Кенгуру

Взгляд старой женщины оторвался от ниши. Она посмотрела на Балога: посмеет ли спорить. Тот, промолчав, лишь чокнулся с Варью и выпил.

Позже, когда Варью с хмельной, тяжелой головой брел к общежитию, ему захотелось спуститься к Дунаю. Спотыкаясь в темноте, пришел он на берег. Внизу плескались о днища плоскодонок легкие волны. Ночь была темной, едва-едва брезжил в небе слабый свет. У рыбацкого баркаса, стоявшего под самым берегом, Варью вспомнилась светловолосая девчонка с загорелыми ногами, которую он в последний раз видел именно здесь. «Где она сейчас?»— думал он. Но девушку ему не удалось представить; даже лицо ее стерлось в памяти. Только в груди осталось какое-то неясное щемление. Он повернулся спиной к шоссе и долго смотрел на Дунай. Необъятная тишина, тишина четырех стран, плыла в ночи вниз по течению, чтобы где-нибудь к утру достичь моря. И в самом центре этой тишины покачивалась лодка Сатника...

6

— Карр... Карр... Карр...— хором закаркали кёбаньские парни и девчонки, когда в субботу в пять часов вечера Иштван Варью появился на террасе «Мотылька». Днем над городом прошла гроза; кое-где и в четыре еще громыхало. На террасе стояли лужи, но столы уже были насухо вытерты. Так как неясно было, ушла гроза совсем или набирается сил для нового приступа,— скатертей на столах не было. Однако никого это не смущало. Компания за сдвинутыми столиками была нынче в приподнятом настроении.

— Понимаешь, из-за грозы пришлось нам внутри спрятаться...— объяснял Варью ситуацию один из парней с пивоварни.

— ...и выпить,— добавила Пётике.

— Что же ты пила? — спросил Варью, опираясь на спинку стула.

— Не знаю. Тетя Манци чего-то там намешала.

— Сколько раз молния сверкала, столько мы пили,— похвасталась Цица.

— Оно и видно.

— Сегодня третье, Ворон... Забыл, что ли? — вмешался в разговор фармацевт.

— Ну и что?

— Иштванов день. У парней сложилось такое мнение, что ты сегодня поставишь ящик пива.

— Двадцатого поставлю. Я свои именины буду справлять вместе с королем.

— С королем?..

— Ну да, с Иштваном.

Фармацевт со смехом обернулся к остальным.

— Неплохо... Слыхали: теперь Ворон и святой Иштван будут вместе именины справлять... По-моему, они, в общем, правы...

За столом поднялся хохот. Варью повернулся к столу плечом, чтобы было видно эмблему на рукаве.

— Читайте. Что это значит по-английски? Viceroy... Значит вице-король. Вот и думайте. Раз вице-король, то именины двадцатого.

Жожо с другой стороны стола махнула Варью рукой:

— Иди сюда, Ворон, я для тебя стул держу.

— Потом...

— Я что-то сказать тебе хочу.

— Сейчас вернусь,— сказал Варью, уходя к стойке.

Молодежь, набившаяся из-за дождя во внутреннее помещение кафе, во всю терзала музыкальный автомат. Многие даже не заметили, что дождь давно кончился. Ребята и девчонки танцевали шейк, а точнее, тряслись под музыку между стойкой и автоматом. Тряслись и смотрели на Аги из прачечной, которая, обнявшись со своим парнем, забыв о музыке, времени, обо всем на свете, извивалась в каком-то сонном экстазе. Время от времени кто-нибудь натыкался на край биллиарда, даже не замечая этого.

— Привет, тетя Манци,— сказал Варью, садясь на высокий табурет у стойки.

— Как живешь, Ворон? Трудная была неделя?

— Спасибо, тетя Манци, терпимо было.

— Что будешь пить?

— Сухой мартини со льдом. Какие новости, тетя Манци?

— Никаких, сынок. Все по-старому.

Варью смотрел, как она взбивает коктейль, бросает туда лед.

— Ольга не писала?

— Нет. С тех пор никаких известий. Ох, чуть не забыла, тут тебе что-то есть.— И тетя Манци вытащила из ящика свернутую бумажную салфетку, отдала ее Варью.— Йоцо просил это тебе передать. Вчера вечером он был здесь; выпил рюмку и ушел. Сегодня у него рейс.

Варью развернул салфетку. «Я снова говорил с начальником,— писал Йоцо.— В сентябре возьмут двух помощников шоферов. В Германии была авария. Привет, Йоцо». Варью свернул салфетку, сунул ее в карман. Медленно, смакуя, выпил мартини, искоса поглядывая на террасу и на ребят, танцующих у музыкального автомата. Жожо махала ему с террасы. Он положил на стойку деньги и вышел. Жожо посадила его рядом с собой.

— Так здорово, Ворон, что мы опять вместе!

— Здорово...

Цица, сидящая рядом с фармацевтом, следила за каждым их движением. Когда Иштван Варью поднял глаза, она тут же крикнула ему через стол:

— Слушай, Ворон, а что стало с той блондинкой, из-за которой ты в кенгуру превратился?

— Ничего не стало. Исчезла.

Жожо грохнула о стол донышком пивной бутылки и крикнула:

— Никакой он не кенгуру!

Цица пожимала плечом и хихикала.

— Он сам сказал, что в кенгуру превратился. Я-то тут при чем?

Варью отобрал у Жожо бутылку и медленно выпил из нее пиво.

— Правда ведь ты не кенгуру? — спросила Жожо.

— Нет, я кенгуру.

— Если ты меня любишь, ты не будешь кенгуру.

— Возьми-ка вот деньги и принеси два мартини. Выпью еще стакан и, может, обращусь обратно в ворона.

— И тогда будешь меня любить?

— Я и сейчас тебя люблю, только осталось во мне немного от кенгуру... Это, знаешь, вроде того... ну, если бы, скажем, человек собрался ехать в Ниццу посмотреть море и уже совсем к этой мысли привык — и вдруг вместо этого приезжает в Хортобадь, к рыбопитомникам.

— Почему к рыбопитомникам?

— Да так... Слушай, чем позже ты притащишь мартини, тем дольше я останусь кенгуру.

Жожо ушла к стойке и вскоре вернулась с двумя мартини. Они чокнулись, выпили. Жожо отпила из своего стакана глоток-другой и потом ловко подставила его Варью. Тот выпил и второй стакан, затем достал из кармана свернутую салфетку, внимательно прочел записку Йоцо. Жожо распирало от любопытства, она попыталась заглянуть в записку, но без особого успеха.

— Что это у тебя? — спросила она наконец.

— Письмо.

— От девки какой-нибудь?

— Да не от девки. Йоцо мне сообщает одну важную вещь.

— Йоцо? Не смеши меня. Йоцо пишет письма на салфетках?

— А что такого?

— Тогда покажи.

— Не покажу.

— Значит, от девки. Опять нашел кого-то...

— Жожо!..

За столом стало тихо, все смотрели на Варью и Жожо. Жожо встала и ушла к стойке.

Цица навалилась на стол и меж бутылок шепнула Варью:

— Ужасно, что ты все еще кенгуру... Когда это у тебя пройдет, скажи. Я...

— Скажу,— прервал ее Варью, искоса поглядывая на стойку. Он видел, как Жожо разговаривает о чем-то с тетей Манци, потом берет еще два мартини и выходит на террасу.

— Твое счастье. Действительно от Йоцо,— сказала Жожо, садясь к столу.

— Почему бы нам не пойти куда-нибудь? — повернулся к ней Варью.

— Выпьем и пойдем, пока снова дождь не начался.

— Не начнется. Вон уже луна вышла над Ферихедем.

— Гремит где-то.

— А. Это в Будаэрше или еще дальше.— Варью поднял стакан.

Выпили. Жожо поверх стакана пыталась заглянуть парню в глаза, но ничего у нее не получалось. Варью и был, и словно не был здесь. Жожо стало грустно. Оставалось надеяться только на мартини, она осторожно подменила пустой стакан Варью своим, едва отпитым. Варью в это время через стол делал внушение Пётике:

— Йоцо рассказывал, ты в последнее время захаживаешь к ним...

— Ну, предположим.

— Кончится тем, что мне придется тебя наказать.

— За что, Ворон?

— За длинный язык.

— И ты меня накажешь?

— Накажу. А как — еще придумаю.

— Ой, как интересно! Обязательно скажи, когда будешь наказывать,— захихикала Пётике.

Варью только рукой махнул. Медленно поднеся к губам мартини, он собрался было выпить, но тут сообразил: ведь он только что опустошил свой стакан, а тот снова полон. Он посмотрел на Жожо. Та как раз угрожающе меряла взглядом Пётике. Варью понял, что дело пахнет керосином, и сунул стакан в руку Жожо.

— Выпей-ка это, милая.

— Ворон...

— Выпей!

Жожо выпила и сразу поднялась.

— Пойдем отсюда, Ворон.

На террасе «Мотылька» загремел хор:

— Карр... Карр... Карр... Карр...

Варью, уходя, величественно сделал ручкой. Вообще он держался сегодня как какой-нибудь министр или президент, плененный неприятелем. Жожо это ужасно раздражало.

— Дай-ка мне ту салфетку,— сказала она на улице.

— Которую Йоцо оставил?

— Я только прочту.

— Не дам. И вообще Йоцо не пишет писем на салфетках.

— Значит, девка написала?

— Ты же спрашивала у тети Манци. Даже ей не веришь?

— Не верю. Она тебя покрывает. Ты каждую субботу у нее два мартини пьешь. Вот она и не выдает мне твоих девок.

— Жожо... Тетя Манци — порядочная женщина.

— Конечно. Только ты у нее любимчик. Она тебе все прощает.

— Ничего такого не замечал.

— Варью, дай мне салфетку... Я прочесть хочу.

— Не дам. Из-за твоей настырности. А мог бы дать... Никаких секретов там нету, только хорошая весть. Но все равно не дам...

— Значит, ты не любишь меня.

— Ты знаешь, пожалуй, и в самом деле не люблю.

— Врешь! Я уверена, что любишь. Зачем ты со мной пошел, если не любишь?

— Ах ты злючка! — Варью схватил девушку за плечи, притянул к себе.

Они долго целовались в тени раскидистой акации. С листьев падали капли, текли за ворот, но они этого даже не замечали. Через тонкую ткань Варью ощущал тепло девичьего тела, взволнованное биение ее сердца; его захлестнула горячая волна желания.

Когда они двинулись наконец дальше, Варью вытащил из кармана свернутую салфетку и протянул ее Жожо.

— На, читай. Йоцо хорошую весть мне сообщил. Это — главное. А остальное — ерунда.

— Ерунда?

— Прочти, что пишет Йоцо, тогда поймешь.

— Не буду я читать. Не хочу копаться в твоих делах. Если ты говоришь, что это от Йоцо, значит, так оно и есть. Я верю тебе, Ворон...

— А говорила только что, тетя Манци меня покрывает...

— Может, и покрывает. А я все равно верю, что это от Йоцо.

— В самом деле от Йоцо. Прочти.

— Не хочу читать. Раз ты говоришь, мне этого достаточно. Убери.

Варью снова обнял Жожо и стал ее целовать. Прикусив зубами мочку ее уха, шепнул:

— Хорошо с тобой...

Жожо вдруг высвободилась из объятий Варью и вынула из сумки маленький сверток. Развернув бумагу, подбежала к фонарному столбу. В руках у нее была игрушка — светло-серый замшевый кенгуру.

— Тебе в день ангела дарю, если ты не кенгуру! — высоким голосом, нараспев сказала она и рассмеялась звонко, по-детски.

«Вот он, секрет»,— думал Варью, принимая подарок, счастливый и немного смущенный. Кенгуру с этого момента всегда напоминал ему о Жожо. Случалось, конечно, что напоминал и о светловолосой девчонке, которую он подвез до Пакша и с тех пор не видел...

Обнявшись, они медленно пошли по улице, обходя блестевшие под фонарями лужи. Останавливались перед витринами, разглядывали горы фасоли, гороха, салата, хитрые башни консервных банок с рыбой и бобами.

— Йоцо недавно был в Марселе и ел там ракушек,— сказал Иштван Варью.

Жожо передернулась под его рукой и ответила только:

— Фу!..

Из подвального клуба доносилась музыка. Медленно, то и дело останавливаясь и целуясь, они миновали вход. Дальше шли магазины одежды, лавка стекла и фарфора, потом, между женской парикмахерской и прачечной, зал игральных автоматов. Варью и Жожо остановились перед огромными, ничем не занавешенными окнами и стали смотреть, что делается в зале. Ребята и девчонки из Х-го района обступили игральные столы и флипперы. С улицы казалось, что зал наполнен туманом или дымом. Варью вспомнил, что Жожо когда-то очень любила играть на флиппере. Он обернулся к ней, покрепче взял за талию.

— Хочешь сыграть?

— Спасибо,— ответила Жожо и поцеловала Варью.

Они вошли. Внутри табачный дым стоял столбом — хоть топор вешай. Против двери, на стене, висели две таблички: «Не курить» и «Вносить и распивать алкогольные напитки строго воспрещается». Вокруг игральных автоматов толпились длинноволосые молодые ребята в джинсах и девчонки в мини и в юбках «банан». Многие жевали резинку. Как раз в тот момент, когда Варью и Жожо вошли в зал, старичок смотритель, тактично отойдя в сторонку, к окну, открытому во двор, присосался к плоской бутылочке. Из окна в зал вливалась темнота и влажный воздух. Пять-шесть парней и девчонка в джинсах сидели на полу, под стенкой, равнодушно глядя перед собой и что-то жуя. Один из сидящих, бородатый парень, играл на губной rapмонике. Время от времени он останавливался, вытряхивал из гармоники слюну и снова принимался пиликать. Варью уставился на парня с гармоникой, потом толкнул Жожо:

— Что это он играет?

— «Ночью у казармы, у больших ворот...» Как там дальше?.. «Ночью у казармы, у больших ворот...» Отец всегда эту песню начинает петь, когда сильно выпьет. Старая какая-то песня... «Ночью у казармы, у больших ворот...» Нет, не могу вспомнить.

— И не вспомните. Лили Марлен пела эту песню в сорок третьем.

Они подняли головы — перед ними стоял смотритель.

— Вон там автомат как раз свободен... Подойдет?

— Подойдет,— сказал Варью.

— Опустите две монеты по два форинта, и можно играть...

— Да мы знаем...

— Бывали здесь? Что-то я вас не помню...— Старик снова показал на парня с губной гармошкой.— В войну это самый знаменитый шлягер был. Солдаты генерала Роммеля распевали ее каждый вечер. Ехали на танках по пескам и пели. А ветер разносил песню по пустыне...

Когда смотритель отошел, Жожо взглянула на Варью и улыбнулась:

— Спорим, что я две тысячи очков наберу.

— Ого! Не слишком ли много?

— Ну, на что спорим?

— На кружку пива.

— Э-э, так не пойдет. Поспорим лучше на кенгуру.— Жожо взяла игрушку у него из рук и поставила на верх флиппера.— Если наберу две тысячи, то ты совсем и не превращался в кенгуру, просто это тебе померещилось. Тогда кенгуру твой, пусть он остается у тебя. А если, скажем, будет только тысяча девятьсот девяносто девять, то, значит, ты все-таки превратился в кенгуру. Вот так... Тогда я у тебя игрушку забираю: зачем настоящему кенгуру еще и игрушечный? Тогда он будет у меня, чтобы я не страдала, чтобы у меня тоже был хоть какой-то кенгуру. Ладно?

— О’кей! Только и я хочу сыграть. Если наберу больше двух тысяч, ставишь мне пиво. Уж если ты кенгуру моего хочешь забрать...

— Пиво будет... Только главная ставка пусть другая будет.

— Какая?

— Я буду эта ставка... Себя ставлю. Не понятно разве?

— Значит, как же это получается?

— Вот как: набираешь восемьсот очков — значит, ты ко мне хорошо относишься. Если тысячу четыреста — я тебе больше всех нравлюсь. А две тысячи — значит, любишь.

— Идет. Бросать монеты?

Жожо подняла руку, будто дежурный по станции, и заглянула Варью в глаза.

— Внимание! Даю отправление...

Варью опустил в щель монеты — и флиппер зажужжал, защелкал. Металлические шарики неслись по коридорчикам, желобам, через дверцы-клапаны, натыкались на перегородки, блуждали, меняя направление, на магнитных полях, метались в опасной близости от воронкообразных отверстий, падение в которые означало бы конец игры, и, чудом удержавшись на краю, мчались дальше по лабиринту путаных ходов. Стенки флиппера и поле, где скакал и метался шарик, украшали цветные рисунки: лунный пейзаж, кратеры, пропасти, бункера. Лунные жители в скафандрах бегут куда-то с ракетными гарпунами в руках. Из отверстий в земле высовываются какие-то головы и смотрят — смотрят на игрока. На краю лунного диска солнечный ветер подхватывает и отрывает от почвы нескольких лунных жителей. Они борются с ветром. На обширное поле садится звездолет, из кабины лезут зеленые человечки. Они тоже в скафандрах; на шлемах у них странной формы антенны, похожие на руки с растопыренными пальцами, изучают, словно на ощупь, окружающее пространство. Поле, куда опустился звездолет, окружает пехота с реактивными двигателями за плечами, с каким-то остроконечным оружием в руках. Все вокруг — синее, серое и красное, нигде ни пятнышка желтого или зеленого...

Жожо, забыв обо всем, орудовала манипуляторами, нажимая на кнопки, снова и снова отправляя шарик к начальной позиции, ведя его через самые трудные коридоры, самые сложные препятствия. Варью взглянул на нее сбоку: каштановые волосы Жожо метались у нее по спине, она сосредоточенно, раскрасневшись, боролась за очки, которые должны были решить судьбу игрушечного кенгуру. Варью захотелось тут же поцеловать Жожо, прижать к себе ее хрупкое, как у девочки, тело, но приходилось следить и за своей игрой. Он не слишком любил флиппер, согласился играть, собственно, только ради Жожо — и без всякого энтузиазма гонял шарик по лабиринту. Игра по-настоящему заинтересовала его лишь после того, как на счетчике появилась цифра 800. Прежде, когда он подходил к флипперу, больше трехсот — четырехсот очков ему не удавалось набрать. Понемногу входя в азарт, он нажимал на кнопки быстро и точно, стараясь предугадать, куда метнется, где остановится шарик. Иногда казалось уже, шарик вот-вот провалится и игра будет окончена, но каждый раз шарик как-то проскакивал опасное место. Мелькнула цифра 1400, потом — 2000. Варью разогрелся; шарик как угорелый метался по магнитным полям меж лунными кратерами. Рядом Жожо давно уже кончила игру, но он едва обратил на это внимание. По худому лицу его текли крупные капли пота. Шарик провалился, когда на счетчике было 2960. Варью выпрямился, вытер лоб.

— Где мое пиво?

Жожо толкнула его в бок:

— Ты сюда посмотри!

На счетчике у Жожо стояло: 2001. Варью непонимающе посмотрел на цифру и не мог взять в толк, чему он должен удивляться.

— Старина, ты же чуть-чуть не превратился в кенгуру... На одно очко меньше — и все,— сказала Жожо.

— На два. Мы о двух тысячах договаривались.

— Мне хотелось очков на десять хотя бы выйти за две тысячи...

— А мои две тысячи девятьсот шестьдесят — Я они тоже ведь что-то значат. Восемьсот очков — я к тебе хорошо отношусь, тысяча четыреста ты мне нравишься больше всех, две тысячи — я тебя люблю. Тогда что же тебе две тысячи девятьсот шестьдесят — пустяк?..

— Три тысячи значило бы, что ты очень меня любишь.

— Об этом мы не договаривались.

— Это я про себя задумала,— ответила Жожо и сняла с флиппера игрушку.

— Давай мне моего кенгуру,— сказал Варью.

Жожо погладила игрушку и отдала ее Варью. Они пошли к выходу.

Бородатый парень у стены Я все еще наигрывал песню Лили Марлен «Ночью у казармы».

— А мне пиво полагается,— напомнил Варью, когда они вышли на улицу.

— Ты знаешь, я всегда чувствовала, что ты совсем и не превращался в кенгуру и что любишь меня. А теперь, когда выяснилось, что и вправду любишь — так все как-то стало странно. Мне бы хотелось, чтобы с нами случилось какое-нибудь чудо.

— Какое еще чудо?

— Не знаю... Если бы знала, то это было бы не чудо. Чудо ведь нельзя предвидеть, оно бывает неожиданным: что-то случится с тобой — и сразу все вокруг сделается каким-то иным, хорошим...

— А пока чудо не случилось, ты не будешь возражать против кружки пива? — перебил ее Варью, показывая на противоположную сторону улицы, где, распахнув настежь двери, зазывала прохожих веселая корчма.

Они перешли улицу, перед входом в корчму остановились поцеловаться. Пивной зал по случаю субботы был полон. За столиками сидели целые семьи; дети и женщины жевали ватрушки. Жожо и Варью переглянулись, покачали головами: дескать, ничего себе...

Жожо протолкалась к стойке и принесла две кружки пива. Пены было столько, что под ней едва нашлось место для пива — но по крайней мере оно было холодным. Варью и Жожо медленно пили кисловато-терпкую жидкость и смотрели друг на друга. Через несколько минут они уже снова были на улице; взявшись за руки, шли не спеша, выбирая сухие места между лужами. Вскоре они оказались на небольшой площади, возле освещенной церковки с раскрытыми дверьми. Недалеко от церкви, за статуей святой Елизаветы, под акациями стояли две скамейки. Жожо и Варью сели и обнялись. В церкви началась вечерняя месса; несколько опоздавших старушек торопливо вошли в двери. Варью повернул к себе голову Жожо, поцеловал ее. Свежие влажные губы Жожо, прижатые к его губам, становились все горячее и суше. Забыв обо всем, они тесно прижались друг к другу. Из церкви доносились слова лореттской литании. Протяжные возгласы священника чередовались с гортанно-визгливыми женскими голосами.

Господи небесный,

Помилуй нас!

Святый Иисусе,

Святый Дух господень,

Пресвятая Троица,

Пречистая дева Мария,

Помяни нас!

Святая Матерь божья, Всеблагая дева...

Варью сунул руку под кофточку Жожо; на ладонь ему доверчиво, словно два молодых голубя, легли ее груди. Ему с новой силой захотелось близости Жожо. Под нависшими ветвями акаций было темно, но луна то и дело выходила из-за облаков, освещая площадь и скамейки. Варью зарылся лицом в шелковистые волосы Жожо, нашел губами ее шею и, целуя, прошептал:

— Знаешь, Жожо... По-моему, та машина плохо считала. Там наверняка было три тысячи.

— Ох, Ворон, милый мой... Я так тебя люблю. Я и без машины знала, что ты тоже меня любишь... Всегда знала. Еще тогда, у железной дороги, помнишь, когда поезд остановился.

— Пойдем куда-нибудь... Куда-нибудь, где...— сказал Варью, вставая.

Жожо потянулась за ним, прижалась к нему всем телом.

— Хочешь, пойдем куда-нибудь? — еще раз спросил он.

Жожо, ничего не ответив, взяла его за руку и пошла. Вслед им неслись слова лореттской литании:

Царские чертоги

славного Давида,

златый дом Марии...

Перед статуей святой Елизаветы Варью остановился, повернул Жожо к себе лицом, поцеловал ее.

— Ну, хочешь? — спросил он снова.

Жожо подняла голову, взглянула Варью в глаза:

— Ворон... У меня ребенок будет...

Варью несколько минут стоял, как громом пораженный. Потом потряс головой.

— Не понимаю.

— Когда ты у нас в доме был, в начале лета... Помнишь, еще мама неожиданно пришла...

— Помню, конечно... Да-да... Но ведь сейчас уже август. Почему ты раньше-то ничего не говорила?

— Сначала я сама не верила. А потом даже обрадовалась, что у меня тайна есть и никто ее не знает. Я такая была счастливая... А потом испугалась и стала каждую субботу ждать тебя в «Мотыльке». А тебя все не было и не было.

— Отец твой знает?

— Нет, отец не знает.

— Точно?

— Точно. Только мама знает. Если ты скажешь, я не буду рожать. Пойду к врачу. Еще есть время.

— Не об этом речь...

— Я чувствовала, что ты меня любишь. А если любишь, так эти две-три недели ничего не значат... Тебя никогда нет дома.

— И все-таки я не пойму, почему ты не сказала. Пришла бы к шести, еще застала бы меня на базе.

— Я два раза приходила. А ты в отъезде был. Не вернулся из рейса.

— Написала бы.

— Написала вот.

— Только теперь. Могла бы написать еще в июне.

— Тогда это еще тайна была. Моя тайна. У меня ведь тоже могут быть тайны, не только у тебя. Ты ведь не показал мне письмо Йоцо.

— Я же тебе предлагал на улице прочитать. На салфетке никакой тайны не было, только важная весть.

— А когда я просила показать, ты не дал.

— Ей-богу, Йоцо писал. Там о моей жизни идет речь...

— И о моей тоже. С девками переписываешься, а я...

Варью снова достал салфетку и протянул ее Жожо.

— Йоцо это писал. На, прочитай сама.

— Не буду я читать. Йоцо не пишет письма на салфетках. Это какая-нибудь паршивая девка тебе писала. Подбираешь их на дороге, а потом они сюда лезут.

— Ну, читай же, вот!.. «Привет. Йоцо». Это от Йоцо письмо.

— Не буду читать.

И тут Иштван Варью вдруг влепил ей пощечину. Позже он и сам не мог понять, как это случилось. Привели его в себя горькие рыдания Жожо; он увидел, что девушка поворачивается и бежит прочь. Варью выронил салфетку и бросился за ней, крича на бегу:

— Жожо! Постой... Я люблю тебя. Честное слово, машина неправильно посчитала. Там три тысячи было... Три тысячи...

На углу Жожо оглянулась и крикнула:

— Ненавижу тебя... Кенгуру!

Варью остановился, вытер потный лоб. Потом повернулся к церкви. Он, впрочем, и сам не знал, что ему там нужно. Из церкви выходили люди; он шел вместе с ними, влекомый человеческим потоком, как щепка ручьем. Вокруг бормотали что-то старухи — словно заклинания произносили. Луна сияла на небе в полную силу; облака, сбившись у горизонта, неспешно ползли куда-то, подталкиваемые ночным ветром. Этот ветер не упоминался в последней метеосводке, наверное, потому, что он не фигурировал ни в австрийских, ни в британских прогнозах погоды. Так что если ветер и нес облака, то делал это неофициально. В тех же метеосводках облака стояли на месте всю ночь и даже утром, суля дожди и грозы. Луна же плевать хотела на метеосводки. Сначала луна была оранжевой, потом побелела. Она царственно сияла на небосводе. Облака ее не интересовали; облака и их перемещение — об этом пусть болит голова у людишек на земле. Луна же себе на уме, у нее свои дела. Варью смотрел на луну. Луна светила во всю мочь, ей было совершенно до лампочки, что Варью сейчас глядит на нее и что он остался совсем один. Старухи и верующие рабочие понемногу исчезали в переулках. Варью, злой и расстроенный, шагал дальше. Завернул в какую-то корчму, выпил пива. Потом помочился под липой и снова брел куда-то по улицам. И очень удивился, когда оказался возле своего дома.

Он долго сидел на краю своей постели, размышлял, курил. На тридцатой сигарете в кухню вошла сестра. Нагнувшись к крану, она большими глотками пила воду. А когда выпрямилась, заметила огонек его сигареты.

— Ты что, Пишта? — спросила она.

— Сижу.

— Накурил-то!.. Дышать нечем... Я думала, ты спишь давно.

— Не могу заснуть.

— Что-нибудь случилось?..

— Плохо мое дело, Мари...

— В аварию, что ли, попал?

— Нет... Девчонку одну ударил.

— Ну и что? Чего ты переживаешь?

— Потому что люблю ее.

— Н-да... Даже не знаю, что сказать... Да и спать охота... Вот что: ты ей позвони потом по телефону. Она обрадуется... Лацика опять на горло жаловался, вечером пришлось врача вызывать...

— Мари... Дело в том, что девушка эта беременна.

— От тебя?

— От меня... Она сама так сказала.

— Тогда ложись и спи спокойно, завтра она сама тебе позвонит. Спи, хоть в субботу выспаться надо.

— Мари... Я ее люблю.

— Это ее забота. Чем я-то могу ей помочь?

— Она призналась, что в положении, а я ей по морде. Что мне делать? Посоветуй, Мари, ты лучше в таких делах разбираешься.

— Красивая хоть она?

— Красивая. Такая тоненькая, хрупкая, как девочка.

— Где ты ее ударил?

— У польской церкви.

— Если она домой пошла, можешь спать спокойно. А если нет... Тогда...

— Тогда беда?..

— Беда.

— Пойти к ней, узнать? Как ты считаешь, Мари?

— Надо, пойти. Если ее нет дома, то беда.

Варью вскочил и выбежал из квартиры. Ступеньки гремели у него под ногами. Пробежав мимо витрин соседних магазинов, он повернул налево. Близилась полночь. Закрывались пивные, кафе, рестораны. Вдоль стен брели, пошатываясь, пьяные. Кое-где, под фонарными столбами, завязывалась потасовка.

Не обращая внимания на пьяных, Иштван Варью бежал к Черкесской улице. Худощавая его фигура казалась огромной в свете дальних фонарей. Вообще он напоминал сейчас какую-то гигантскую гончую, которая потеряла след зайца, но еще надеется его найти... Варью бежал изо всех сил. Время словно остановилось для него. Полночь уже наверняка миновала, когда он повернул на Черкесскую улицу,

Только тут он забеспокоился: а узнает ли он дом, в котором был лишь один-единственный раз, и тоже в темноте. И вдруг дом оказался прямо перед ним. Варью, с трудом переводя дыхание, ухватился за доски невысокого заборчика. Он сразу узнал этот дом с двумя окошками на фасаде и небольшой верандой; даже силуэты хозяйственных построек во дворе, за виноградником и деревьями, были ему знакомы... Варью стоял, не зная, что же делать дальше.

Наконец он наклонился, на ощупь собрал в ладонь немного мелкого щебня с тротуара и стал бросать камешки в окно комнаты Жожо. Стекло тонко зазвякало. В доме вспыхнуло электричество; свет просачивался по краям завешанного окна. Варью ждал. Но все было тихо. Тогда он крикнул:

— Жожо!

Свет в комнате погас. Это совсем взбесило Варью: он бросился к калитке и стал трясти ее изо всех сил. Потом нажал ручку. Калитка открылась, она даже не была заперта. Варью подбежал к двери и заколотил в нее кулаками, крича:

— Жожо! Выйди ко мне, я тебя люблю!

В доме снова загорелся свет. Потом осветилась веранда; сквозь листву винограда свет падал во двор.

С шумом распахнулась дверь, на пороге появился сам Дёркё. В майке, в трусах.

— Тебе что надо?— рявкнул он на Варью.

— Пусть Жожо выйдет. Мне с ней поговорить нужно.

— Из-за этого ты орешь на всю улицу, дурак! Что люди скажут? Убирайся отсюда, пока цел! И не шляйся по ночам!

— Не уйду. Пусть Жожо выйдет.

Дёркё шагнул вперед:

— Уходи, Варью, пока на мой кулак не напоролся.

Варью отступил на несколько шагов — и тут заметил за спиной у Дёркё, на веранде, какое-то движение. И снова закричал:

— Жожо, выйди, я люблю тебя! Жожо, выйди! Три тысячи!.. Честное слово, три тысячи!

— Прочь отсюда! Моя дочь не товар! Она не продается! Убирайся!

Но Варью нельзя было остановить.

— Жожо! Ей-богу, три тысячи! Выйди! Три тысячи!

Дёркё шагнул вперед и влепил молодому шоферу основательную затрещину. Тот упал на клумбу.

— Ладно, это ваш дом, ваш двор,— бормотал Варью, вставая.— Только на улице мне не попадайтесь: котлету сделаю. Ясно?

— Брысь отсюда, пока жив!

Варью повернулся и пошел к калитке. Уже захлопнув ее за собой, снова услышал голос Дёркё:

— А ты куда? Вернись, пока тоже не схлопотала!

Жожо не остановилась. Ее туфли простучали по дорожке, хлопнула калитка.

— Ворон!.. Постой, Ворон! — кричала она.

Варью остановился, сохраняя оскорбленный вид.

— Ворон! Я люблю тебя... Не уходи. Оставайся со мной.

— Я же тебе кричал: три тысячи... Да этот чокнутый встал на дороге.

Жожо обхватила Варью за шею, поцеловала его в губы. Варью только сейчас заметил, что девушка одета в то же платье, в котором была вечером. Он понял: она не раздевалась, ждала его целый вечер.

В калитке показалась женская фигура в халате.

Мать Жожо. Подойдя к ним, она тронула дочь за плечо.

— Входите в дом, дочка...

— Я не пойду, — отвернулся Варью.

— Пойдем, Ворон... Что поделаешь...— сказала Жожо, беря его за руку. Они двинулись к дому.

Дёркё, уже в брюках, сопя от злости, стоял на веранде. Увидев входящего Варью, он поднял кулаки и закричал надрывно:

— Вон отсюда... Или я за себя не ручаюсь!

— Я тоже,— сказал Варью.— И вообще не люблю, когда у меня перед носом руками машут.

— Иди к себе, отец, ляг,— увещевала Дёркё жена.

— Это мой дом! — вопил тот.

Варью посмотрел на него и пожал презрительно плечами:

— Ну и что? Чего вы волнуетесь? И с другими бывало... Ничего особенного.

— Как!.. Чтоб моей дочери три тысячи предлагали — это ничего особенного?!

— Да нет: что дом ваш — ничего в этом особенного. У других тоже дом есть... А три тысячи — это, между прочим, не форинтов, а очков... Словом, будьте спокойны: плевать я хотел на ваш дом. Заберу Жожо и привет...

— Всю жизнь спину гнешь, чтоб потом в твоем собственном доме...

— Подавитесь вы своим домом! В Пакше нас уже отдельная двухкомнатная квартира ждет, со всеми удобствами. Если захочу, с понедельника начну там работать шофером, изотопы возить.

— Изотопы... Дурь у вас у всех в голове.

— Конечно. У нас дурь, у вас дурь... Так что мы друг друга поймем запросто.

— Пойдем-ка в дом...— вмешалась в разговор мать Жожо, подталкивая всех к двери в кухню.— Садитесь, садитесь...

Она вытащила из-под кухонного стола табуретки.

Все сели. Дёркё повернулся к остальным боком.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали,— сказала его жена. — У Жожо здесь работа хорошая. И дом опять же... Сын у нас в будущем году демобилизуется и женится сразу, к жене съедет. Так что одна комната вашей будет, а в другой уж мы с отцом как-нибудь устроимся. Если, конечно, вы любите друг друга, сынок...

— У нас лады, мамаша,— ответил Варью.

— Он говорит, что мы любим друг друга,— перевела Жожо.— Так ведь?

— Так. У нас все — первый класс.

— В общем, оставайтесь здесь, дочка. Варью — хороший шофер, у тебя тоже место хорошее. Как-нибудь уживемся.

— Мне здесь только Жожо нужна. Потому что я ее люблю,— сказал Варью.

— Мама, мы очень любим друг друга. Мы... мы... Мы вместе...

Мать Жожо поднялась и достала из шкафа графин с палинкой и четыре стаканчика. Наполнила их.

— Выпьем за то, чтобы вы любили друг друга,— сказала она и выпила первой. Выпил и Дёркё, к этому времени он уже почти повернулся к столу.— Палинка-то: отец варил. Он в этом деле мастер... Два кило фруктов, две части воды и одна часть сахару. Трубку от «Икаруса» достал. Свернул ее спиралью и течет палинка...

Дёркё оживился.

— И пусть кто-нибудь скажет, что государственная палинка лучше этой,— заявил он с гордым видом.

— Что говорить... У этой даже медный привкус чувствуется,— отозвался Варью.

— А что в этом плохого, я тебя спрашиваю? — взъерошился Дёркё.

— Да нет, это и хорошо. Мы как-то с зятем варили палинку — так пили только то, что вначале шло, с медным привкусом. Ох, и напились же!..

— Золотой мой Ворон...— вставила Жожо и на глазах у родителей поцеловала Варью.

— Я тебя люблю, Жожо, и все у нас будет первый класс, — сказал Варью. — Только не золотой я ворон. Золотой — тот сидит на шкафу, и все. Даже не ест. А я ем. Никакой я не золотой ворон. Я — черный и летаю.

— Поджарить вам яичницу? — спросила мать Жожо.

— Да сладкого перца в нее порежь, — сказал Дёркё.

За окнами начинало светать, в кухню вливалась утренняя синева.

После палинки Варью почувствовал себя очень сильным и решительным. В то время как Жожо резала полосками зеленый перец, а ее мать смазывала сковородку жиром, он выпрямился и, выдвинув вперед подбородок, заявил:

— И вот что еще... Кроликов я кормить не буду!.. И вообще я кроличье мясо не ем: от него у шоферов реакция замедляется...

7

В потоке машин, идущих к Балатону, осторожно вел свой «ЗИЛ» Иштван Варью. Ему снова достался рейс на Балатон, в Феньвеш. Еще две недели назад он, не помня себя от радости, добавлял бы и добавлял газу, чтобы скорее добраться до озера; однако с тех пор жизнь его круто изменилась. Про купанье он и не вспомнил, и вообще его не тянуло теперь ни в Феньвеш, ни в Фонёд, ни в Боглар. К тому же была суббота, а по субботам он привык двигаться к Будапешту, а не отдаляться от него. Но делать было нечего, пришлось ехать. Включив магнитофон, он равнодушно слушал «Сорок восемь тактов» и время от времени ему начинало казаться, что «ЗИЛ» катится вперед не на колесах, а на хорошо смазанном голосе Сьюзи Кватро. Голос этот смешивался, сливался со щедрым утренним светом и тек по шоссе М7, словно какая-то неизвестная, таинственная субстанция. Варью закурил сигарету. А когда поднял глаза, успел заметить, что Дейус, негр с рекламы «Кэмела», обернувшись, что-то шепчет двоеженцу Гиммику. И, быстро приняв прежнюю позу, продолжал как ни в чем не бывало пощипывать струны своей гитары. Но Варью готов был поклясться, что негр успел что-то шепнуть официанту. Самое неприятное было в том, что и кенгуру это слышал и теперь как-то странно косился на Варью.

— Ну, знаешь ли...— рассердился Варью; он привык, что кенгуру всегда смотрит на мир с полным безразличием. А теперь в его взгляде явно сквозило что-то подозрительное.

Варью убавил скорость, так как автострада в этом месте кончалась и весь поток машин замедлил движение. Когда же после развилки Варью снова переключил скорость и прибавил газу, он с удивлением обнаружил, что кенгуру смотрит вовсе и не на него, а на сидящего рядом с магнитофоном игрушечного кенгуру, подарок Жожо. А тот зло поглядывал на собрата с рекламы: еще бы, он наверняка считал, что он единственный будет провожать хозяина на Балатон. Словом, между сумчатыми назревала война. Кенгуру с «Кэмела» приготовился схватиться на кулачки и даже вышел было из очереди; спас положение элегантный плейбой, что стоял позади. Он наклонился, погладил кенгуру и тихо сказал ему что-то: мол, не рыпайся, сиди на своем месте. Еще бы, если в школе кенгуру ни одного настоящего кенгуру не останется, так хоть школу закрывай... Впрочем, Варью эта школа начинала действовать на нервы. Особенно Гиммик, с его пухлой физиономией и неотступным вопрошающим взглядом...

Варью с трудом свыкался со своим новым положением. После той бурной субботней ночи он до обеда спал у себя в кухне, потом проснулся, поел немного вареной говядины и снова, полуодетый, сидел на краю своей постели. Сидел, курил и смотрел в пространство. Было уже часа два, когда зять пожалел его и позвал с собой пить пиво. После второй кружки Варью застонал и уронил голову на ладони. Зять заказал еще две кружки и похлопал парня по спине:

— Ничего, Ворон, от этого не умирают...

Варью поднял взгляд на запотевшую кружку.

— Когда мы на проспекте Ваци жили, я целый

день стоял у окна и смотрел на машины... Ехать, ехать надо всю жизнь... Я всегда так считал. Когда едешь, всегда что-нибудь случается...

— Верно, Ворон... Одно плохо: всегда случается одно и то же.

— Со мной все время новое случалось.

— Например, что?

— Например, снежный буран... Мерзнешь, дрожишь в шубе... Весной солнце припекает... Попутчики попадутся... Иногда с машиной что-нибудь... Приедешь куда-то — можно остановиться, посмотреть, как и что, а можно через минуту дальше ехать...

— Чудак ты, Ворон. Вот лет пять еще посидишь за баранкой, тебе все это знаешь как осточертеет... Зимой всегда застреваешь где-нибудь, весной попутчики, машина иногда ломается, и все время куда-нибудь приезжаешь. И куда бы ни приехал, одно место похоже на другое, и попутчики просятся одинаковые. Я уже наизусть знаю все их басни. Посажу кого-нибудь — и достаточно на морду взглянуть, как мне уже ясно, что он молоть будет.

— Может быть... Только нельзя мне окончательно приехать. Это конец. Значит, прожита жизнь, больше нет путей.

Что же ты — до шестидесяти лет хочешь в кухне жить?

— Мешаю я вам?

— Нам не мешаешь... Хоть восемьдесят лет живи, если нравится... Да ведь как раз сейчас ты бы и мог свою жизнь наладить. Начать жить по-человечески. Мари говорит: девчонка, с которой ты гуляешь, любит тебя и вообще хорошая баба.

— Я и так по-человечески живу. Такая жизнь как раз по мне.

— Ну, ладно, это сейчас... А через пять лет, через десять? Конечно, появится у тебя в жизни и еще какая-то возможность... А какая? Кто знает... Конечно, найдешь ты со временем другую девушку, которая, может, и красивее будет, и богаче... Вопрос только, какой она окажется. Порядочной или с ветром в голове. Если она тебя любить не будет, так мало ли что может случиться. И тогда ничего не поделаешь: развод, алименты... И все сначала... Мари говорит: девчонка, которую ты обрюхатил, сильно тебя любит. Нынче такое нечасто встретишь. Если человека любят — ребенок ли или баба,— то многое в жизни можно вынести. Потому что жизнь, старина, совсем не такая приятная и блестящая штука, какой в двадцать лет кажется. Чем дольше живешь, тем она тусклей, постылей. Но если есть у тебя кто-то, кому ты нужен, то все выдержишь...

Позже, вечером, когда они сидели, клюя носом, у телевизора, сестра вспомнила, что в кладовке есть еще три бутылки пива. Выпили. Мари тоже выпила два стакана. Глаза у нее заблестели. Она вызвалась пожарить яичницу с салом, если мужчины проголодались. Но мужчины этого уже не слышали.

В понедельник Варью с радостью сел за баранку и еле дождался, пока приедет в Пакш: так ему не терпелось оглядеться на стройке, присмотреться, что и как. Однако во вторник ему уже разонравился план, который сложился было у него в понедельник к вечеру. В среду им овладела апатия. Вечером он опять напился. А в четверг вечером вспомнил Жожо и почувствовал, что им необходимо срочно поговорить о некоторых важных вещах. В пятницу он уже тосковал по Жожо, тосковал так сильно, что едва дождался субботы. Он надеялся, что в субботу отделается легким рейсом куда-нибудь в окрестности, а тут как назло досталось ехать в Феньвеш.

Варью взглянул на Гиммика, потом на кенгуру с рекламы. Ему вспомнились слова: «Мари говорит: девчонка, с которой ты гуляешь, любит тебя...»

Сьюзи Кватро давно кончила «Тесную кожу», на пленке уже шли записи ансамбля «Слейд». Несколько минут Варью внимательно слушал музыку; фармацевт, давая ему пленку, рассказывал: «Слейды» сначала принадлежали к гологоловым, но большого успеха в этом амплуа не добились. Наконец, в 1970 году на них обратил внимание продюсер Чэс Чейндлер, который когда-то сам был контрабаситом. Он увез ребят на Багамские острова на четыре месяца. Там они загорели, отрастили волосы да еще между делом написали несколько новых песен. С длинными волосами они так понравились публике, что быстро двинулись к вершине успеха. «Поехать бы на Багамские острова, позагорать...»—подумал Варью и посмотрел в зеркало заднего вида, потому что его уже несколько секунд не оставляло ощущение, что позади появился какой-то яркий предмет. Он не поверил своим глазам: из-за кузова его «ЗИЛа» вылетела, как стрела, сверкающая, золотисто-желтая «королла» и легко вырвалась вперед, обгоняя машины. Варью бросил взгляд на рекламу из «Кар энд Драйвер», давно уже украшавшую его кабину, и, забыв обо всем, нажал на педаль газа. Втайне, про себя, он всегда надеялся, что однажды встретит-таки где-нибудь «короллу», но дни шли, миновала весна, кончалось лето, а мечта так и оставалась мечтой. И вот — наконец... Но машину он видел только мельком — так стремительно она пронеслась мимо, то ли на ста сорока, то ли еще быстрее, и растворилась в сиянии солнечного утра. Хоть бы еще разок взглянуть на нее. Рассмотреть обтекаемые формы золотистого корпуса, цвет сидений. Действительно ли они металлически-синие, как на рекламе? Когда «королла» обогнала его, Варью не успел обратить внимания на сиденья: он смотрел на людей. В машине было двое. За рулем — мужчина; Варью видел лишь его силуэт. Рядом сидела женщина; Варью даже успел увидеть ее профиль, только ничего не запомнил, кроме длинных, распущенных волос, которые трепал врывающийся в боковое стекло встречный ветер. Какого цвета были волосы, Варью не смог бы сказать; но он был абсолютно уверен, что или совсем светлые, или совсем черные.

Он все жал на газ. «ЗИЛ» мчался на ста. «Королла» еще виднелась впереди. Приближался поворот. Варью облегченно вздохнул: «Теперь догоню — здесь обгона нет... Если сиденья не рассмотрю, то номер наверняка. Узнаю, откуда она, кто в ней сидит». В этот момент послышался мелодичный сигнал, и «королла» вновь пошла на обгон. У Варью тревожно стукнуло сердце. «Королла» пыталась обойти зеленый «вартбург». Тот не замечал этого или не хотел замечать. Шел на ста, не снижая скорости, будто был один на шоссе. С высокого сиденья «ЗИЛа» Варью увидел, как из-за поворота вынырнули белые «Жигули». Машина стремительно выросла, вспыхнули ее фары, она прижалась насколько было возможно к правому бортику — и все же «королла» зацепила ее левым краем радиатора. «Жигули», перевернувшись, улетели в кювет. «Королла», ударившись о «вартбург», столкнула его с дороги и осталась одна. Варью показалось, что золотистая машина, стоит на месте и не движется. Но это была иллюзия: в следующее мгновение «королла» поднялась в воздух, вращаясь вокруг своей оси, и грохнулась на бетон; дверца ее раскрылась, оттуда выпало что-то вроде продолговатого свертка. Машина опять поднялась, перевернулась два раза, потом метров десять скользила вверх колесами по дороге — и ее охватило пламя. Варью бросил взгляд на продолговатый предмет, выпавший из «короллы», и рванул руль вправо, боясь, что сверток этот — совсем даже и не сверток. «ЗИЛ» подчинялся плохо: Варью уже несколько долгих секунд, не осознавая этого, давил на тормоз. Удержать машину на дороге он не смог. Груз тянул вправо — сначала в кювет сползло правое заднее колесо, а потом и вся машина. «ЗИЛ» замер наконец в неуверенном положении, но на всех четырех колесах.

У Варью было такое ощущение, что зеленый «вартбург» лежит где-то позади него, в поле. И словно кто-то, один или несколько человек, бегут от «ЗИЛа» к кукурузе. Но все это происходило настолько вне поля его внимания, что он не смог бы сказать, было ли это на самом деле. Ведь рядом, в десяти—пятнадцати метрах от «ЗИЛа», на краю дороги, пылала ярким пламенем «королла». «Еще минута — и взорвется»,— мелькнуло в мозгу.

Вырвав из гнезда огнетушитель, он бросился к горящей машине и направил на нее толстую струю пены. Сначала на мотор, потом к заднему колесу, где должен был находиться бензобак, и, наконец, внутрь машины. Через пять минут пламя угасло. Из почерневшего золотисто-желтого корпуса полз едкий дым и стелился по залитой солнцем дороге. От запаха горелой резины, человечьего мяса и конского волоса Варью стало мутить. Он отбросил огнетушитель, согнулся, опершись на колени, у края дороги — его вырвало. Когда он поднял голову, шоссе напоминало арену. Пять-шесть десятков человек окружили кольцом место катастрофы. Некоторые, переступив край арены, приближались к останкам «короллы». Низко над головами пролетел полицейский самолет. Описав большой круг, вернулся; сделал еще круг, снова вернулся...

— Вам плохо?

Возле Варью стоял пожилой человек с худым, аскетическим лицом, в очках. На нем были белые брюки и клетчатая рубашка. В руке он держал докторский саквояж.

— Нет. Прошло уже.

— Ваша машина... была?

— Не видите, что ли: это же «королла»,— ответил Варью, удивляясь, как старому господину могло прийти в голову такое дикое предположение.

— Вы ее гасили, я видел.

— Гасил. Боялся, что взорвется.

— Кто вы?

— Шофер. Вон мой грузовик, в кювете.

— Ну-ка, взглянем,— сказал врач, подходя к «королле».

— Сгорели.— Варью безнадежно махнул рукой.

Самолет снова пронесся над дорогой. Варью взглянул на него, потом посмотрел по сторонам. Сколько хватало взгляда, в обе стороны дорога была забита машинами. До него донеслись обрывки разговора: «Двадцать машин столкнулись, которые за «Жигулями» шли... Из-за поворота не видно было, что происходит... А только выедут...» Варью взглянул на говорившего. Это был низенький, толстый мужчина, на вид частник.

— Да, этот сгорел,— сказал врач.

Варью, пересилив себя, подошел, присел на корточки возле перевернутой «короллы» и заглянул туда, где была оторвана дверца. Ему стало не по себе. Он посмотрел на врача, потом снова на машину. Протянул руку, чтобы отогнуть свисающий лист жести, но тут же отдернул руку. Железо еще не успело остыть.

— Их было двое,— сказал Варью, вставая.

— Это точно?

— Точнее быть не может.— Он схватил врача за рукав.— Пойдемте со мной.

Они двинулись по дороге. Везде стояли люди, смотрели на Варью и на врача. Издали доносились раздраженные сигналы автомобилей: вновь подъезжающие не знали, почему остановлено движение.

За сползшим в канаву «ЗИЛом» и зеленым «вартбургом» стояло еще одно человеческое кольцо.

— Я врач! Пропустите! Я врач! — кричал мужчина с худощавым лицом, проталкиваясь через толпу. Варью шел за ним.

На краю шоссе, в красной, постепенно чернеющей луже лежала женщина. Ее длинные черные волосы, пыльные и спутанные, распластались на асфальте. Лицо у нее было изжелта-смуглое, на полных губах засохла кровь. Широкие скулы выдавали восточное происхождение.

— Малайка...— сказал врач, присев и беря руку женщины.

— Нет пульса,— сказал он через некоторое время и встал.

Варью видел, что грудная клетка женщины расплющена: по ней явно проехало колесо. Какой уж тут пульс... Горло ему сдавило едкой, удушливой спазмой. Он был теперь почти уверен, что сверток, выпавший из «короллы», был не сверток, а эта вот малайка. Не двигаясь, он смотрел на лицо, на черные волосы, ноги малайки. На ногах у нее были позолоченные кожаные сандалии... вернее, на одной ноге. Почему-то Варью это особенно бросилось в глаза: правая нога у малайки была босая.

Врач между тем перебрался через канаву, к «вартбургу». Когда Варью обернулся, он увидел, что тот стоит на коленях в траве и перевязывает кого-то.

Сирены «скорой помощи» давно уже завывали на дальнем холме, но лишь спустя час, с трудом лавируя между скопившимися автомашинами, фургоны с красными крестами подъехали к месту происшествия. Сначала они остановились возле черноволосой малайки. Из машины выскочил врач, нагнулся над ней, попытался нащупать пульс.

— Умерла,— сказал он, посмотрев на Варью.

Белая машина взвыла коротко и подъехала к сгоревшей «королле». Врач шел за ней пешком. Варью тоже побрел за ними. Он видел, как возле «вартбурга» кого-то кладут на носилки и несут ко второй машине «скорой помощи». Подальше, возле перевернувшихся «Жигулей», стоял большой операционный фургон, в нем кто-то кричал от боли.

Врач растерянно стоял возле «короллы» и смотрел на санитаров.

— Этот тоже готов,— сказал один из них.

— Придется посмотреть. Для уверенности.

Врач встал на колено и просунул руку в машину. Варью отвернулся.

— Умер,— сказал врач.

Санитары обошли вокруг машины.

— Не знаю, что за марка... Номер швейцарский,— сказал один.

Подошла женщина, обратилась к врачу:

— Там еще есть раненые.

— Где?

— Там, подальше. За «Жигулями» несколько машин столкнулись: выезжали из-за поворота и не видели, что тут делается...

Врач с санитарами сели в машину и уехали. Женщина осталась возле «короллы», рассматривая горелое железо.

— Это вы погасили?

— Я,— ответил Варью.

— А ребеночек умер...

— Какой ребеночек? — спросил Варью и посмотрел на женщину.

Ей было лет сорок. Глядя на ее красивое серьезное лицо, на красную кофту и белые брюки, Варью почему-то подумал, что это, должно быть, жена того худощавого врача.

— Из «Жигулей». Мать вон кричит в фургоне, перевязывают ее.

— А тот, что «Жигули» вел?

— Ребра у него сломаны и рука, да лицо чем-то разрезано. Только что в сознание пришел.

На дальнем холме опять взвыли сирены. Варью посмотрел туда, но полицейских машин еще не было видно. Сотни и сотни машин, выехавших в эту субботу за город, белые, красные, желтые, чисто вымытые, стояли, блестя под солнцем. Вдали, в стороне от шоссе, три машины, переваливаясь, медленно катились прямо по полю. Видно, решили попытать счастья и двигаться к Балатону кружным путем, по проселкам. В нескольких стах метрах от места аварии какая-то семья поставила на траву возле дороги складной столик и стулья; на солнце блестели бутылки, кастрюли.

Варью бросил еще один взгляд на «короллу» и отошел. Женщины в красной кофте уже не было рядом. Варью не знал, за что приняться. Он перешел дорогу и стал осматривать свой «ЗИЛ».

Полицейские машины прибыли в четверть второго. Руководил экспертами высокий старший лейтенант. Когда смолкли сирены, на дорогу опустилась непривычная тишина. Смолк даже людской говор. Полицейские вылезли из машин, лишь радист остался у аппарата. Старший лейтенант беседовал с медиками. Другой полицейский, в штатском, фотографировал место происшествия. Остальные мелом обводили следы, тянули рулетку, потом начали опрос свидетелей.

Варью молча наблюдал, как измеряют тормозной путь «ЗИЛа» и отмечают ту точку, где из «короллы» выпала малайка. Радист, записав номер «короллы», начал опознание ее пассажиров. Он прилежно работал с аппаратом, время от времени высовываясь и крича: «Товарищ старший лейтенант, Будапешт... Товарищ старший лейтенант, Хедешхалом...» Потом Варью услышал, как радист, держа в руке листок из блокнота, докладывал: «Границу пересекли в восемь часов десять минут в Хедешхаломе. Мужчина — Стефан Вольф, коммерсант, тридцати двух лет, проживает в Цюрихе, женщина — Ивонн Вахаи, манекенщица, двадцати лет, проживает также в Цюрихе». «В Вене переспали»,— сказал старший лейтенант, потом взглянул на Варью и помахал ему:

— Подойдите-ка...

Варью вздохнул с облегчением. Долгое ожидание уже действовало ему на нервы.

В это время к ним подошел радист:

— Товарищ старший лейтенант, машины уже до самого Остапенко[19] стоят.

— Уберите с дороги столкнувшиеся машины и откройте левую полосу. Пропускайте по сотне машин в ту и в другую сторону, — ответил тот и отошел.

Варью двинулся за ним.

Старший лейтенант остановился возле трупа малайки.

— Покажите-ка ваши права, — обратился он к Варью.

Тот достал из кармана куртки документ и подал его полицейскому. Перелистав права, офицер вопросительно взглянул на шофера.

— Как вы думаете, «вартбург» раздавил эту женщину или грузовик?

— Грузовик.

Офицер с удивлением разглядывал Варью.

— Стало быть, вы чувствовали, когда переехали ее?

— Нет, не чувствовал.

— Тогда почему вы считаете, что она попала под вашу машину? Это ведь мог быть и «вартбург».

— Товарищ старший лейтенант, «вартбург» сразу сбросило с дороги.

— Вы это видели?

— Да.

— Расскажите, как все произошло.

— Появилась эта самая «королла». Я заволновался: ни разу еще не видел «короллу» на дороге — только на рекламе. Она как раз меня обгоняла, когда я ее в зеркале увидел. Промчалась мимо и начала пропадать. Я за ней погнался — хотелось получше рассмотреть. Тут этот поворот. Я думаю: ну, сейчас догоню, на повороте обгонять запрещено. Только она все равно пошла на обгон. А «вартбург» все скорость держит. И тут из-за поворота — белые «Жигули». Ну, и столкнулись. От «Жигулей» «короллу» швырнуло на зеленый «вартбург». Тот с дороги улетел, а «Жигули» — еще раньше. «Королла» ж перевернулась в воздухе и упала колесами вверх. Дверца у нее раскрылась.

— Тогда и выпала женщина?

— Я думаю, тогда.

— Почему —«я думаю»?

— Нельзя было за всем уследить. «Королла» еще два раза перевернулась и загорелась. Я, понятно, не хотел в нее врезаться. Я еще до этого начал тормозить...

— А почему машина оказалась в кювете? По тормозной полосе не видно, чтобы ее занесло.

— Я сам свернул вправо, а там груз потянул в ту же сторону.

— Почему свернули?

— Предмет, который из «короллы» выпал, таким подозрительно продолговатым был... и катился наискосок к обочине. Я хотел так вырулить, чтобы на него не наехать.

— Почему?

— Некогда было думать почему... Но такое неопределенное чувство было, что это, может быть, человек.

— Если бы вы резко вывернули руль влево, то как раз бы объехали женщину.

— Возможно, товарищ старший лейтенант... Только с тремя тоннами груза нельзя резко вывернуть. Да влево я бы и так не свернул, рука бы не повернулась — встречная полоса...

— И вы не почувствовали, что машина переехала человека?

— Нет. «ЗИЛ» правой стороной уже на бортике был. Да я и на бетоне бы не почувствовал. Все-таки — три тонны плюс вес машины... Проутюжило женщину... Если она жива еще была...

— Итак, вы съехали в кювет. Мотор заглох или вы его выключили? Впрочем, это неважно... Что вы сделали потом?

— Выскочил из кабины с огнетушителем и побежал к «королле».

— Это вы ее погасили?

— Я.

— Почему?

— Взорвалась бы... Еще бы две-три минуты, и бензобак..

Налевой полосе началось движение. Варью посмотрел туда. Машины «скорой помощи» с завывающими сиренами уехали во главе первой партии.

— Ваши права останутся у меня. Превышение скорости плюс наезд, — сказал старший лейтенант.

— Да...

— Завтра придете подписать протокол.

— Да, — кивнул Варью.

Полицейскому, видно, что-то не нравилось в выражении лица молодого шофера. Он внимательно посмотрел на него, подозвал к себе младшего сержанта:

— Проверьте-ка этого парня на алкоголь.

И Варью остался вдвоем с сержантом. Он не чувствовал ни беспокойства, ни страха. События происходили хотя и с его участием, но помимо его воли. Ему оставалось только подчиняться. Он знал, что с полицией шутить не стоит. С усталой покорностью он наблюдал, как сержант вытаскивает из сумки на боку футляр, вынимает из него стеклянную трубку с желтыми кристаллами, отламывает ее кончик и надевает на нее резиновый шланг.

— Ну парень, сейчас ты сюда дунешь,— сказал сержант, зажимая в пальцах трубку.

Толстые пальцы его лежали на стекле как раз под той коричневой линией, которая решала шоферские судьбы. Если за этой линией кристаллы окрашивались в зеленый цвет, то следовал анализ крови — и прощай, права! Желтенькие эти кристаллы способны приобретать такую красивую окраску, со свинцовым отливом, что куда там до них драгоценным камням... Но Варью все это мало беспокоило: он в жизни не пил ни глотка, если был за рулем.

Взяв в рот конец резиновой трубки, он дунул в нее.

— Не жалейте легких, дуйте сильнее! — подбодрял его сержант.

Варью знал, что дуть надо лишь до тех пор, пока кристаллы не согреются от кислорода. Но чтобы доставить полицейскому удовольствие, дунул еще несколько раз. Естественно, кристаллы и не думали менять цвет.

— Не пили? — для верности спросил младший сержант.

— Не пил.

— Ваше счастье.

— На работе не пью,— сказал Варью.

— Все так говорят. А потом, в один прекрасный вечер, трубка так и заиграет зеленью, будто молодой огурчик.

Полицейский собрал свои приспособления и ушел, оставив шофера на обочине дороги.

Варью огляделся. Малайку кто-то прикрыл газетой. Края газеты придавлены были камешками — чтобы не унесло ветром.

По шоссе мчались машины. Будапештцы, едущие на Балатон, с любопытством выглядывали из окон, а возле сгоревшей «короллы» притормаживали: пусть вся семья полюбуется на редкое зрелище. Иштван Варью стоял, не зная, что теперь делать. Он подошел к своей накренившейся машине, сел в кабину. Некоторое время смотрел на полицейских и на поток автомобилей. Полицейские все еще что-то записывали, отыскивая свидетелей среди хозяев побитых машин. Варью закурил. Сделал первую затяжку и вдруг услышал, что рядом что-то тихо шуршит. Это крутился включенный магнитофон. Лента давно уже кончилась, и батарейки начали истощаться. Варью выключил магнитофон, потом наклонился и поднял с полу, из-под педалей, закатившегося туда игрушечного кенгуру. Погладил его, поставил на сиденье. Когда «ЗИЛ» сполз в кювет, маленький сердитый кенгуру потерял равновесие и свалился. На том и закончилась война кенгуру.

Варью курил и раздумывал, что делать. Солнце все больше клонилось к западу. «Что же теперь со мной здесь будет? «ЗИЛ»—в канаве, права отобрали... Что-то надо предпринять... Предпринять... А что предпринять? — крутилось в голове.— Известить базу... А как? Телефона нет поблизости...» Вдруг ему в голову пришла одна мысль. Выпрыгнув из кабины, он подошел к полицейской машине, где сидел радист. Тот вопросительно поднял голову.

— У меня к вам просьба,— сказал Варью.

— Что за просьба?

— Права у меня отобрали. Я тут с «ЗИЛом», вон он, в кювете... С тремя тоннами груза. Надо как-то базу известить. Вы не могли бы мне помочь?

— Как?

— По радио нельзя связаться?

— Вряд ли... Могу сообщить в дорожную службу в Мартонвашаре, а оттуда уж в Будапешт позвонят.

Радист вызвал Мартонвашар, назвал имя Варью, номер машины.

Вернувшись к «ЗИЛу», Варью сел на траву, прислонившись спиной к теплому колесу, и стал ждать. Долгое время ничего не происходило. Он выкурил еще сигарету, выкурил медленно, разглядывая горящий ее кончик, пуская колечками дым. Часов в пять прибыл грузовик со снегоочистительным щитом. Из машины вылезли двое, походили вокруг сгоревшей «короллы». Потом встали на обочине и криками, знаками стали показывать шоферу, что делать. Грузовик развернулся поперек дороги и двинулся на «короллу». Скрежеща по бетону, чем-то хлопая и звеня, останки золотисто-желтого чуда вывалились на обочину. Полицейские явно остались довольны операцией: теперь шоссе освободилось для движения по всей ширине. Около шести часов полицейские сели в машины и уехали в сторону Будапешта. На месте аварии осталась лишь одна машина, с радистом и младшим сержантом, который брал у Варью пробу на алкоголь.

Движение на шоссе оживилось. Будапештцы, выехавшие на уик-энд, поддавали газу, спеша до темноты добраться до места. Варью глазел на проносящиеся машины, пытался выхватить, разглядеть мелькавшие лица. Силуэты мужчин, девушек, детей, женщин появлялись и мгновенно исчезали, не оставив следа, ничего, что могло бы закрепиться в памяти. Только цвет волос как-то можно было заметить да рубашек, пиджаков — коричневых, клетчатых... Варью пробовал представить себе какую-нибудь крепкую, с достатком семью, как она приезжает к себе на дачу — в Шиофок, Замарди, Сантод или еще куда-нибудь. Летний домик-вилла стоит почти на самом берегу. С просторной белой террасы видна гладь озера. В саду стоят березы и какие-то высокие кусты с красными листьями. Из сада выходит калитка прямо к Балатону. С берега в воду ведут несколько ступенек. Жена и дети, конечно, тут же бегут купаться. Муж — инженер, врач или директор — устало садится в плетеное цветное кресло. Смотрит на сад, потягивает пиво. Холодильник у них чуть не доверху полон австрийским пивом. Вообще-то у них даже два холодильника: один в Пеште, другой здесь, на даче. И два телевизора, два тостера... Подбегает собака, ложится у ног хозяина. Собака у них наверняка есть. Большая, с гладкой шерстью, легавая или ирландский сеттер. Собака у них одна, и потому они ее возят туда-сюда в машине.

Варью попытался вообразить, что это он сидит на белой террасе, в красном кресле, попивая пиво.

Но как он ни силился, а представить такую картину не мог. И вообще ему хотелось не к Балатону, а домой, в Кёбаню. Вот от холодного пива бы он не отказался... Варью ни капли не завидовал всем этим состоятельным, благополучным людям. Он не испытывал никаких чувств по отношению к ним. Ему все стало безразлично. Конечно, прежде, до сегодняшнего дня, когда он еще был человеком веселым и жизнелюбивым, прежде он строил всякие планы. Представлял то одно, то другое. И все казалось ему хотя и неопределенным, но достижимым... Однако даже раньше, мечтая, он думал не о даче на берегу Балатона. Мечты уносили его дальше, гораздо дальше, в Ниццу, Марсель и еще более отдаленные края, куда-нибудь в Неаполь или в крайнюю оконечность Калабрии. Чтобы ехать обратно по извилистым приморским дорогам. Даже в Марселе или в Неаполе не хотел Иштван Варью владеть виллой с белой террасой и все потому, что он не хотел, не любил приезжать куда-либо окончательно. Его дело было — ехать по дорогам, водить огромные, наполненные товаром камионы и смотреть, смотреть на мир...

Варью встал, огляделся в тоске. Вышел на обочину; постояв, направился к груде обгоревшего железа, которое совсем недавно было золотисто-желтой «короллой». Варью хотелось еще раз взглянуть на ее останки. Но, не дойдя до машины, он встал, как вкопанный. На обочине, закрытое газетой, лежало тело цюрихского коммерсанта. Варью повернулся и побрел назад. Потоптался возле «ЗИЛа», обошел его кругом. Он никак не мог придумать, чем заняться. То ли по полю гулять, то ли сидеть в кабине?.. Варью снова закурил, стоя около машины в полу-летаргическом состоянии.

Солнце уже кануло за холмы, когда пришел фургон забрать трупы. Сумерки еще не мешали видеть, что происходит.

Фургон подогнали сначала к малайке, убрали камешки, газету; подняв тело, положили его в машину. Полицейские работали спокойно и профессионально. Они даже не замедлили движение на шоссе. Затем фургон подъехал к трупу водителя «короллы». Вечерний ветер подхватил газетные листы, снятые с малайки, поволок их по дороге. Листы мчались, шурша, разворачиваясь, потом вдруг словно бы взмахнули крыльями и взмыли в воздух над лугами. На фоне закатного неба они походили на огромных черных птиц.

Еще не стемнело, когда санитары подобрали все жертвы, попрощались с полицейскими и уехали. За черным фургоном метнулась с рыданиями женская фигура. Младший сержант вылез из машины и догнал женщину. Подвел ее к машине, усадил. Затем бросил еще один взгляд на место происшествия и, видимо считая дело законченным, сел рядом с женщиной; машина двинулась. Варью долго смотрел вслед ее красным огням. «Вот и все,—думал он,— Вот и вся жизнь... Одно неверное движение — и конец...» Он остался один на дороге. С поля потянуло прохладой: дышала сыростью приближающаяся ночь. Варью поежился; ему представилось, что где-то недалеко, за кукурузой, лежит среди прибрежных ив неуютный, болотистый луг и от него-то и доносит ветер сырые испарения. Он с надеждой глянул в сторону Будапешта. Но смена все еще заставляла себя ждать.

Он поудобнее устроился в кабине, закутался в куртку и долго смотрел в клубящийся над лугами мрак. «Э, так ведь меня не заметят, — пришла вдруг в голову беспокойная мысль— Стою тут в темноте, и не видно: не то корова, не то копна...»

Он включил подфарники, потом и фары, для верности. В кабине не сиделось. Он спрыгнул на землю, стал ходить взад-вперед. Вечер все бесповоротнее переходил в ночь. Кожаная куртка, в соответствии с модой едва достававшая до пояса, не спасала от холодного ветра. Варью, стараясь согреться, то быстро шагал по обочине, то останавливался и делал наклоны — все время нетерпеливо поглядывая на дорогу. В довершение ко всему в нем вдруг проснулся голод, он жег, терзал его изнутри. Последний раз Варью ел ранним утром. В течение дня, за волнениями, он и не вспомнил о еде; но теперь на смену волнениям пришла какая-то тоскливая, тупая усталость, вытеснившая все чувства, кроме холода и голода. В кабину Варью забираться не хотел, боясь, что пропустит смену и будет торчать здесь до утра. Он достал последнюю сигарету, закурил, следя за вспыхивающими и потом медленно растворяющимися в темноте красными стоп-сигнальными огоньками поздних машин. Видно, забыли о нем на базе; или из Мартонвашара вообще не передали в Будапешт о случившемся.

Едва знакомое Варью чувство одиночества, бесприютности навалилось на него, неподготовленного, во всей своей нестерпимой, сводящей с ума беспросветности. Он все чаще косился в сторону темного поля, забывая даже о дороге. Ему чудилось, что от дальнего леса, мимо кукурузных полей, движется в его сторону нечто темное, неопределенное. Временами, напрягая глаза, он даже видел, как эта темная масса распадается на отдельные бесформенные пятна. Варью прислушался; но движение черных клубков было бесшумным и потому еще более зловещим. Он не знал, что или кто это, и потому не испытывал страха. Но было жутко, мучительно ждать, пока оно, это нечто, приблизится, выползет на шоссе и зальет, затопит то место, где несколько часов назад так неожиданно и жестоко ворвалась в привычные дела людей бессмысленная, слепая смерть... Варью с беспокойством следил за движениями странных теней — и едва ли не с большим беспокойством и удивлением за появившимся в нем самом крепнущим чувством, что все это происходит с ним не сейчас, а происходило давным-давно. Откуда-то ему знакомо было это одиночество. Одиночество человека перед лицом мрака, перед лицом неизвестности и безысходности.

Иштван Варью то прислушивался к себе, то снова обращал взгляд в поле. И когда меж кустов опять шевельнулось что-то расплывчатое, с черным, сливающимся с темнотой телом, Варью вдруг вспомнил.

...Еще жив был отец. Отец держал его за руку. Озираясь, останавливаясь на каждом шагу, шли они по ночной улице. Стоял ноябрь 1956 года. Накануне объявили: у кого заложена в ломбарде одежда, постельное белье, тот может получить свои вещи назад бесплатно. Варью помнил, что весть принес около полудня вечно пьяный жестянщик Поль. Они как раз сидели за столом, ели пустую похлебку с накрошенным в нее хлебом. Новость всех обрадовала: праздничный костюм отца уже два года как снесли в ломбард и семья начала опасаться, что срок больше не захотят продлить и костюм так и пропадет. На другой день с утра отец пошел в ломбард. Там он увидел огромную очередь; вооруженный ополченец следил за порядком. Отец простоял до самого закрытия, но в ломбард так и не попал. На следующее утро он сделал еще одну попытку, но вернулся оттуда еще в обед: слишком много народу было перед ним. Отец совсем растерялся. С восьми вечера до семи утра — комендантский час; ломбард открывается в восемь. Отец попытался было успеть к ломбарду в начале восьмого, но и в это время там уже плотными рядами стояли сотни людей. Отец никак не мог понять, как они там оказались. «К четырем утра надо пойти», — предложила мать. «Пристрелят...» — задумался отец. «Возьми вон сына с собой... Поведешь его за руку — неужто найдется солдат, который в ребенка выстрелит», — рассуждала мать. На другое утро в половине четвертого они вышли из дома. Город словно вымер, стук каблуков отдавался гулким эхом в ущельях пустынных улиц. Где-то далеко, в районе Варошлигета, затрещал автомат. Очередь была короткой — и затем снова воцарилась тишина. На противоположной стороне улицы Варью увидел какие-то тени. «Что это там?» — дернул он отца. «Где? Ничего не вижу», — ответил отец, но рука его вздрогнула. Варью тогда впервые осознал, что отец тоже может испытывать страх. А если боится отец, то он, Иштван, может ли чувствовать себя в безопасности!.. Из руки отца дрожь перешла в его руку. С ужасом косился он на темные подворотни, углы, откуда в любую минуту могло выползти, явиться то неясное, бесформенное, что шевелилось; следило за ними из мрака... На перекрестке стоял советский танк. Один его пулемет смотрел вправо, другой влево. В люке башни, как черные статуи, стояли солдаты. Никто не выстрелил, не окликнул их, не шевельнулся, когда они проходили мимо. Около четырех часов они были у ломбарда. Перед ними уже было десять человек. В девять утра они получили костюм и, счастливые, понесли его домой. Спустя два года отца похоронили в этом самом костюме...

Варью стоял возле «ЗИЛа» и не мог оторвать глаз от теней, шевелящихся на поле, ползущих к дороге. В темной глуби полей что-то готовилось. Варью ждал, бледный от напряжения. Ждал уже не столько смены, сколько того момента, когда черные тени достигнут дороги.

В половине одиннадцатого приехал желтый автокран. Варью поднялся на дорогу, поздоровался с двумя шоферами. С водителем крана Варью был знаком. Второй представился:

— Козма.

— Иштван Варью.

— Что у вас тут случилось?

— Три машины передо мной столкнулись. Из «короллы» женщина вывалилась, малайка. Я попробовал вправо свернуть, да не успел. Женщина откатилась к обочине, тут ее правым колесом и прихватило. Я в канаву сполз, а права мои улетели.

— Н-да, дело твое дрянь, — сказал шофер и направился к «ЗИЛу». Варью шел за ним. Козма сел за руль, стал заводить двигатель. С четвертой попытки мотор завелся.

— Так, мотор работает... Эти штуки можешь забрать, — он кивнул в сторону рекламы «Кэмела».

Варью обошел «ЗИЛ», влез в кабину с другой стороны и стал по одному собирать свои сокровища. Картины побольше он аккуратно перегибал и вкладывал в англо-венгерский словарь. Новый шофер вздохнул:

— Эх, выпала ж мне ночка! И надо же, чтобы именно в субботу...

— Не сердитесь... Я не виноват, — сказал Варью, продолжая укладываться.

— Знаю. Я уже в Помазе был с семьей... Садик у нас там...

— Как же вас нашли?

— Мы туда каждую субботу выезжаем... На комбинате знают. Сначала кого-то другого хотели послать, да не нашли. Шесть квартир обегали, где шоферы живут,— и нигде никого. Седьмой дома был,

да успел уже заложить за галстук. Ну и добрались до меня. На этом все кончилось.

Варью погладил баранку «ЗИЛа», затем перенес свои вещи в кабину автокрана. Добрых полчаса они провозились, вытаскивая «ЗИЛ» на дорогу и поправляя съехавший набок груз. Близилась полночь, когда они с Козмой пожали наконец руки друг другу и разъехались. Варью смотрел в боковое зеркальце, как уходит его машина. Когда она скрылась за поворотом, он откинулся на спинку сиденья, поправил свои сокровища, лежащие на коленях. Внизу был магнитофон, на нем лежал словарь с вложенными в него картинками; сверху, на словаре, сидел кенгуру и смотрел на дорогу. Варью взял кенгуру за шею.

— Женат? — спросил шофер автокрана.

— Через три недели свадьба.

— Да, не очень ловко вышло. А отложить нельзя?

— Нельзя.

— Куда-нибудь в гараж вас пока пристроят, на черную работу. Дня два мусор пометете, потом к ремонтникам поставят. Если, конечно...

— Что если?

— Да нет... Не должны посадить...

Варью сидел и смотрел на дорогу; смотрел на дорогу и игрушечный кенгуру у него на коленях. Иногда у Варью дергались руки, словно он все еще сидел за рулем, нога нажимала на несуществующую педаль. Иштван Варью уже смирился со своим положением; он знал, что едет в чужой машине пассажиром. Но его руки и ноги еще не знали этого.

8

Иштван Варью мчался на своем «ЗИЛе» по незнакомой дороге с двузначным номером к далекой, скрытой за горизонтом цели. Солнце стояло уже высоко, но лучи его падали на землю бледными, обессиленными. Выехал он давно; точно не помнил, когда именно. Усталые руки тяжело лежали на руле. Правая нога уже несколько часов назад одеревенела на педали газа, но останавливаться он не решался: слишком тоскливой, плоской была местность, по которой он проезжал. Нигде ни холмика, ни пригорка, ни куста, ни делянки с кукурузой. Земля, сколько хватало глаз, лежала голая, ржаворыжая. Местами на ней проступала соль, матово поблескивая в лучах солнца. Варью не тянуло смотреть по сторонам. Не отводя взгляда от дороги, он протянул правую руку вбок, нащупал магнитофон на сиденье, включил его. Он твердо знал, что на магнитофоне стоит кассета с записями «Осмондса» и что сейчас должна зазвучать песня «Дикие лошади». Но вместо этого послышались какие-то сдавленные, дрожащие звуки, они все усиливались, перебиваемые время от времени щелчками или ударами. Потом возникли тягучие, бессвязные голоса, перебивающие друг друга. Варью стало не по себе. Он перекрутил ленту назад и снова включил звук. Результат был тот же. Хаотичная, никогда прежде не слышанная музыка рвалась из магнитофона, заполная кабину. В сумятице звуков можно было уловить то крики чаек, то человеческие вопли. Варью собрался выключить магнитофон, как вдруг у дороги, на обочине, увидел официанта-двоеженца. На Гиммике была белая рубашка с галстуком-бабочкой и белый пиджак — в точности, как на рекламе «Кэмела». Черные брюки держались на подтяжках, толстый живот был стянут широким полосатым шелковым поясом, в петлице краснела гвоздика. Стоя на обочине, он изо всех сил махал Варью: мол, остановка, нельзя дальше. Иштван Варью нажал на тормоз, но «ЗИЛ», как ни в чем не бывало, мчался вперед. Варью отпустил педаль, снова нажал. И не почувствовал никакого сопротивления. Тормоз не работал. В зеркальце видно было, что Гиммик стоит уже на середине шоссе, делая руками отчаянные круги в воздухе. Иштван Варью еще раз нажал на педаль — «ЗИЛ» и не думал останавливаться. «Выключить мотор»,— мелькнуло в голове. Варью повернул ключ зажигания влево. Мотор продолжал работать. Варью еще раз резко крутанул ключ — тот провернулся на полный оборот. Снял ногу с педали газа — мотор гудел, как ни в чем не бывало. И Варью с леденящей отчетливостью понял, что ему придется мчаться по этой незнакомой дороге с двузначным номером до тех пор, пока не кончится в баке бензин. Стиснув в руках руль, он смотрел на дорогу. Свет мерк. Солнце, багровое, разбухшее, огромным шаром висело над горизонтом, почти не освещая местность. Черные птицы большими стаями летели над землей. Это были странные, огромные птицы, каждая больше солнечного диска. Варью вдруг увидел, что справа, на ржаво-красном поле, бегут куда-то люди. Они машут белыми флагами и что-то скандируют хором. Непонятно было, откуда они появились и куда спешат по бесплодному, голому полю. Потом и по другую сторону дороги показались люди. У этих не было флагов; они шли куда-то, рассыпавшись небольшими кучками. Одни группы двигались параллельно шоссе, но в обратную сторону, другие направлялись от дороги в поле. Становилось все сумеречнее. Птицы летели уже так низко, что Варью постоянно видел перед ветровым стеклом их машущие крылья. Люди постепенно исчезали вдали. Позже, когда все вокруг утонуло в красновато-коричневых сумерках, у дороги, за кюветом, появились стаи каких-то животных. Они двигались тихо, без шума. Иногда Варью казалось, что это лошади, но они почему-то были с хоботами. Следом за лошадьми появились тени. Бесформенные, мягкие, они наплывали из пустынной дали и, вытягиваясь, проскальзывали через дорогу прямо перед радиатором «ЗИЛа», Увидев эти тени, Иштван Варью содрогнулся. Он снова поставил ногу на педаль газа, нажал изо всех сил. Но «ЗИЛ» не ускорил хода. Ни на что не отзываясь, машина ровно шла вперед. Иштвану Варью она больше не подчинялась. Дорога пошла вверх и взбежала на мост, стоящий на стальных фермах. Варью с любопытством взглянул вбок, потом перевел взгляд вперед. И судорожно уцепился за баранку, зубы его лязгнули от ужаса: продолжения дороги за мостом не было. Она обрывалась прямо в воздухе. Варью чувствовал, что летит вниз, машина затрещала и рухнула не то в реку, не то в пруд. В кабину ворвалась мутная вода. «ЗИЛ» лежал на боку в нешироком канале. Варью, опираясь на приборную доску и на руль, вылез в окно кабины. Вода была ему по пояс. Он добрел до высокого берегового откоса, вскарабкался на него. И обнаружил, что находится на территории какого-то завода, контуры которого расплывались в густеющей мгле. На фоне красновато-коричневого заката можно было различить лишь угрюмые силуэты заводских строений. Среди железных балок извивались во множестве какие-то гибкие трубы. Всюду что-то шипело, свистело, грохотало. Время от времени в воздух с гулом вырывались облака перегретого пара; в недрах огромных цехов глухо ухали, стонали, ревели какие-то механизмы. Ритмично содрогалась под ногами земля. Людей не было видно. Варью осторожно, на ощупь двинулся куда-то под переплетением труб. Дорогу ему преграждали то кучи железа, то ржавые, отслужившие свой век котлы и станки. После долгих блужданий он набрел на рельсовый путь и пошел вдоль него. Ему попадались стрелки, боковые ветки, где стояли черные как ночь цистерны с мазутом, из них сочилась на землю черная густая жидкость. Он брел дальше. Начался дождь. Сначала легкий, моросящий, он становился все чаще. И вот уже целые потоки нечистой, гнилой воды рушились на землю. Вода скапливалась между заводскими зданиями; во все стороны бежали грязные бурлящие потоки. Даже на рельсах вода доставала Варью до щиколоток; а к тому времени, когда он заметил в вышине канатную дорогу, по которой ползли в обе стороны черные ромбы вагонеток, Варью брел в воде уже чуть ли не по колени. Пытаясь найти укрытие, Варью не заметил, как потерял рельсы. Он свернул куда-то влево и вскоре увидел под канатной дорогой низенькие, по окна осевшие домики. Он толкнул дверь в первом попавшемся доме и оказался в совершенно темных сенях; лишь из-под одной двери сочилась полоска света. Варью постучал. Ответа не было. Он постучал еще раз — и снова напрасно. Тогда он нащупал ручку и вошел. Перед ним была маленькая комната с грязным, прогнившим полом.

В углу стояла женщина-малайка с худым, изможденным лицом. Длинные черные волосы доставали ей до пояса. Она прижимала к себе девочку. Позади нее теснилось еще несколько детишек. Малайка подняла глаза на Варью; взгляд ее выражал покой и облегчение. Похоже было, что она уже давно ждет его. Судя по ее лицу, по ее поведению, Варью приехал домой. Уже и у самого Варью появилось ощущение, что он не первый раз в этой комнате. Некоторые из детей тоже казались ему знакомыми. Он огляделся. На стене висела реклама «Кэмела». Варью подошел, хотел потрогать ее. И тут заметил, что на картине не хватает Гиммика, официанта-двоеженца. Его место было пустым. Варью обернулся, еще раз осмотрелся. В комнате не было никакой мебели. На полу стоял таз, несколько кастрюль и ночной горшок. В них капала вода с потолка.

— Крыша протекает,— сказала малайка.

Варью снова посмотрел на пол и увидел, что весь дом заметно наклонен в сторону улицы и возле стены на полу скопилась вода.

Варью задумался. Он чувствовал: что-то он не закончил, что-то ему срочно нужно сделать. Он как будто ехал куда-то, но не мог вспомнить, куда и зачем. Охваченный неясным беспокойством, он стоял посреди комнаты.

— Надо бы крышу починить, — сказала малайка.

— Ивонн... Я...— не договорив, Варью увидел, что вода в комнате достает уже до щиколоток, таз и кастрюли, поставленные под капель, плывут, покачиваясь, куда-то в угол. В отчаянии Варью бросился к двери и распахнул ее. Снаружи потоком ворвалась вода. Варью хотел выскочить на улицу, но поток тащил его назад. Погас свет в комнате. Во тьме, словно измученное животное, тихо стонала малайка...

Жожо стояла возле тахты и трясла Иштвана Варью за плечо.

— Ворон, вставай... Четверть шестого.

Варью сел на постели, непонимающе глядя на Жожо.

— Отец уже оделся.

— Кто?

— Отец... Я тебе чай вскипятила, приготовлю яичницу, если хочешь.

Варью погладил руку Жожо и встал. Вздохнул с облегчением и стал быстро одеваться.

— Приснилось что-нибудь? — спросила Жожо.

— А что?

— Зубами ты скрипел, стонал...

— Не помню.

— Кричал что-то.

— Что кричал?

— Не поняла я. Что-то страшное тебе снилось, ты даже вспотел.

— Ерунда, пройдет, — ответил Варью и направился в кухню.

Дёркё уже сидел за столом, завтракал.

— Доброе утро, — приветствовал его Варью и стал умываться под краном.

Жожо тихо ходила у него за спиной в домашних туфлях. Она пожарила яичницу, поставила сковородку на стол. Варью стоя выпил чай.

— Яичницу не будешь есть? — спросил Дёркё.

— Не хочется сейчас. Хватит и чаю.

— Тогда я съем.

Жожо подвинула сковородку отцу и отошла, прислонилась к двери, сонным взглядом глядя на мужа. Варью уже несколько месяцев как вошел в их семью, но все еще не мог освоиться в доме. Только в их комнате, где вещи, белье, одежда принадлежали лишь ему и Жожо, он чувствовал себя по-настоящему дома. Жожо хотела что-то спросить у Варью, но отец уже поднялся из-за стола. Мужчины надели пиджаки. В дверях Варью наклонился к Жожо, поцеловал ее в щеку.

На Черкесской улице стояли лужи, покрывшиеся к утру корочкой льда. Пахнущий морозцем воздух действовал на Дёркё бодряще. Глубоко дыша, он шел быстрыми шагами и поглядывал вперед, в сторону автобусной остановки, где стояло пока всего несколько человек. Зима в этом году, как уже несколько лет подряд, снова выдалась теплой, бесснежной. Метеорологи осенью предсказывали ранние холода, обильные снегопады; но опять, видно, где-то просчитались. За дождливым рождеством пришел по-весеннему теплый, солнечный январь, и те, кто помнил прежние зимы, радовались хотя бы утреннему ледку на лужах.

Иштвану Варью не в радость было свежее январское утро. На душе у него было тяжело. Неделю назад состоялось судебное разбирательство, его полностью оправдали. Но смерть малайки по-прежнему угнетала его. Дёркё знал, что тревожит зятя. Он коснулся его плеча:

— Важно, что тебя оправдали, Пишта... Ты ни в чем не виноват. Эксперты ведь установили, что малайка уже мертвой была, когда под колесо попала. Что ты мог сделать? Ты же съехал с дороги — кто ж виноват, что напрасно!..

— А три тысячи штрафа?..

— Это же в рассрочку. Выплатишь. Дешевле после такой аварии трудно отделаться.

— Что еще полиция скажет?..

— На сегодня тебя вызвали?

— Да.

— Все будет в порядке.

— А если права не вернут?

— Тебя же оправдали. Наверняка вернут.

— Вот и адвокат сказал. Только боюсь, что найдется какой-нибудь параграф — особый случай или еще что — и не вернут...

— У меня дома пять бутылок пива припасено... Ставлю все пять, что вернут. Вечером права у тебя в кармане будут.

Они подошли к остановке. Там набралось уже человек десять — пятнадцать. Варью с тестем встали в очередь. Больше они не разговаривали. Без двадцати шесть подошел автобус. Втиснувшись в него, слившись с толпой, они доехали до «Волана»...

В огромном, гулком помещении ремонтно-механической мастерской Иштван Варью и двое слесарей трудились над восстановлением истерзанного перегрузками мотора. Варью по одному снимал клапаны, пружины, упорные кольца и укладывал их в банку с машинным маслом, стоящую на земле.

— Взгляни-ка сюда,— повернулся он к Канижаи, который, несмотря на молодость, считался старым и опытным механиком.

— Что там? — спросил Канижаи.

— Лопнуло.

— Пружина?

— Да нет, клапанный запор.

— Черти, как измывались над несчастным мотором... Ладно, до поршней дело дойдет, там все станет ясно...

Варью чуть не до пояса влез в мотор и, ослабляя один за другим болты, черные от старой смазки, начал вытаскивать все новые детали. Время от времени он взглядывал на часы и с отсутствующим видом застывал над тускло поблескивающими внутренностями полуразобранного двигателя.

— Что, Ворон? Не нравится грязная работа? — усмехнулся Канижаи.

— A-а... Работа как работа... Не в том дело.

— Понятно. Когда идешь-то?

— К одиннадцати.

— Тогда еще можно повозиться. Вот распределительную коробку разберешь — и иди одевайся.

Варью оглядел мастерскую. Кругом над смотровыми канавами стояли грузовики. Стучали инструменты, с надрывом и перебоями ревели больные моторы. На стендах лязгали, гремели неисправные узлы. Среди разобранных двигателей ходили слесари, подручные приносили новые детали, в руках у них трепетали на сквозняке красные, желтые, синие листки заказов и нарядов; чуть ли не к каждой детали полагалась отдельная бумага, с печатью и подписями. Первое время Варью это раздражало, но потом он понял, что такой порядок устраивает всех. Когда кому-нибудь нужна была новая деталь, за ней приходилось идти на склад, a по пути можно было заскочить в буфет, выпить кока-колы, купить сигарет—словом, немного отвлечься... На соседней канаве двое подручных никак не могли справиться с лебедкой. Закрепив свисающую сверху цепь на моторе, болты которого уже были откручены, они принялись тащить его из машины. Гремела цепь, мотор медленно поднимался, но на выходе его перекосило. Подручные дергали его, тянули, пытались подправить рычагами, но тот, видно, застрял основательно.

Варью понаблюдал за бедолагами, потом снова влез в мотор «ЗИЛа» и продолжал ослаблять, расшатывать намертво засевшие гайки. Выбив из гнезд маленькие клинышки, он полез под машину и терпеливо собрал их. В коробке становилось все больше снятых деталей. Варью снова и снова лез в мотор, точно, терпеливо действовал инструментом.

Сразу после девяти часов в дальнем конце мастерской показалась Жожо. Варью как раз ощупывал блестящую скользкую шейку клапанного упора. Головы его не видно было под капотом, пахнущим бензином, маслом и железом. Канижаи тронул его за плечо.

— Пришла твоя...

Варью отпустил масленую деталь и встал. Жожо стояла рядом. Она с любопытством заглянула в открытое железное нутро мотора.

— Привет, — сказал Варью.

— Привет, Ворон. Я тебе бутерброды принесла и кока-колу.

— Спасибо,— кивнул Варью, наклоняясь за ветошью.

Вытирая руки, он искоса взглянул на Жожо. Хрупкая ее фигурка заметно расширилась в поясе. Голубой халатик, который носили служащие, уже не застегивался на животе. Лицо у нее казалось сердитым. Варью взял бутерброды, бутылку с кока-колой.

— Что такое? Случилось что?

Жожо сунула руку в карман халата и достала яркую цветную открытку.

— Вот! От приятеля твоего...

Варью, успевший основательно проголодаться, ел бутерброд и одновременно разбирал текст на открытке: «Парень! Ты слыхал о шведских девчонках? Блондинки! Привет, Йоцо». Варью повернулся к Жожо:

— Это ж Йоцо... Ты ведь знаешь, какой он.

— В десять тебе надо идти,— не глядя на него, ответила Жожо.

— Выйду в десять. Спасибо, Жожо.

— Привет.— Жожо кивнула и ушла.

Канижаи, как бы между прочим, начал насвистывать себе под нос: «Женушка, отпусти хоть чуть-чуть, дай, как прежде бывало, гульнуть...»

Варью перевернул открытку. На лицевой стороне в четырех овальных рамках изображена была финская баня. В одной — вид снаружи, в остальных трех — изнутри. На первой фотографии можно было видеть двух голых блондинок. Они сидели на деревянных скамьях, рядом с деревянными шайками и парились березовыми вениками. Цветное фото хорошо подчеркивало их пышные бюсты.

— Понятно, — протянул Варью и показал открытку Канижаи.

Тот даже присвистнул:

— Ого!.. Это где же такие водятся?

Варью посмотрел на штамп:

— В Лахти... Есть у меня приятель, на «камионе» ездит. Он прислал.

Варью доел бутерброды, выпил кока-колу и снова занялся мотором. Но дело не клеилось. Каждые пять минут он смотрел на часы, потом с унылым видом продолжал работать; постоянно ронял гайки, потом опрокинул бидон с машинным маслом. В половине десятого он швырнул инструменты и обернулся к Канижаи.

— Не могу больше. Пойду мыться и одеваться.

— Мне-то что...— Канижаи пожал плечами.

— Если получу права, с меня ящик пива.

— Когда? — спросил Канижаи.

— После работы.

— Лучше бы в субботу.

— Ладно, в субботу в «Мотыльке».

— А если не получишь?

— Тогда весь ящик выпью один.

— Договорились. Только сейчас не пей. Если перед тем выпьешь, как туда идти,— конец.

Варью уже вытирал ветошью руки.

— Не буду, не бойся. Сейчас пока причины нет.

Да и не хочется. — Помахав всем рукой, он двинулся через мастерскую к раздевалке.

Около двух часов, перед самым концом смены, Иштван Варью снова появился в мастерской. Пригнув голову под полуопущенной станиной железных ворот, он не спеша шел к своему рабочему месту. Канижаи и его помощник сразу заметили его. Отложив инструмент, они ждали, когда он подойдет. Варью остановился перед ними с непроницаемым лицом. Он молчал. Слесари смотрели на него. Наконец Канижаи заговорил:

— Ну что, Ворон?

Иштван Варью полез во внутренний карман, вытащил права и поцеловал их.

— Рад? — спросил подсобник.

— На седьмом небе я, братцы, — ответил Варью.— Пошли, выпьем для начала в буфете. Теперь есть за что...

— Сейчас, Ворон, только помоемся. А ты пока в контору ступай,— предложил Канижаи.

— Был я уже там. Идите в душевую. Я здесь подожду.

Спустя двадцать минут в буфете, возле углового столика, тесно уставленного пивными бутылками, Варью обнял Канижаи.

— Ты парень что надо. Руки у тебя золотые. Только дотронешься до мотора — и оживет он...

— А, брось, старик,— ответил Канижаи и тряхнул головой.

Его перепачканные в масле, слипшиеся прядями волосы рассыпались по плечам.

— Нет, точно. Дотронешься до «ЗИЛа»— и он уже здоров. Прямо как Иисус Христос.

— Ладно, ладно, Ворон... Выпьем за то, что ты права свои получил.— И Канижаи поднял бутылку.

Они пили, ели бутерброды, снова пили. После

десятой бутылки Канижаи взглянул на Варью:

— А экзамен на слесаря-ремонтника все-таки сдашь?

— Сдам... Надо сдать.

— Зачем тебе? Сядешь на машину — и поминай как звали.

— Хочу на большую машину попасть.

— Для этого не нужен экзамен.

— Для «камиона» нужен.

Канижаи и подсобник внимательно посмотрели на Варью. Подсобник, впрочем, ничего особенного не увидел: он уже со второй бутылки напился. А Канижаи подметил на лице у Варью какую-то жесткую черточку. Странную, упрямую черточку, которая или навлечет на парня беду, или даст ему силы подняться.

Вечером, в семь часов, когда и Дёркё уже был дома, Жожо с матерью начали суетиться на кухне. Нарезав лук, они пересыпали его солью и поставили в сторонку, чтобы он пустил сок. В духовке румянилась печеная картошка; когда с шумом лопнула первая картофелина, огонь уменьшили. Выдвинули на середину кухни стол, покрытый клеенкой, вытерли его, поставили тарелки и в отдельных мисках горячие шкварки, копченый шпиг, гусиное сало. На угол стола положили хлеб; когда пришло время садиться, Дёркё достал бутылку с палинкой. Подняв ее к лампе, он встряхнул содержимое, потом взял из шкафа стаканчики. Жожо было отказалась.

— Ничего, пригубишь, — сказал ей отец.

Дёркё разлил палинку и, сжимая в одной руке бутылку, в другой — стаканчик, торжественно провозгласил:

— Выпьем за то, что наш Пишта благополучно избавился от беды.

Все выпили, даже Жожо. Дёркё, снова наполнив чарки, сидел и рассуждал с мечтательным видом. Варью, который нынче основательно накачался пивом, видел, что тесть тоже успел заложить за воротник.

— Что за вкус... Нет, что за вкус!.. Это не палинка, это песня... А все дело в меди. Все дело в том, какую трубку достанешь. Эта трубка — самая лучшая. В «Икарус» какую-нибудь не поставят... Медь, она самое главное в аппарате... Протечет по этой трубке — и совсем другой делается палинка...

Жожо села к столу. Мать выкатывала из духовки в зеленую глиняную миску докрасна, дочерна пропеченные картофелины. Потом поставила миску, распространяющую чудесный аромат, на середину стола и тоже села.

— Давайте есть.

Дёркё поставил бутылку с палинкой на уголок буфета, опустился на табуретку у стола и стал набирать себе картошки. За ним потянулась к миске Жожо; выбрав четыре самые аппетитные картофелины, она положила их на тарелку Варью. Потом взяла себе. Последней осталась мать Жожо.

Варью каждую картофелину, аппетитно похрустывающую чуть пригоревшей корочкой, аккуратно разрезал на четыре части, солил их, поливал сверху гусиным жиром. Так они становились еще аппетитней. Лук уже пропитался солью, острый его вкус хорошо дополнял вкус печеной картошки. Несколько минут все ели молча, по очереди беря то шкварки, то жир. Лук тоже пользовался успехом. Мать Жожо мелкими кусочками нарезала к картошке копченый шпиг. Горка румяных картофелин в зеленой миске быстро уменьшалась. Дёркё снова и снова брал добавку. Сначала он ел картошку со шкварками, потом стал мазать ее гусиным салом, посыпая сверху солью и красным перцем. Когда все насытились, в миске осталось две картофелины.

— Это кроликам пойдет,— сказала мать Жожо.

Дёркё вышел в прихожую, достал из холодильника бутылку пива. Налив всем, он с довольным видом поднес к губам свой стакан. Иштван Варью тоже отпил пива, потом посмотрел вокруг. Жожо вытирала с тарелки жир хлебной корочкой. Взглянув на Варью, она опустила глаза и сказала:

— Пинцеши рассказывал, что ты в конторе был, просился на машину.

— Верно. Прямо из полиции туда пошел, чтобы машину дали,— ответил Варью.

— Я думала, ты будешь экзамен сдавать на ремонтника.

— Буду сдавать. Одно другому не мешает.— Варью отхлебнул пива.

— Я думала, станешь слесарем с разрядом...

— Ну?..

— А ты все хочешь бросить.

— Что все?

— Мастерскую.

— Что же мне — в мастерской оставаться?

— Я думала, ты научился чему-нибудь после этой истории. Сядешь в машину — и опять начнется... Мастерская — другое дело... С шести до двух работаешь спокойно. Ни аварий, ни неприятностей... Опять же слесари больше шоферов зарабатывают. Хороший ремонтник у нас на вес золота!..

— Может быть. Только я — шофер.

— Права не у одного тебя есть. У всех сборщиков есть права. Иначе бы они машину не могли вести в пробную ездку...

— Не понимаю я тебя. Я ж не в пробную ездку веду машину, не на пятьсот метров. Я за неделю две тысячи километров должен наездить. Это совсем другое дело.

— Другое... Остался бы ты в мастерской — как бы мы хорошо жили. С утра — работа, вечером — кино...

— Какое еще кино?

— Обыкновенное кино... Ты что, в кино никогда не был?

— Я-то был, только при чем тут кино?

— На шоссе в любую минуту что-нибудь может случиться... Ты не знаешь, что я за эти пять месяцев вынесла. Ты женщину задавил...

Дёркё взял новую бутылку пива, наполнил стаканы, сердито сказал:

— Никого он не задавил, дура! Как, интересно, он машину будет водить, если ты все время каркаешь?! Никого он не задавил! Он свернул с дороги! А та катилась. Вот и попала под колесо! Ясно? Попала...

— И умерла...

— Ну, дочка... Полно...

— Бросьте,— папаша,— сказал Варью и поднял свой стакан. Выпив, он долго смотрел на взволнованное, красивое лицо Жожо, по которому пробегали волнами тени каких-то мелочных, корыстных мыслишек, потом заговорил:

— А что мне делать, Жожо? Скажи. Как бы ты хотела?

— Не уходи из мастерской. Если останешься ремонтником, то мы и временем нашим сможем распоряжаться. Захотим в кино пойдем, захотим — в театр. И домой будем вместе приходить с комбината. Взявшись за руки.

— Жожо, это невозможно. Я кончаю в два, ты в четыре... А кино! О каком ты кино говоришь? До сих пор мне тебя ни на один паршивый фильм не удавалось затащить.

— Ну пусть не в кино... А в театр мне всегда

хотелось пойти. Я всего два раза в театре была, за всю жизнь.

— Ладно. По воскресеньям будем ходить в театр. Согласна?

— Я со спокойной душой хочу в театр идти... Так, чтобы знать, что ты и назавтра будешь рядом. Чтоб мне только войти в мастерскую — и ты там. А если ты на машине, я никогда не знаю: где ты, когда вернешься... Не хочу, чтоб ты уезжал... Не хочу...

— Много ты требуешь от жизни, дочка,— вмешалась в разговор мать.— Я вот тоже никогда не знаю, где сейчас отец... Шоферы живут в дороге, надо с этим смириться. Деньги они зарабатывают, сколько нужно семье, и берегутся, сколько можно.

— А я не хочу, чтобы он был шофером. Шоферов вон сколько. Пусть ремонтирует машины — больше заработает!..

Дёркё вдруг стукнул по столу своей могучей ладонью. Запрыгали, забренчали тарелки, стаканы. Когда звон замер, Дёркё взревел:

— Цыц! Черт побери! Варью не торговец и не счетовод, он шофер! Как из орла не выйдет черепахи, так и из шофера не выйдет счетовода. Пока его по дорогам носило, ты не жаловалась. А теперь, когда он в мастерской, под руками у тебя, так ты и начала хныкать. Оправдали его, права вернули. И все! И не думай, что он тебе будет всю жизнь копошиться в темной мастерской. Шофер он...

Жожо упала лицом на стол и разрыдалась. Но Дёркё больше не обращал на нее внимания. Он снова наполнил пивом стаканы, огляделся с довольным видом. Поднял стакан — но остальные не последовали его примеру.

— А что плохого, если он на машину пойдет? — спросила у Жожо мать.

Жожо, выпрямившись, ткнула пальцем в сторону Варью:

— Он попутчиков возит.

— Ну и что? — спросил Дёркё.

— Как что? Всяких девок подбирает...

— Я? — удивился Варью.

— Ты! Ты! — рыдала Жожо.— А потом превращается в кенгуру.

Теперь Дёркё упал на стол, давясь хохотом. Насмеявшись, вытирая глаза, он хлопнул зятя по спине:

— Что, ты вправду превращаешься в кенгуру?

— Нет... Один раз только было.

— Один раз всего?! — выкрикнул Дёркё и снова захохотал.— Такого я еще не слыхивал... Чтоб в кенгуру... Мой зять чтоб в кенгуру превратился...

Жожо опять залилась слезами. И, всхлипывая, выбежала из кухни.

— Не пойму, что с ней такое... Просто ума не приложу,— сказал Варью и поднял ко рту бутылку, в которой еще плескалось на самом дне немного пива.

Около полуночи Иштван Варью проснулся: Жожо бродила по комнате. Он сел в постели, с недоумением глядя вокруг. Радиоприемник был включен, из него сочилась приглушенная музыка: не то турецкая, не то узбекская мелодия. Гортанный голос певца, тягучий, как молитва муэдзина, по временам тонул в звуках рогов и труб. Шкала слабым сиянием высвечивала контуры мебели.

— Жожо... Что с тобой? — спросил Варью.

Жожо испуганно замерла.

— Не могу заснуть,— тихо ответила она. В голосе ее слышались слезы.

— Иди ко мне, девочка, ну иди же.

Варью взял ее за руку, потянул к тахте. Уложив рядом с собой, закрыл одеялом.

— Ну, что с тобой?

— Я люблю тебя... От этого все...

— Я тоже тебя люблю, Жожо.

— Ворон... Пусть все будет, как ты хочешь... Я только хочу, чтобы ты был счастлив со мной.

— Мы оба будем счастливы.

— Не оба... втроем...

— Верно, втроем.

— Знаешь, Ворон, мне так хочется, чтобы мы жили хорошо и всегда любили друг друга... Надо, чтобы мы жили хорошо и счастливо.

— Спи, спи... Спокойной ночи,— сказал Варью, гладя Жожо.

Она успокоилась наконец и, прижавшись к нему, все еще всхлипывая, быстро уснула. Уже спящую, Варью поцеловал ее. От Жожо исходил свежий молочный запах.

9

Иштван Варью осторожно вел новый «ЗИЛ» в густом утреннем потоке машин. Он медленно ехал по 7О шоссе, рассчитывая у Эрда свернуть на «шестерку»; сегодня он снова, после полугодового перерыва, вез в Пакш профильное железо. Было 17 февраля, Донатов день. Золотой солнечный диск появился на безоблачном синем небе в шесть часов сорок семь минут; температура воздуха была минус шесть градусов по Цельсию. Иштван Варью держал в руках руль ласково, влюбленно, с ощущением полного, ничем не замутненного счастья. Рядом, на сиденье, бдительно смотрел за дорогой и за хозяином игрушечный кенгуру. «ЗИЛ» послушно в соответствии с правилами ускорял и замедлял ход. Когда машина вышла из виража у Камараэрдё, Варью заметил на площадке у ресторана «Панорама» знакомый «камион». Он включил указатель поворота и медленно, осторожно свернул к стоянке. Возле «камиона», сунув руки в карманы, стоял Йоцо.

— Как дела, Ворон? — спросил он, когда Варью спрыгнул на землю.

— Порядок.

— Разрешили водить?

—Суд и полиция обратились на комбинат с письмом.

— Могу себе представить...

— Ты что здесь делаешь, Йоцо?

— Жду напарника.

— А куда он делся?

— В ресторане, яичницу ест. С женой поссорился.

— Куда едете?

— В Югославию...

Варью с вожделением смотрел на «вольво».

— Все о том же думаешь? — спросил Йоцо.

— Да... От своих целей нельзя отказываться.

Йоцо вытащил из кармана ключ и протянул Варью.

— Смотри, осторожно только...

— Спасибо, Йоцо.

Варью поднялся по ступенькам в кабину «вольво». Долго, с удовольствием рассматривал приборную доску. Не спеша вставил ключ, включил зажигание. Прислушался к мягкому, ровному гулу. Голос мотора Варью понравился, он кивнул удовлетворенно. Включил первую скорость, проехал вперед три метра.

— Сказочная машина,— сказал он спустя несколько минут, опуская ключ в ладонь Йоцо.

— Мотор что надо, верно?

— Верно... С таким мотором Европу проехать — плевое дело... Спасибо, Йоцо, мне пора.

Варью сел за руль «ЗИЛа». Нажимая на стартер, крикнул Йоцо в открытую дверь:

— Твоя шведская открытка большой успех имела.

— Представляю, — ухмыльнулся Йоцо. — Дочь-то у вас родилась уже?

— Сын? Нет еще. Ждем в начале марта.

Варью весело махнул Йоцо и выехал обратно на 70 шоссе. Быстро добрался до Эрда — и через полчаса «ЗИЛ» уже мчался по «шестерке» к Пакшу. Варью включил магнитофон; вначале шла запись ансамбля «Даун», Левин и Браун пели «Повяжи на дуб желтую ленту». После «Дауна» шел ансамбль «Дайк-Дайк» с песнями «Эскимос» и «Смотрю и вижу тебя, беби».

Поля белели инеем, старицы подернуло тонким ледком. Деревья в пойме одеты были в кружевные воротнички, напоминая испанских грандов. Впрочем, они были куда красивее грандов — может быть, потому, что были деревьями. У Сентмартона над дорогой появились чайки. Белыми своими крыльями они чертили на синем небе изящные, легкие фигуры. Морозец очистил и высветлил воздух. Деревья, поля, дальние деревни сверкали в лучах солнца. На ветровом стекле «ЗИЛа» шуршал, посвистывал холодный воздух. Варью, счастливый, полный новых планов, летел на своей машине в синеющую даль.