бы ты в...

— Принеси бутылочку пива,— сказал Варью, примиряюще улыбаясь.

Блондинка пошла к стойке и молча принесла ему бутылку и стакан.

— Постой минуту,— сказал Варью.

— Чего тебе еще?

— Который из них скупает лошадей?

— Тебе какое дело? — сказала блондинка, нервно оглянувшись на пьющих пиво парней.

— Надо.

— Который спиной сюда сидит. Ты что, сыщик?

— Нет. Девчонку я одну разыскиваю. Она здесь живет, на Незабудке. Такая невысокая, ноги у нее красивые, полные... Не знаешь ее?

— Нет,— ответила блондинка и вернулась болтать с итальянцами.

Варью загасил сигарету, потом налил себе стакан пива и выпил. Холодное пиво немного смягчило неприятный осадок от разговора с официанткой. Отняв стакан от губ, Варью с удивлением обнаружил, что перед ним, опираясь на столик, стоит цыган.

— Что такое? — спросил Варью.

— Пей свое пиво и проваливай.

Варью поглядел на цыгана, потом на остальных четырех парней, тоже оказавшихся подле его столика, — вид их не обещал ничего хорошего. Он кивнул.

— Ладно, выпью и уйду.

— По-быстрому пей и иди! — тихо сказал цыган.

Видя, что спорить тут не приходится, Варью без лишних слов вылил в стакан остатки пива, выпил его.

— Ничего пиво,— сказал он и, достав из кармана джинсов двадцатку, бросил ее на стол. Взял под мышку магнитофон, поднялся.

Цыган тронул его за рукав, показал на магнитофон.

— Маг можешь оставить. Даю за него четыре сотни.

— Не продается.

— В комиссионке с ним попадешься.

— Он купленный.

Четверо накачавшихся пивом горилл громко захохотали.

— Пятьсот.

— Не продается,— помотал головой Варью и двинулся к выходу.

Дверь была рядом — и все же, пока он шел до нее, на спине у него выступил холодный пот. С трудом заставляя себя не оглядываться, он небрежной походкой вышел на улицу, спустился по ступенькам и направился в сторону Восточного вокзала. Лишь отойдя от «Танго» метров на двадцать, он выпустил из легких воздух и хмыкнул:

— Да-а, это вам не Пашарет*...

* Район Будапешта, где издавна селилась «чистая публика».

Придя домой, Варью умылся, надел чистые штаны и майку и отправился в «Мотылек». Субботний день близился к концу. Кёбаня начинала постепенно оживать под робкими порывами предзакатного ветра.

Когда Варью появился на террасе «Мотылька», случайные посетители, оказавшиеся в кафе, содрогнулись: открытое два года назад заведение, пользующееся в округе доброй славой, вдруг превратилось в осенний лес. Две девушки с коротко остриженными волосами и одиннадцать длинноволосых парней, сидящих в правом углу террасы за тремя сдвинутыми столиками, как по команде вдруг закаркали во всю силу молодых глоток:

— Карр... карр... карр...**

** Варью — по-венгерски: ворона.

Внутри, в кафе, смолкла музыкальная машина, и из-за стойки с грозным видом вылетела женщина лет пятидесяти, с собранными на затылке в узел седыми волосами.

— Молодежь, вы снова за свое?!

— Тетя Манци, Варью пришел,— закричали девушки, показывая на ступеньки террасы.

Хозяйка обернулась, выражение лица у нее сразу изменилось.

— А, это ты, Варью!

— Я,— ответил Варью скромно.

— А я уж думала, ребята перепились.

— А... Сегодня ведь суббота еще...

— Заходи, Варью, приготовлю тебе сухое мартини.

Следом за почтенной дамой Варью прошествовал к стойке, на ходу с величественным видом делая приятелям ручкой, будто какой-нибудь заезжий премьер встречающей толпе. А те опять принялись каркать:

— Карр... карр... карр...

Варью взобрался на высокий табурет у стойки. Хозяйка накапала в мартини джин и лимон, бросила кубик льда. Смешивая коктейль, она наклонилась и шепотом сообщила Варью:

— От Ольги письмо пришло...

— От какой Ольги? — спросил Варью.

— Да от Ольги же, Ридль... Которая в парикмахерской работала у тети Теруш.

— A-а, от Ольги,— сообразил Варью — Откуда письмо?

— Она пока под Неаполем, в лагере, но пишет, что перспективы хорошие.

— Спасибо, тетя Манци,— сказал Варью; потом со стаканом в руках подошел к музыкальному автомату.

Потягивая мартини, долго изучал надписи. Когда лед в стакане оказался уже на самом дне, Варью наконец выбрал пластинку — это был номер в исполнении Эссекса — и, бросив в автомат монету, вышел на террасу. Друзья снова встретили его карканьем, дали ему место у стола.

— Как живешь, Ворон? — спрашивали со всех сторон.

Варью меланхолично махнул рукой:

— Какая там жизнь...

Одна из девушек встала, подошла к Варью и шепнула ему на ухо:

— Письмо от Ольги пришло. Она под Неаполем...

— Знаю. Тетя Манци сказала.

— Пишет, что перспективы хорошие.

— У Ольги всегда хорошие перспективы...

— Что-то ты сегодня не слишком веселый.

— Это все оттого, что я сегодня немножко грустный.

— У тебя с Ольгой было что-нибудь? — щебетала девушка, склонившись к его плечу.

— Не было.

— Ц-ц-ц... А когда вы на складе закрылись? Ольга нам все рассказала...

— Брысь, Пётике, иди сядь на место.— Варью легонько шлепнул девушку по заду.

Та ушла на место. Ребята пили пиво и снова и снова спрашивали:

— Как живешь-то, Ворон?

— Скис я, братцы.

Парни поставили стаканы и наклонились ближе к Варью; среди них было четыре шофера, один механик, один техник с фармацевтического завода и несколько рабочих с пивоварни.

— Машина сломалась?

— Хуже,— ответил Варью.— В кенгуру я превратился.

За столом поднялся хохот. В самый разгар веселья пришли Мари и Цица. Поцеловав Варью в губы, они сели рядом с ним.

— Рассказывай, Ворон,— подбодряли Варью приятели.

Тот, отпив из чьего-то стакана пива, наклонился вперед и заговорил:

— Подобрал я девчонку одну у Дунафёльдвара. Хорошая, очень хорошая была баба.

— Ближе к делу, Ворон!

— Не было никакого дела. Я профильное железо вез в Пакш, а девчонку высадил перед Пакшем.

— Ну, и что дальше?..

— А ничего. Исчезла. Она хотела, чтобы я в Боглар ее отвез. Я заколебался было, а потом показал ей рекламу «Кэмела»: мол, как ты думаешь, кто из них не повез бы тебя в Боглар? Она рассмотрела их: Моэ Ментума, негра Дейуса, официанта Гиммика, сутенера Райта — всех по очереди, а потом на кенгуру показала. «Тогда кенгуру — это я»,— говорю я ей. А через два дня понял, что в самом деле превратился в кенгуру.

Варью ожидал хохота, но друзья его сидели притихшие. Некоторые потянулись за стаканом с пивом; лишь спустя несколько минут один шофер заговорил:

— А ты сказал ей, что у тебя работа?

— Сказал.

— И она не подождала?

— Ей в Боглар надо было. Пока я машину поставил, она уже исчезла. — Варью взял бутылку с пивом, отпил из горлышка.

— Я бы отвез, — сказал механик.

— Я тоже,— сказал фармацевт.

— А путевой лист? — спросили шоферы.

Наступило молчание. В эту-то напряженную, непривычную тишину влетела Жожо.

— Приветик!

Она оглядела компанию.

— Привет, Жожо, садись,— ответили ей ребята.

— По ком траур? — спросила Жожо.

— Да вот он в кенгуру превратился,— показала одна из девчонок на Варью.

На дерзком, независимом личике Жожо мелькнула растерянность, потом беспокойство. Она подошла к Варью, поцеловала его.

— Бедняжка..— сказала она, пытаясь в то же время втиснуться между Цицой и Варью.

Но Цица и не думала двигаться. Жожо огляделась беспомощно, потом взгляд ее остановился на фармацевте.

— Будь добр, Доки, убери отсюда эту мерзкую девку.

Фармацевт подмигнул Жожо, потянулся через стол и взял Цицу за руку.

— Пошли выпьем со мной мартини.

— Не пойду... Свиньи вы все...

— Выпьем мартини, потом поставлю тебе «Диких лошадей».

— Лучше «Белинду»...

— Ладно, поставлю «Белинду», только сначала мартини со льдом.

— Доведете вы меня — возьму и напьюсь сегодня...— сказала Цица, вставая.

— К тому и ведем.

Цица обернулась.

— Кто это сказал?

— Я,— взял на себя вину Варью.

— Нет, не ты,—упрямо трясла головой Цица.

Компания явно была уже под градусом. Фармацевт схватил девушку за руку и утащил к бару. Жожо села рядом с Варью, обхватила его за шею. Варью сделал вид, что тянется за бутылкой с пивом, чтобы заодно освободиться от ее объятий.

— Что, загулял? — оскорбилась Жожо.

— В том-то и дело, что не загулял.

— Я же по глазам вижу: загулял.

— Просто в кенгуру превратился,— вздохнул Варью неопределенно.

С Жожо он всегда немного терялся: среди всех его знакомых девчонок она была единственной, с кем он работал на одном предприятии. Жожо была расчетчицей в «Волане»; там же работал шофером

ее отец. Все это как-то сковывало Варью в его отношениях с девушкой.

— Подцепил кого-нибудь?

— Подцепил,— сдался Варью.— Одну девчонку подобрал у Дунафёльдвара. Она хотела, чтобы я ее в Боглар отвез, а я отказался. Высадил ее у Пакша, а сам превратился в кенгуру.

— Кто тебе это сказал?

— Чувствую...

— Что чувствуешь?

— Чувствую, что стал кенгуру. Как увижу на обочине пучок высохшей травы, аж слюнки текут.

— Красивая она была?

— Ничего. Аппетитная.

Жожо, помрачнев, разглядывала Варью. Отпив из чьего-то стакана пива, сказала:

— Могу спорить, что остановились где-нибудь на травке поваляться.

— Ничего мы не валялись.

— А что ж тогда?

— Ничего. Высадил я ее у Пакша, а сам в кенгуру превратился...

От соседнего столика поднялся высокий парень, неуверенной походкой подошел к ним. Он оперся на спинку стула, и голова его от толчка упала на грудь, длинные, давно не стриженные и не мытые волосы наполовину закрыли лицо. Он напоминал какого-то лохматого зверя: не то собаку, не то льва, а больше всего моржа.

— Братцы... Подкиньте кто-нибудь сотнягу. Пива хотим, а деньги у нас кончились.— Он кивнул в сторону своих приятелей.

Варью с друзьями посмотрели на покачивающегося парня, потом на соседний столик. Там, в обществе шести пустых бутылок, сидели двое мужчин средних лет и усатый старик в комбинезоне.

— Забудешь отдать-то,— сказал механик.

— Не забуду. Через неделю принесу. Мы всегда здесь сидим, за тем столиком или вон там, у барьера.

Механик вынул сотенную бумажку и протянул ему.

— Спасибо,— сказал парень и с деньгами в руке направился к стойке.

— Кто это такие?— спросила Пётике.

— Они все время здесь сидят,— ответил механик.

— Панельщики они, в общежитии живут,— добавил один из шоферов.

В это время на аэродроме «Ферихедь» взлетел самолет, с ревом пронесся над крышами Кёбани и, стремительно уменьшаясь, стал таять в синем летнем небе. Все подняли головы.

—«Боинг»,— сказал кто-то.

Механик замотал головой.

— Никакой не «боинг»... Это парижский рейс, «Эр Франс». У «Эр Франс» «боингов» нет...

— Да-а... Пока мы доберемся до дому, они уже в Париже будут! — вздохнула Пётике.

— Ну и что? — сказала Мари.

— Может, все-таки «боинг»...

— Да не «боинг» это, а «Як-40», малевский самолет,— вмешался в разговор один из шоферов.

— Ну-у?..— с сомнением протянул Варью, глядя вслед самолету.

— Точно,— ответил шофер.

Жожо наклонилась к уху Варью и прошептала:

— Не дала она тебе, вот ты и влюбился.

Варью все еще смотрел в бархатно-синее вечернее небо, поглотившее летящий в Париж самолет, как море — брошенный в волны камешек.

— Консервативная ты свинья... Любишь, чтоб девка не сразу перед тобой юбку задирала.

— Не понимаю, чего ты хочешь...— бормотал Варью.

— Говорю, не дала она тебе, ты и готов. Прямо перед глазами стоит картина: ты к ней лезешь в своей кабине, а она ни в какую...

— Она-то дала бы...

— Да ну?

— Точно,— сказал Варью и, взяв со стола бутылку, долго тянул из нее пиво.

Жожо сидела молча, опустив плечи.

В дверях пивного зала показался фармацевт с Цицей. Они явились веселые, раскрасневшиеся. Свободных стульев вокруг стола уже не хватало, и Цица уселась на колени Доки. Тот высовывался из-за ее плеча то с одной, то с другой стороны, так что слова его слышны были то на одной половине стола, то на другой.

— Поехали в Зугло,— предложил он.

— А что там такое?

— Я там знаю один классный клуб в подвале. Место — блеск!

— А что там такого интересного?

— Ребята там блеск... Плюс поджаренный хлеб с жиром и луком, потом — красное вино и блюз.

— Если поджаренного хлеба с жиром хотите до отвала, так айда лучше ко мне. А еще у меня четыре бутылки пива припрятаны,— сказал один из парней с пивоварни.

— Чтоб твоя жена нас всех выставила...— вмешалась Цица.

— У нее смена до десяти, домой придет в половине одиннадцатого.

— А в половине одиннадцатого нам куда деваться?

— Лучше пошли в клуб...

— Пойти можно, да что там такое?

— Классные ребята и блюз.

— Эти классные ребята возьмут и не пустят нас. Потребуют удостоверения или рекомендации. Поди какая-нибудь интеллигентская лавочка.

— Есть там один-два студента, а остальные — девчонки и ребята из Зугло.

— Пойти можно, да что там такого?

— Я же тебе говорю: хлеб с жиром и блюз! — Фармацевт начал терять терпение.

— А что это — блюз? спросила Мари.

— То feell blue*,—сказал Варью грустно, заплетающимся языком.

* Быть в печальном настроении, в меланхолии (англ.).

— Что это он? — спросила Мари.

— Он говорит, это Луи Армстронг и Поль Робсон, — высунулся из-за плеча Цицы Доки.

Жожо тихонько встала и отошла к стойке. Она заказала два бокала сухого мартини и заодно уплатила за выпитое Варью. Когда она вернулась с двумя бокалами к столу, Доки громко разглагольствовал:

— Представляете: сидят они там вдоль стен и поют негритянские спиричуэлс и блюзы. Есть у них один парень, так у него бас не хуже, чем у Робсона.

— Могу представить, что это за блюз,— бормотал Варью.

— Блюз что надо! — заявил Доки.

— Если б они настоящий слушали, с пластинки...

— А они сами поют, и правильно делают.

— Мы, белые, не умеем по-настоящему петь блюз. У нас голос невыразительный.

— Что значит — невыразительный?! Бас — это бас, хоть черная у тебя кожа, хоть белая,— сердился Доки.

— Дело не в басе, а в печали.

— В какой еще печали?

Варью понурил голову. Тут Жожо пододвинула ему бокал с мартини, шепнула на ухо:

— Выпей, Ворон!

Варью выпил холодный, терпкий напиток. И странное дело: гнетущая, свинцовым грузом лежащая на сердце тоска его вдруг растворилась, ушла куда-то. Он почувствовал себя опустошенным, но пустота была приятной, легкой.

— Все о’кей,— сказал он девушке, и ему в самом деле казалось, что все о’кей.

Сегодня суббота, он у себя в Кёбане, сидит на террасе «Мотылька», кругом сплошь знакомые, дружелюбные лица, он сыт и слегка пьян, никаких неприятностей у него нет и не ожидается.

Жожо, отпив немного из своего бокала, ловко подсунула его Варью. Тот рассеянно взял бокал, повертел его в пальцах, выпил.

За столом усиливался беспорядочный шум. Девчонки визжали, Доки и четыре шофера хотели пойти в подвальный клуб, остальные — пить пиво в кухне у парня с пивоварни. Варью уже не следил за спором. Он смотрел поверх голов на летнюю улицу, на прохожих, на кусты сумаха в пыльных дворах напротив. Когда Доки пустился объяснять ребятам с пивоварни разницу между спиричуэлс и блюзом, Жожо шепнула Варью:

— Пошли...

Не дожидаясь ответа, она поднялась, взяла Варью за руку и потянула за собой на улицу. Тот послушно двинулся за ней. Хмель ударил ему в голову. На душе было празднично, жизнь виделась в радужных красках.

Взявшись за руки, они медленно шли под пыльными акациями, стоящими вдоль тротуара. Двойная тень их то вытягивалась, то укорачивалась, пока они не перешагивали через нее. Потом, за спиной, тень снова начинала расти. Они молчали. Хрупкая, нестойкая тишина субботнего вечера окутывала Кёбаню. Смолкла беспокойная, шумная, нервная суета на заводиках и в мастерских — лишь большие предприятия на окраине еще вздыхали и урчали ритмично. Монотонное, несмолкающее их дыхание стало как бы частью самой тишины. Одни только автобусы, сердито фыркая и грохоча, нарушали время от времени покой вечернего города. Варью казалось, что они с Жожо движутся в какой-то мягкой, податливой, ласково обволакивающей их среде, движутся небыстро, но уверенно, как машина на малой скорости... Неожиданный жест Жожо словно выдернул Варью из блаженно-хмельной гармонии, в какую он погрузился. Остановившись на островке тени под акацией, в удалении от фонарей, девушка порывисто обхватила его за шею и, привстав на носки, жарко и долго поцеловала в губы. Варью крепко прижал девушку к груди; они стояли, целуясь, чуть покачиваясь в промежутках между поцелуями. Потом двинулись дальше и пройдя фонарь, снова остановились, чтобы тесно, до боли в ребрах обнимать, тискать друг друга.

Где-то между шестым и седьмым фонарем Варью ощутил на лице у себя влагу; Жожо как раз поднялась на цыпочки и прижалась щекой к его щеке. Варью поцеловал ее и попытался отодвинуть от себя, но Жожо упрямо цеплялась за шею, ища его рот. Варью почувствовал, что губы ее дрожат.

— Ты что? Ревешь? — спросил он.

— Не реву я,— ответила девушка и, не удержавшись, всхлипнула.

Под фонарем Жожо ускорила было шаг, чтобы поскорее оказаться снова в тени. Но Варью удержал ее, повернул к свету ее лицо. Из глаз Жожо текли слезы.

— Плачешь...

— Да не плачу я,— сказала она упрямо, с вызовом, и отодвинула назад упавшие на лицо каштановые волосы.

Варью взял Жожо за плечи и внимательно, словно впервые увидев, рассмотрел по-мальчишески дерзкое, милое личико, блестящие от слез глаза, аккуратный, точеный носик, яркие, свежие губы. Его вдруг поразила ее юная, цветущая прелесть. Было странно: как это он прежде не замечал, что она такая красавица? Жожо, с ее гладкой, чистой кожей, легко смуглеющей от загара, стройной шеей, полными губами, действительно была хороша... Прижав к себе девушку, Варью покрыл поцелуями ее лицо, шею, губы. Тело ее у него в руках казалось хрупким, почти девчоночьим. Жожо не относилась к числу сильных, ширококостных, широкозадых девиц: фигура ее, ноги, руки были изящными, упругими, движения — легкими...

— Ты чего плачешь?

— Потому что люблю тебя.— И слезы полились у нее из глаз еще обильней.

Варью, растроганный, долго целовал мокрое лицо Жожо, чувствуя, как все сильнее желает ее близости. Потом схватил ее за руку и потянул в сторону Церковной площади, где в тени деревьев стояли одинокие скамейки.

— Не пойду я на площадь, — всхлипывая, сказала Жожо,

— Не хочешь?..

— На площадь не пойду. Там за церковью все время кто-то шевелится.

— Может, к железной дороге, на насыпь?

— И туда не пойду.

— Почему?

— Так.

— Не хочешь, значит?..

— Я люблю тебя, Ворон.

— Теперь и я тебя очень люблю.

— Тогда идем к нам,— сказала Жожо и потянула Варью в сторону Черкесской улицы.

— А отец?

— Его нет сейчас, в Пакш послали.

— В Пакш? Точно?

— Точно, пошли...

— А мать?

— На работе. Смена кончается в десять, полодиннадцатого она дома будет. Самое раннее. А то и позже.

Варью такой вариант понравился. Он еще раз поцеловал девушку, и они торопливо двинулись на Черкесскую улицу.

В самом начале улицы Жожо поздоровалась с какой-то старухой. Варью снова забеспокоился. Он даже остановился:

— Слушай, а это точно, что матери нет дома?

— Иди, иди, точно. Если хочешь, я первой войду и проверю.

Дом был невелик: маленькая веранда, два окна на улицу, шиферная крыша. Дворик размером с носовой платок; на нем едва умещались два хлева да несколько деревьев. Перед верандой всползал на высокие подпорки виноград, закрывая стекла. Стоя в воротах, Варью оглядел двор.

— Можно, входи,— послышался приглушенный голос Жожо.

Варью прикрыл калитку, поднялся по ступенькам на веранду. Жожо взяла его за руку и ввела в темный дом.

Она закрыла на ключ дверь прихожей, оставив ключ в замке. Потом прижалась к Варью, поцеловала его; на минуту включила свет.

— Идем, угощу тебя палинкой.

Варью послушно пошел за ней.

Кухня была просторной, чистой, тщательно прибранной. Возле стены на полу стояли большие стеклянные банки с плотно завязанными горлышками. Варью разглядывал их, пока Жожо доставала палинку. Она налила две стопки, одну дала Варью. Они чокнулись, выпили. Держа в руке пустую стопку, Варью показал на банки.

— Что это?

— Сусло. Отец из него варит палинку. Два кило фруктов, две части воды и одна часть сахара...

— И где он варит?

— Здесь, дома, на газовой плите.— Жожо убрала палинку обратно в шкаф, ополоснула стопки, поставила их на место.

Варью топтался рядом, ожидая, когда она наконец кончит с посторонними делами; не дождавшись, зашел со спины и обнял девушку.

— Хороший у вас дом,— сказал он, думая, впрочем, совсем о другом.

— Две комнаты, все удобства,— ответила Жожо.— Родители пятнадцать лет деньги на него копили, да еще лет двадцать надо ссуду в сберкассу выплачивать...

Варью, протянув руку, выключил свет и крепко стиснул девушку в объятиях.

— Ой, задушишь ведь, Ворон,— счастливо засмеялась Жожо и тут же, вырвавшись у него из рук, исчезла в темном коридоре.Подождав минуту, Варью позвал:

— Жожо...

Она не откликнулась. Варью ощупью двинулся следом за ней. Он услышал шелест простыни, глухой звук упавшей подушки, потом тихую музыку: Жужа Конц пела «Время бежит». Варью наткнулся на дверь, распахнул ее и оказался в темной комнате, пахнущей яблоками. Он прикрыл за собой дверь, ощупью двинулся дальше. Музыка звучала здесь отчетливее. Он нашел наконец и вторую дверь, медленно открыл ее — и прежде всего увидел большой старый радиоприемник; бледное зеленоватое сияние его шкалы освещало тахту, горку и темный, массивный платяной шкаф. Жожо уже постелила на тахте и лежала, накрывшись одеялом, не шевелясь, будто спала. Варью тихо закрыл дверь; стараясь ступать на носки, подошел к тахте, наклонился, поцеловал девушку. Жожо не шелохнулась. Сбросив ботинки и брюки, Варью лег рядом с ней. Жожо была совсем раздетой. Он обнял ее. Жожо тихо сказала:

— Рубашку... тоже.

Варью сел, стянул через голову рубаху, бросил ее на ковер. Жожо тем временем повернулась на бок.

— Это моя постель,— прошептала она.

Через мгновение они забыли обо всем...

... Когда Варью очнулся, по радио передавали заметки политического обозревателя. Они с Жожо по-прежнему лежали в объятиях друг друга, но уже расслабленные, счастливые. Впервые Жожо отдавалась ему в постели. Прежде это всегда случалось где-нибудь на уединенной скамейке, или под стеной, или на насыпи у железной дороги. Варью никогда бы не поверил, что разница так велика. Белая простыня, мягкая подушка, нагота Жожо — все это наполняло его глубокой и легкой радостью... Жожо вдруг высунула язык и, словно собачонка, облизала ему лицо...

— Любишь меня? — спросила она.

— Очень.

— А как — очень?

— Вот так, — сказал Варью, стискивая девушку.

— Одну меня любишь?

— Ну да.

— Скажи: люблю тебя одну.

— Люблю тебя одну. А ты сама не чувствуешь?..

— Сейчас — чувствую. А уйдешь, опять буду реветь.

— Реветь не надо.

— Боюсь я, вдруг ты подцепишь кого-нибудь и не будешь меня любить. А может, ты меня совсем и не любишь... Я так хочу, чтобы ты любил меня,— все говорила и говорила Жожо, целуя его.

Варью отвечал на ее поцелуи и чувствовал, как в нем снова пробуждается желание. И тут ему без всякой видимой причины вспомнился осенний вечер и заросший травой откос железнодорожной насыпи, где он впервые овладел Жожо. Вспомнилась собственная неуверенность, близкие и дальние шумы и долгое сопротивление Жожо, прежде чем она сдалась и уступила ему. Вспомнилось, как в тот момент, когда они лежали в объятиях друг друга на куртке Варью, послышался шум приближающегося поезда. Жожо тогда испугалась, попыталась вырваться, но Варью не пустил ее. Он лишь сильнее сжал девушку.

— Не обращай внимания, — сказал он тогда.

— Смотрят же из окон.

— Ничего не видно, темно.

— Я не могу, когда смотрят. Пусти...

— Теперь уже поздно.

Колеса поезда застучали над их головами как раз в тот момент, когда они были на вершине наслаждения. Но Жожо тогда расплакалась, точь-в-точь как в этот вечер под пыльными акациями. Потом она уверяла, что поезд тут ни при чем, что она просто оплакивала свою утраченную невинность... Но Варью помнил, что злополучный тот поезд, международный экспресс, переведенный на окружную дорогу, как раз у них над головами начал замедлять ход. К счастью, он отъехал еще метров на пятьдесят и лишь тогда остановился. Видно, путь был занят. Варью тогда очень не хотелось уходить так быстро, но Жожо торопливо оделась и потом до самой «Семерки треф» плакала, не переставая. В «Семерке» они выпили горячего вина.

Немало прошло времени, пока Жожо вновь уступила Варью; произошло это уже в начале декабря на покрытой инеем скамейке на Часовенной улице...

— Помнишь, как тогда, у насыпи, было? — спросил Варью.

— Еще бы... Как раз поезд шел,— отозвалась девушка.

— Ну да, причем в самый неподходящий момент...

— Потому и было так здорово.

— Потому? Да ты же чуть не вскочила и не убежала.

— А ты меня не пустил. Вот оттого и было здорово.

— Жожо...

Девушка поцеловала Варью и снова тесно прижалась к нему.

— Точно... Разве непонятно? Мало того что я тогда в первый раз... так еще и на глазах у людей. Такое позорище... Из окон на нас смотрели — только мне как раз в ту минуту так стало хорошо, что я обо всем забыла. Только знала, что люблю тебя и что это самое главное.

— Никто и не смотрел.

— Смотрели. Я видела краем глаза. Женщина одна даже высунулась и крикнула что-то.

— Я не помню.

— Еще бы тебе помнить. Но я-то видела, это точно. И вообще — этот поезд...

— Случайно же так вышло.

— Может быть. Только с тех пор, чуть ты ко мне прикоснешься, я уже вижу тот поезд и освещенные окна в нем и заранее так странно себя чувствую, будто меня сейчас побьют...

— Жожо...

— Но это ничего, мне все равно хорошо, потому что я тебя люблю...

По радио передавали сонату Шопена. Варью и Жожо, погрузившись в какое-то сладкое забытье, все не могли насытиться друг другом. Варью чувствовал, что сегодня он постиг нечто очень важное, может быть, самое важное в жизни. Жожо снова плакала. Потом, окончательно успокоившись, они лежали, обняв друг друга, и слушали радио.

Раздался звонок. Потом повторился, уже настойчивее.

— Где-то звонят,— сказал Варью.

— Не обращай внимания.

Звонок еще раз повторился, резкий, нетерпеливый: затем забарабанили в дверь.

— Это к нам звонят.— Варью сел в постели.

— Который час? — спросила девушка.

Варью поднес часы к светящейся шкале радиоприемника.

— Половина десятого.

— Ничего не понимаю. Кто это может быть?

Теперь стучали в окно.

Варью не выдержал. Вскочив с постели, он торопливо начал одеваться.

— Иду! — крикнула с досадой Жожо и тоже поднялась, стала нервно собирать свою одежду. Накинула юбку, подошла к шкафу искать белье.

Окно уже звенело под ударами кулаков. Жожо махнула рукой на нижнее белье и, захлопнув шкаф, пошла открывать.

Варью, замерев, прислушивался к доносящимся снаружи звукам. Проскрежетал ключ в замке, донесся голос Шожо:

— Это ты? Дом разнесешь...

— Почему не открываешь, дочка?

— Я тебя после десяти ждала. Пока сидела, радио слушала...

— Трансформатор у нас полетел, всех в девять отпустили. И ночной смены не будет... Ну, дай же мне войти.

Варью окаменело стоял посреди комнаты, уже одетый... «Может, в окно выпрыгнуть?» — подумал он, но тут же отказался от этой мысли. Ему казалось, Жожо обязательно придумает что-нибудь, чтобы спасти положение. С веранды послышались шаги. Проскрипела кухонная дверь. Что-то бухнуло об пол: должно быть, хозяйственная сумка. И вот открылась дверь в комнату, щелкнул выключатель. В комнате вспыхнул яркий свет.

— Здравствуйте,—сказал Варью.— Хорошая сегодня программа по радио. Я, знаете ли, любитель... —Худощавая, маленькая женщина уставилась на смятую постель. Варью смог еще выдавить из себя:—...музыки...

Маленькая женщина развернулась и влепила затрещину стоящей позади нее дочери. Та упала. Варью шагнул вперед, пытаясь объяснить ситуацию.

— Не трогайте Жожо... Дело в том, что у нас с ней лады...

— Что-о?! — вне себя завопила женщина.

— У нас с ней... в общем, у нас с ней дело на мази...

— На мази?!

Жожо тем временем поднялась и робко пыталась ухватить мать за руку.

— Мама... мама... Он хочет сказать, что мы с ним ходим вместе...

— Что делаете? — переспросила женщина, бросив взгляд на тахту.

— Ходим...— ответила Жожо.

— С этим прохвостом?..

— Мама, послушай... он не прохвост, он даже по-английски умеет говорить... Ворон, скажи что-нибудь по-английски...

— I love you...

Худощавая усталая женщина обернулась и посмотрела на дочь.

— Что он говорит?

— Он говорит: не сердитесь, мадам...

— Как это — не сердитесь?! Мы тебя этому учили?! Мы с отцом двадцать пять лет работаем, спины не разгибая. Я подручной была у каменщиков, потом в школу записалась, потому что я всегда мечтала человеком стать. Выучилась на крановщицу. А вы — вы знаете, что это такое: восемь часов в день на мостовом кране работать, в литейной?.. Что вам работа?.. Вам работа... Для этого мы тебя растили?..

—Я тоже работаю, мама.

— Полтора года! А целых семнадцать лет я тебя кормила, ты... ты...

— Мама!

— Я в тридцать два года первый раз в театре была. В награду за хорошую работу! Так даже выход сама не могла найти. Я тогда плакала даже — а ты теперь...

— Мы потом вместе пойдем в театр. Я-то найду выход...

— Ах ты... ты... Ты еще смеешь меня учить!

Я работаю, а ты в это время хулиганов в мою постель таскаешь!

— В свою постель. Это моя постель, мама. Я ее ровно год как купила, на свою зарплату А Ворон не бездельник вовсе, а шофер.

— Могу себе представить...

— Точно. Он в «Волане» работает, как папа и я.

Маленькая женщина осеклась. Она уставилась на Варью, словно только что его увидела; дотом покачала головой.

— Такого шофера я еще не видела.

Варью был бы рад каким-нибудь образом очутиться на улице, но путь к отступлению был закрыт, да и жалко ему было Жожо; теперь она казалась ему куда более привлекательной, чем когда-либо раньше.

— Я в самом деле шофер,— сказал он.

— Тогда стыдитесь! Шофер, а влезает в порядочный дом, как... Вы знаете, сколько лет мы копили на этот дом?

— Пятнадцать. И еще двадцать лет надо ссуду выплачивать... Жожо сказала.

— Нахал!

— Мама...— снова заговорила Жожо,— не стоит так волноваться. Ничего такого не случилось.

— Ах, ты... Хочешь еще схлопотать?

— Серьезно, мама.

— Если отец узнает, он тебя убьет на месте. И этого тоже, — она ткнула большим пальцем в сторону Варью.

— Откуда он узнает? — спросила Жожо.

— Я ему скажу.

— Не скажешь, мама.

— Скажу. Такое я не буду скрывать.

— Я же знаю, мама, что не скажешь...

— Еще как скажу, вот увидишь. Пусть только домой приедет. Прямо в воротах и скажу. Я скрывать не буду... Работаешь, работаешь как лошадь, а тут...

— Мама, ты не забывай, что я уже совершеннолетняя. Голосовать имею право, зарабатываю сама, в КИСе состою, в профсоюзе...

— Кроликов ты накормила? — оборвала ее мать.

— Нет.

— Не накормила кроликов?!

— Нет.

— Вот! Отец — в Пакше, я — в литейной, в сорокаградусной жаре, газом дышу, а ты даже кроликов не можешь покормить. Все отцу расскажу!

Жожо повернулась к Варью:

— Знаешь, Ворон, с тех пор как брата в армию взяли, мне приходится кроликов кормить.

— Кролик — полезное животное,— сказал Варью, нервно переминаясь с ноги на ногу. Ему уже очень не терпелось уйти.

— Нет, я больше этого не выдержу,— сказала мать и ушла в кухню.

Слышно было, как она открывает шкаф и наливает себе палинки.

— Что теперь будет? — спросил Варью у девушки.

— Ничего. Иди спокойно домой.

— А если она отцу расскажет?..

— Не бойся, не расскажет... Даже хорошо, что ты с ней встретился.

— Почему хорошо?

— Чтобы ты видел, какая я... Какие мы. Я хочу, чтобы ты это увидел. Хочу, потому что люблю тебя. — Жожо подошла к парню, поцеловала его. Варью постепенно обретал присутствие духа. Он направился к выходу. Проходя мимо открытой двери в кухню, он остановился, смущенно сказал:

— Так я тогда... До свидания.

Мать Жожо поманила его пальцем:

— Зайдите-ка на минутку!

Варью вошел в кухню, за ним Жожо. Женщина взяла вторую стопку и налила Варью палинки. Они чокнулись. Когда стопки опустели, она тут же ополоснула их и убрала вместе с бутылкой в буфет.

— В самом деле шофер? — спросила она.

— Конечно, — сказал Варью. — И всегда был шофером.

— Хороша палинка, верно?

— Хороша. Правда, я больше сухой мартини со льдом люблю.

— Тоже, наверное, хорошая штука. А эта — домашняя... Отец сам варит. Вон у стены в пятилитровых банках сусло бродит. Два кило фруктов, две части воды и одна часть сахара. На змеевик отец бензинопровод от «Икаруса» достал. Пар вот так идет, по спирали, и здесь осаждается... Здорово?

— Хороший способ.

— Не хотите яичницу поесть?

— Не хочет он, — сказала Жожо и выразительно посмотрела на Варью. — Поблагодари за гостеприимство, Ворон!

— Очень вкусная была палинка. Большое спасибо. — Варью поклонился и боком вышел из кухни.

В воротах они с Жожо еще несколько минут целовались. Потом Варью спросил с тревогой:

— Вдруг она отцу скажет?

— Будь спокоен, — Жожо погладила его по плечу, — не скажет.

Варью медленно шагал по Черкесской улице. Ему снова встретилась старуха, с которой по дороге сюда здоровалась Жожо. Варью теперь тоже поздоровался с ней. Он шел и пытался привести в порядок свои мысли. Но ничего из этого не выходило, все оставалось запутанным и непонятным.

3

Варью мчал по шоссе № 10 в направлении Будапешта. В час дня он выехал из Дёра, к трем рассчитывал добраться до базы. К пяти он должен был быть в «Семерке треф», чтобы встретиться там с Йоцо.

Варью устал и был в плохом настроении. Ноги настолько онемели, что ему пришлось остановить «ЗИЛ», вылезти из кабины и несколько минут бегать вокруг, чтобы размяться. Потом он обнаружил подозрительные перебои в голосе «ЗИЛа», особенно на средних оборотах. Похоже, засорилась форсунка; но Варью не останавливался, все поддавая и поддавая газу. Местность за окном кабины быстро менялась: промелькнули и ушли назад Комаром, Кёнь, Алмашфюзитё. Когда он выехал на шоссе № 10, к Дунаалмашу, потом к Несмею, настроение у него немного улучшилось. В просветах меж аккуратными домиками, садами мелькал время от времени Дунай. На пригорке белела церковь. Вдоль улиц шли девушки в красных платьях и старухи в черных юбках и платках. Мужчин не было видно: они где-то занимались своими делами. Варью подумалось почему-то, что в этих придунайских селах, вероятно, живут хорошие, работящие люди. Дорога вырвалась к самой реке, и сквозь заросли ивняка временами виден был противоположный, чехословацкий берег со сторожевыми башнями и постройками.

День был жаркий и душный; парило. На горизонте, пока неподвижные, громоздились пухлые белые облака. Следовало ждать дождя или даже грозы. Ветер, а с ним ливень могли явиться в любую минуту; могли, впрочем, и задержаться на несколько дней. Лицо, руки у Иштвана Варью были мокры от пота. Он то и дело вытирал руль чистой ветошью, чтобы не скользили пальцы, и заодно промокал ветошью лоб: скатывающиеся капли пота щипали глаза. Трудно было дышать; в глазах от усталости плавали искры. Проехав Шюттё, он закурил, но и дым, синеватой легкой струей пляшущий по кабине и вылетающий в окно, не приносил привычного, облегчения. Варью все гнал и гнал «ЗИЛ», чтобы к пяти быть в «Семерке треф»; но чем ближе подъезжал к Будапешту, тем тяжелее становилось у него на душе. Когда, проезжая Лабатлан, Варью заметил на листьях придорожных деревьев едкую пыль цементного завода, ему вдруг вспомнилась мать Жожо; она представилась ему стоящей с растерянным видом посреди кухни, с пустым стаканчиком из-под палинки в руке. Она стояла и ждала чего-то, глядя на Варью, «А если старая все-таки капнула мужу? Что скажет папаша Дёрке? Поднимет шум или проглотит? »

Иштвану Варью эта история долго не давала покоя. Лишь во вторник вечером, на берегу Дуная в Бае, после второй кружки пива, щемящая тревога в груди ослабла, отошла куда-то. А после третьей кружки Варью помнил уже только гладкую кожу, девичье тело Жожо, ее лицо. Варью сидел, глядя на ленивую, черную воду старицы, и воспоминания о счастливых часах субботнего вечера постепенно завладевали им. Милое, залитое слезами лицо Жожо стояло перед ним и на следующий день; но по мере того, как уходили под колеса «ЗИЛа» километры и свинцовая усталость в ногах постепенно расплывалась по телу, дурманя голову, образ Жожо бледнел и отдалялся. В четверг ему вспомнилась светловолосая девчонка с полными губами, которую он подвез до Пакша, и целые полдня он раздумывал, зачем ей понадобилось в Боглар, если сначала она собиралась в Печ? Почему она не поймала машину, идущую в Печ? На шоссе № 6 полным-полно печских машин. И вообще — чего она потеряла в Богларе? Есть там вообще что-нибудь, кроме той часовни?.. К пятнице Варью слишком устал, чтобы думать о девушках. Осоловело глядя на дорогу, он курил одну сигарету за другой да слушал магнитофон. Уже к обеду была выполнена недельная норма — две тысячи километров, и дальше Варью думал лишь о том, как бы добраться до подушки... В субботу утром, взглянув на свои сокровища, Варью сразу вспомнил про Йоцо. Он взял марсельскую открытку, заново перечитал текст: «Просьбу выполнил. 6 июля в 5 ч. буду в «Семерке треф». Йоцо». Открытка будто окрылила Варью: он стал торопить с погрузкой, с оформлением бумаг; В половине второго он уже катил по шоссе № 1. Он был доволен собой. Однако усталость постепенно вновь взяла верх. Уже у поворота на Гёню у него опять стали неметь ноги, а после Комарома пришлось остановить машину...

Среди сомлевших от жары садов Варью мчался к Будапешту. «Еще час, и я. на базе, — думал он. — Машины подходят одна за другой... У ворот, перед гаражами, в душе — везде шоферы, не протолкнуться... » Пришлось снизить скорость: дорога пересекала деревню. Варью с неприязнью взглянул на серые от пыли дома Нергешуйфалу; потом, чтобы не давать волю досаде, потянулся к фотографиям на ветровом стекле, вытащил из-под прокладки карточку Жожо.

Посмотрел на нее, повертел в руках и поставил на место. Снова, как в Бае, на берегу Дуная, возникло перед ним милое, мокрое лицо Жожо. Он нажал клавишу магнитофона, и в тесной кабине грузовика ансамбль «Середина пути» запел «Соли, Соли». Варью растерянно смотрел на фотографии кёбаньских девчонок: что-то тут было не так, а что — он сам не мог понять. Когда ансамбль исполнил ему две другие песни Стотта и Капуано, «Колдунью» и «Королеву пчел», он вытащил из-за прокладки карточки Мари и Цицы.

— Вот так,— сказал он вслух; но тут последовали «Слезы паяца» со Смоки Робинсоном, снова ввергнув его в сомнения. Он поставил на прежнее место фото Цицы, потом, когда шоссе возле Тата ушло от Дуная, водворил туда же и Мари. Ему вспомнилось, как однажды он спас Цицу из воды. Это было давно, еще в те времена, когда они, ребята и девчонки, в особо знойные летние дни бегали купаться на пруд к кирпичному заводу. Цица совсем не умела плавать — и как-то, прыгая и брызгаясь с подружками, незаметно оказалась далеко от берега и вдруг погрузилась в воду. Наступила тишина. Именно эта неестественная тишина и заставила Варью поднять голову. Он хорошо помнит, что лежал тогда на голом, глинистом берегу и почти засыпал, разморенный жарой. Внезапная тишина встревожила его. Он взглянул на пруд и увидел, как голова Цицы, появившись, опять исчезла под водой. Не мешкая, Варью бросился в воду и принялся нырять, отыскивая Цицу. Ей тогда было лет четырнадцать. Он быстро нашел ее, вытащил, безжизненную, обвисшую, на берег. Девушка не шевелилась. Тогда он поднял ее за ноги, будто мешок, и вылил из нее воду. А когда опустил, она мало-помалу пришла в себя. Остальные плотным кольцом сгрудились вокруг. Цица поднялась, огляделась растерянно, и вдруг ее стало рвать водой. «Ничего себе трюк»,— сказала Мари; никто не понял, что она имеет в виду. Потом они сидели все вместе на голой желтой глине, и Цица при всех поцеловала его. Варью хорошо помнит этот поцелуй. Губы у Цицы были мягкие, податливые, но от них пахло рвотой, и его передернуло. И все-таки у Варью осталось такое чувство, будто их с Цицей после этого случая что-то крепко-накрепко связало и, что бы между ними ни произошло в дальнейшем, все будет естественным...

Снова переведя взгляд с дороги на фотографии, Варью нашел, что три эти кёбаньские девушки ну просто никак не могут находиться вместе. Прежде — другое дело: прежде они означали для него нечто единое. Дом, привычный с детства район, юность, любовь. И означали не каждая в отдельности, а лишь вместе, словно вовсе не о трех, а об одной-единственной девушке шла речь. Об одной девчонке, которая зато во всех отношениях первый сорт. Ведь Мари, Цица и Жожо в самом деле были девушки что надо... Варью вспомнил, что Мари и Цицу он знает по меньшей мере лет десять, а Жожо — лишь с тех пор, как работает на «Волане». Но не только в этом было дело: Жожо в чем-то была совсем иная, чем они. В чем? Некоторое время он размышлял над этим и ничего, не смог придумать. И все-таки наклонился и разделил карточки: Цицу поставил рядом с Мари, а Жожо отодвинул от них подальше. Разглядывая эту новую комбинацию, Варью вспомнил светловолосую попутчицу и пожалел, что не попросил у нее фотокарточку. Наверное, он поместил бы ее рядом с карточкой Жожо. Но, доехав до поворота на Токод, он уже был совершенно уверен, что вместе их нельзя было бы поместить. Светловолосая гораздо лучше смотрелась бы рядом с Мари и Цицей... Варью снова и снова поглядывал в раздумье на фотографии и где-то возле Дорога уже твердо знал, что такой вариант его тоже не устраивает. Фото светловолосой стояло бы где-нибудь отдельно, далеко от карточек кёбаньских девчонок...

На тихом ходу Варью ехал через Леаньвар. На ленте Трини Лопес как раз исполнял «Может быть» Фарреса, когда Варью почувствовал, что передняя часть «ЗИЛа» начинает крениться вправо. Могло показаться, что правое колесо просто-напросто попало в канавку или что край шоссе сантиметров на тридцать ниже, чем середина. Варью повернул руль влево; машина начала подпрыгивать, трястись. Тогда он все понял. Поставив «ЗИЛ» на обочину, он включил мотор и долго сидел, глядя невидящими глазами на пыльную дорогу и на весь этот постылый свет. Ему было стыдно и горько: ведь он превратился, что называется, в шофера с дубовым задом. Раньше он всегда моментально чувствовал — чувствовал именно этой частью тела,— если машина начинала садиться на колесо. И мог точно определить, на каком колесе спустила камера. Но сейчас он слишком устал. В памяти у него на секунду всплыл аэродром, где он в наземной команде отбывал свои армейские годы. Он хорошо помнил клуб, где весь личный состав части, бывало, весело ржал над пилотами-неудачниками, пилотами с дубовым задом, которые грохали самолет о бетон взлетной полосы, потому что не способны были чувствовать задницей, когда самолет отрывается от земли и когда он касается колесами дорожки. А такие вещи нельзя не чувствовать. У настоящего пилота задница — что твой сейсмограф. Как у настоящего шофера, который чувствует под собой машину, чувствует дорогу...

Иштван Варью долго сидел, глядя перед собой, не в силах двинуться; а когда откинулся наконец назад, то обнаружил, что Гиммик, пятый персонаж с цветной рекламы «Кэмела», смотрит на него с явным осуждением. Во всяком случае, в глазах его сквозило неодобрение, даже издевка. Словно у него сложилось очень нелестное мнение о Варью и о шоферах вообще: жирный подбородок Гиммика подрагивал, большой палец был элегантно засунут за подтяжки. Лицо его определенно выражало презрительную иронию. А красная гвоздика в петлице придавала ему просто-таки вызывающий вид. Все это возмутило Варью до глубины души: такого от Гиммика он не ожидал. Ну, еще Моэ Ментум, импотент, скорчил бы такую физиономию... Но Гиммик!.. Подумать только: какой-то паршивый официантишка с животиком... к тому же еще двоеженец и любитель извращений. Нет, у него решительно никаких оснований не было смотреть на шоферов сверху вниз... Варью взглянул на мясистую руку Гиммика: на пальце у того блестело золотое кольцо с настоящим бриллиантом... Нет, Варью определенно не понимал этого официанта. Он окинул взглядом остальных — все вели себя вполне благопристойно, даже Дейус; Варью почему-то всегда казалось, что с негром у него рано или поздно обязательно появятся разногласия... Словом, в неприятной этой ситуации один только Гиммик, официант-двоеженец, смотрел на Варью, причем смотрел с явным осуждением и даже со злорадством. Впрочем, выключая магнитофон, Варью заметил, что кенгуру тоже косит на него черным блестящим глазом. Взгляд кенгуру трудно было квалифицировать однозначно. Одно ясно: насмешки, осуждения в нем не было; не было, правда, и сочувствия. Он просто смотрел, вот и все. Кроме него да еще Гиммика, никто из поступающих в школу кенгуру не обращал на Варью ни малейшего внимания...

Варью наконец вылез из машины и принялся , менять колесо. У него едва хватило сил отвернуть гайки на диске. Он даже решил, что, раз уж так случилось, заодно и смажет их, прежде чем ставить на место. Но ничего из этого не вышло. Время летело стремительно, и когда он взглянул на часы, то до встречи оставалось меньше часа. А еще предстояло добраться до базы, сдать машину и потом сломя голову лететь до улицы Шандора Кёрёши-Чомы. Ставя новое колесо, он сорвал резьбу на одной гайке; держалась она разве что на соплях. Другой не было. «Ладно,— подумал он,— до базы доберусь, а там пусть слесаря...» Он опустил машину, убрал домкрат — и лишь тогда увидел, что в новом колесе не хватает давления. Пришлось повозиться с клапаном, колпачком. Добавив в камеру одну атмосферу, он наконец поехал дальше.

Пока Варью менял колесо, с него семь потов сошло. Майка липла к спине, да и джинсы были хоть выжимай. Он уже почти не думал о Йоцо, но все-таки гнал машину, чтоб поскорее добраться до базы.

Когда Варью вошел в «Семерку треф», часы показывали десять минут шестого. Он осмотрел зал — Йоцо не было видно. Тогда он уселся в свободный бокс, с беспокойством поглядывая на входную дверь. Когда к столику подошел официант, Варью выжидательно взглянул ему в лицо, надеясь, что у того есть для него какое-то известие.

— Что принести? — спросил официант.

— Пива. Похолоднее,— сказал Варью; потом поднял руку, чтобы остановить повернувшегося было уходить официанта.— Меня никто не искал?

Официант оглядел Варью, его пропотевшую, грязную майку, длинные, слипшиеся волосы, худое, бледное лицо и отрицательно покачал головой. Варью все не хотел успокаиваться, боясь, что опоздал.

— Не приходил тут шофер один, такой, знаете, невысокий, с короткой стрижкой... Смуглый... На заграничных рейсах работает...

Официант заулыбался.

— На заграничных рейсах? Йоцо, что ли?

— Вот-вот, Йоцо...

— Нет, еще не приходил. Если подумать, так я его давно не видел, добрые три недели...

— Сегодня будет. Тащите пива.

Иштван Варью с облегчением вздохнул. Откинувшись к стенке, бегло оглядел посетителей. И пришел к выводу, что хоть и по разным статьям, но лет на двадцать в общем и целом их за глаза можно было бы упечь. Даже без всякого расследования. Расследование только дело бы испортило: вместо двадцати вышло б все тридцать, если не пятьдесят.

Официант принес пиво; Варью потрогал бутылку: она была холодной. Наполнив стакан, он с наслаждением, не спеша, стал тянуть свежий, горьковатый, бьющий в нос напиток. Пиво лилось в пересохшее горло, как дождь на истомленную зноем землю; язык вновь обретал способность различать вкусы, из тела уходила тупая, вяжущая мышцы усталость. Варью положил перед собой марсельскую открытку, медленно, чуть ли не по слогам, перечитал текст, потом перевернул открытку другой стороной. И тут с удивлением обнаружил, что до сих пор даже не разглядел толком эту сторону. А посмотреть там было на что. Открытка изображала казино в Монте-Карло, игорный зал. На переднем плане находилась рулетка. По традиционному зеленому сукну, разделенному на клетки, шли рядами числа, а поверху желтыми, синими, красными столбиками и горками лежало много-много жетонов. Самое интересное заключалось в том, что стол с рулеткой окружали не люди, а собаки — породистые, ухоженные, в пиджаках и белых рубашках, при галстуках. По всем признакам ставки были немалые. Крупье, флегматичный боксер, как раз собирался привести в движение колесо, но задержался, так как в последний момент один легавый кобель, нагнувшись над столом, принялся выставлять столбик жетонов на 7 номер. Воспользовавшись задержкой, еще две собаки на дальнем конце стола, бульдог и доберман-пинчер, тоже поспешно выставили свои жетоны. Странная была это компания. У легавого пса на голове красовалась белая шляпа с широкими полями, какие носят на курортах; в пасти дымилась громадная гаванна, в левой лапе зажата была пачка зеленых банкнот — долларов. В покрое его пиджака было что-то от военного мундира, он напоминал тиковые сюртуки, какие любят носить отставные генералы. На отвороте пиджака поблескивал орден; из левого кармана тоже торчали доллары. Доберман-пинчер на конце стола был в пиджаке горчичного цвета, с легким цветным шарфиком на шее, сосед же его, бульдог, от волнения даже пиджак снял, оставшись в рубашке в красно-белую полоску; он, конечно, тоже курил сигару.

Варью расхохотался. Бульдог еле доставал до стола, но в азарте чуть ли не целиком влез на зеленое сукно с жетонами. На уголке стояло несколько пустых рюмок и пепельница. Остальные игроки уже разместили свои ставки и теперь ждали. Рядом с крупье возвышался крупный дог в коричневом пиджаке, надетом на белую рубашку со спортивным зеленым галстуком. За догом виднелись и другие собаки, но со спины: они обступили другую рулетку. На угол стола с жеманным видом опиралась барышня-пудель, с ней была компаньонка — спаниель в платочке. Возле другого угла в ажиотаже сучил лапами фокстерьер; высунув язык, он не отрывал глаз от жетонов. За фокстерьером виднелся еще один спаниель; на заднем плане пудель в белом переднике разносил виски на подносе, но немецкая овчарка, перед которой он остановился, не обращала на него ни малейшего внимания, с пониманием дела следя поверх голов за игрой. Немецкая овчарка тоже была в сюртуке военного покроя, с французским орденом Почетного легиона в петлице. Варью заметил еще одну фигуру — длинноухую барышню-легавую: она была единственной из сгрудившихся вокруг стола собак, кто, казалось, не интересовался зеленым полем и ставками. Сидя на задних лапах, она смотрела прямо перед собой, глаза ее выражали отчаяние и безнадежность. На ней была цветастая юбка на застежке и ни одного украшения. Варью подумал, что это, должно быть, жена или невеста того легавого кобеля, что с таким важным видом курит сигару и размахивает пачкой долларов. Наверное, кобель, войдя в раж и все удваивая ставку, как раз в этот момент проигрывает состояние несчастной, доверившейся ему девушки... Варью стукнул кулаком по столу и громко расхохотался. У него даже слезы на глазах выступили от смеха. Он огляделся вокруг, налил еще полстакана пива, выпил, потом снова поставил локти на стол и продолжал рассматривать открытку. Он заметил, что числа на зеленом поле возрастают по часовой стрелке из ряда в ряд. Рядом с цифрами он обнаружил на столе название и эмблему фирмы, которая сделала рулетку, но прочесть смог только начальные буквы. Потом взгляд его перешел на собак, и он снова засмеялся. И в этот момент услышал возле себя приглушенный голос:

— Спокойно! Полиция! Вы арестованы по подозрению в перекупке краденого. Встаньте и следуйте за мной, не поднимая шума!

Иштван Варью вздрогнул, смех замер у него на губах; он медленно, непонимающе поднял глаза. Перед ним стоял Йоцо, смуглый до черноты, светящийся здоровьем. На нем был свежий полотняный пиджак голубого цвета и белые брюки. Белки глаз маслянисто, загадочно поблескивали, в углу рта пряталась улыбка. Несколько мгновений он еще сохранял серьезность, потом весело расхохотался.

— Вот твой заказ, парень,— и бросил на скамью рядом с Варью куртку.

— Привет, Йоцо! Приехал?

— Нет, остался в Марселе. Сижу в Средиземном море, жду тебя. А ты не приходишь: расселся в «Семерке треф» и дуешь пиво.

Подошел официант:

— Хелло, Йоцо! Что тебе принести?

— Пива давай. Холодного, кёбаньского, с пеной,— ответил, улыбаясь, Йоцо; улыбка открыла его крепкие белые зубы и даже на миг лиловую полоску десен над зубами. Он напоминал: добродушного, но, в общем-то, довольно опасного хищника.

Принеся пиво, официант нагнулся к Йоцо и тихо спросил что-то у него. Тот отрицательно покачал головой. Официант ушел.

— С приездом тебя,—сказал Варью, высоко поднимая стакан. Выпили; Йоцо с наслаждением смаковал холодное пиво, потом улыбнулся Варью.

— Как съездил, Йоцо?

— Хорошо... В этот раз совсем хорошо... Когда Геную миновал, хотел было свернуть на новую автостраду, да уж очень много запросили. Так что поехал по старому шоссе, по берегу моря до самой Ниццы. Блеск! За Савоной, где шоссе делает поворот, все Средиземное море тебе открывается. Будто и не в «вольво» сидишь, а стоишь на капитанском мостике. Ну, потом, конечно, дорога ушла от берега.

— Классно, должно быть...

— Удачный был рейс. Мотор ни разу не подвел, холодильная установка работала как часы, и даже представители фирм не пытались объегорить на каждом шагу. Разомлели, видно, от жары. Жара стояла зверская, солнце такое, что голова кружилась...

Варью взял куртку, пощупал ее, рассмотрел со всех сторон. Сшита была она из мягкой черной кожи, с прочной двойной строчкой из красных ниток, с красной же парусиновой подкладкой. Блестящие никелированные пуговицы украшали борта и карманы. На левом плече нашит был яркий прямоугольник с эмблемой: черная птица с мощно распахнутыми крыльями на фоне сине-красных полос. Под эмблемой — черные буквы: М. Q. Viceroy.

— Ну, как? — спросил Йоцо и помахал официанту: мол, еще пива.

— Такую я и хотел. Сколько с меня?

— Семь.

Варью положил куртку, вытащил из заднего кармана джинсов смятые деньги и отсчитал семь сотенных.

— Не мало? — спросил он.

— Для приятеля...— сказал Йоцо.

Официант принес бутылки. Составил их, обмахнул тряпкой стол, наполнил стаканы.

— Тащи и себе стакан,— сказал ему Йоцо.

Официант взял чистый стакан с соседнего столика, налил себе пива.

— Твое здоровье, Йоцо,— сказал он; они выпили.

— Хорошее пиво,— покивал головой Йоцо.

— Как съездил? — поинтересовался официант.

— Хорошо, на этот раз очень хорошо съездил. Никаких неприятностей.

— Море видел?

— Все время по берегу ехал, от Генуи до Марселя.

— Какое оно, море?

— Синее. Кое-где, конечно, грязное: от нефти. Но вообще там следят, чтобы вода чистая была: миллионеры туда ездят загорать. Куда ни посмотришь, везде яхты, парусники, водные лыжи. Машины у них стоят прямо на пляже, у линии прилива.

— Тебе не хотелось остановиться, искупаться?

— Нет. Я же на работе был. А когда сдал товар в Марселе, тут уж, конечно, искупался. Правда, там, где я купался, миллионеров что-то не видать было.

— А кто там был?

— Французы там были. Официанты, докеры, матросы, проститутки и домохозяйки. Ели мы устриц, запивали красным вином. Со мной двое работяг было, со складов. Грузчики. Хорошие ребята.

— Ты, кстати, есть не хочешь, Йоцо? Я бы тебе соорудил что-нибудь классное.

— Пожевать можно... Бифштекс по-татарски есть?

— Сколько тебе принести?

— Тащи две порции да побольше поджаренного хлеба. Да еще пива не забудь.

Иштван Варью в это время старательно листал свой англо-венгерский словарь. Вдруг его лицо посветлело.

— Заместитель короля,— сказал он с радостным видом.

— Ты о чем? — спросил его Йоцо.

— Вицеруа значит «заместитель короля».

— Ясное дело,— сказал Йоцо.— Как, например, вице-президент.

— Только вот «М. Q.» не знаю, что такое...

— Какой-то яхт-клуб, что ли... А может, клуб пилотов-спортсменов. Эти куртки для какого-то клуба были заказаны.

— А ты где достал?

— В порту. При погрузке один-два ящика обязательно сломаются. Приходится товар заново упаковывать. Вот и случается, что кое-что забудут упаковать... Ну, пока то, се, пока эта вещь попадет в торговый оборот, никто уже не знает, где она сделана и для кого. Может, эти куртки как раз в Англию шли, там много всяких клубов. Говорят, у каждого англичанина есть какой-нибудь свой клуб.

Варью захлопнул английский словарь и вопросительно посмотрел на Йоцо:

— Ну, а вообще что?..

— Вообще? Вообще ничего, а посредине оранжевая дырка.

— Ты обещал поговорить с начальником...

— Поговорил. Замолвил за тебя словечко старику Каресу.

— Это кто?

— Начальник над шоферами.

— А он?.. Что он?

— Боится, не собрался ли ты лыжи навострить.

— Ты ему сказал, что я из Кёбани?

— Сказал. Я думаю, тут, в общем, дело не в этом: просто набора нет. Первоклассных шоферов у нас и так полно.

— Когда-то будет же набор...

— Будет... Каждый год набирают. Но ты не надейся, что именно тебя возьмут в первую очередь.

— А если б ты начальнику еще раз напомнил...

— Напомню, Ворон... Только ты все же сначала посмотри на себя в зеркало.

— Волосы?

— А... Кого сейчас волнуют твои волосы... Шоферишь ты недавно, вот в чем дело. А к нам берут ребят с солидным стажем, которые этот стаж не на пятитонках, набрали., а на больших, камионах или на автобусах. Тут требуется высокая квалификация, а кроме того, ещё политическая надежность и кое-какое знание языка.

— Видишь этот словарь, Йоцо?

— Вижу. Английский.

— Хочешь, скажу что-нибудь по-английски?

— Лучше, пожалуй, не надо.

— Почему? Не сечешь английский?

— Английский у нас меньше всего нужен, если бы ты немецкий учил или итальянский, французский. Ну, или русский...

— Знаешь, как мне английский нравится. И список шлягеров по-английски ведут.

— Что? Какой список? — Йоцо, непонимающе моргая, смотрел на Варью.

— Шлягеров.

— Н-да... Короче говоря, просись на большую машину и по возможности обходись без аварий. С авариями и надеяться нечего...

— Спасибо, Йоцо, я попробую. А всё-таки, если что услышишь, дай знатъ.

— Ладно,— ответил Йоцо, и взяв стакан, допил свое пиво.

Варью не пил — он смотрел на Йоцо, словно ожидая еще чего-то. Ободряющего слова, какой-то обнадеживающей новости, которую Йоцо забыл сообщить и теперь, под действием пива, вдруг вспомнит. Но тот помалкивал. Варью, чтобы не уходить от интересной темы, торопливо спросил:

— Как твой «вольно»?

— Спасибо, ничего.

— Не подводит тебя?

— Он у меня послушный.

— Наверно, «вольво» вести — одно удовольствие?

— Это точно. За рулем себя чувствуешь, как бог.