Книга Пассажей

[Скука, вечное возвращение]

Ребенок с матерью в панораме. Панорама изображает битву при Седане, ребенку всё очень нравится. «Жаль только, что небо такое хмурое». – «Такая на войне погода», – откликается мать. → Диорамы →

Таким образом, даже панорамы глубоко сопричастны этому миру тумана: свет их образов пробивается словно сквозь струи дождя.

[D 1, 1]

«Этот Париж [Бодлера] весьма отличен от Парижа Верлена, который, впрочем, также сильно переменился. Один сумрачен и дождлив, будто это Париж, на который наложили образ Лиона; второй белес и пылен, будто пастель Рафаэлли [305]. Один удушлив, второй воздушен с его новостройками, уединенными на расплывчатых пустырях, и увядающими сводами заставы неподалеку». François Porche. La vie douloureuse de Charles Baudelaire. P. 119 [306].

[D 1, 2]

О том, как одурманивают космические силы легковесную и хрупкую человеческую натуру, свидетельствует отношение к одному из самых высоких и мягких их проявлений – погоде. Что может быть примечательнее, чем то, что именно самое интимное и таинственное влияние погоды на людей стало навязчивой темой самой пустой болтовни. Ничто не в силах так наскучить обычному человеку, как космос. Ему очевидна глубочайшая связь между погодой и скукой. Как замечательна ироничная победа над этим состоянием в истории о маявшемся сплином англичанине, который, проснувшись однажды утром, застрелился, потому что шел дождь. Или Гёте: он так умел освещать погоду в своих метеорологических исследованиях, что возникает искушение сказать, что он взялся за этот труд лишь затем, чтобы иметь возможность таким образом приобщить даже погоду к своей деятельной творческой жизни.

[D 1, 3]

Бодлер как поэт в «Сплине Парижа» [307]. «Одна из сущностных характеристик этой поэзии сводится к скуке в тумане, к смешению скуки и дымки (городские туманы); одним словом, это – сплин». Ibid. P. 184.

[D 1, 4]

Эмиль Тардье в 1903 году опубликовал в Париже книгу под названием «Скука» (L’ennui), в которой вся человеческая деятельность предстает тщетной попыткой избежать скуки, но в то же время всё, что было, есть и будет, показано как неистощимая подпитка этого чувства. Когда слышишь это, можно подумать, что перед тобой какой-то исполинский литературный монумент: aere perennius в честь taedium vitae римлян [308]. Но это лишь убогая самодовольная наука нового аптекаря Омэ, который всё великое, героизм героя и аскетизм святого, отдает в услужение своей скудоумной мещанской неудовлетворенности.

[D 1, 5]

«По возвращении из Италии, куда французы отправились отстаивать права французской короны на Миланское герцогство и Неаполитанское королевство, они не скрывали восхищения перед той изобретательностью, которую обнаружил итальянский гений в борьбе с невыносимой жарой; от восхищения галереями они перешли к подражанию. Дождливая погода этого Парижа, столь знаменитого своим грязными улицами, навела на мысль об опорах, колоннах, которые стали настоящим чудом стародавних времен. Так и появилась позднее Королевская площадь. Вот ведь странная вещь! При Наполеоне те же самые мотивы двигали строительством улиц Риволи, Кастильоне и знаменитой Колонной». Тюрбан таким же образом попал к нам из Египта. Le diable à Paris. II. P. 11–12 [309]. (Бальзак: «Что исчезает в Париже?») Сколько лет отделяет упомянутую вначале войну от Итальянской кампании Наполеона? И где находится эта Колонная улица?

[D 1, 6]

«Городские ливни породили эти авантюрные пространства». Убывающая магическая сила дождя. Плащ.

[D 1, 7]

Пыль в пассажах – вот на чем отыгрывается дождь. – При Луи-Филиппе пыль оседала даже на революциях. Когда молодой герцог Орлеанский «женился на принцессе Мекленбургской [310], было устроено большое празднество в знаменитом бальном зале, где проявились первые симптомы революции. Для торжества в честь молодоженов в зале пришлось прибрать: его нашли таким же, каким его оставила революция. На полу всё еще можно было увидеть следы военной пирушки: огарки свечей, разбитые бокалы, пробки от шампанского, растоптанные кокарды телохранителей и церемониальные ленты офицеров Фландрского полка». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 131 [311]. Историческая сцена становится элементом паноптикума. → Диорама → Пыль и задушенная перспектива →

[D 1а, 1]

«Он объясняет, что улица Гранж-Бательер является особенно пыльной, а на улице Рамюр можно страшно испачкаться». Louis Aragon. Le paysan de Paris. P. 88 [312].

[D 1а, 2]

Плюш как пылесборник. Тайна играющей на солнце пыли. Пыль и «гостиная». «После 1840 года появляется французская мягкая мебель, и с ней обивка, этот новый стиль, одерживает победу». Max von Boehn. Die Mode im XIX. Jahrhundert. S. 131 [313]. Другие вещи, поднимающие пыль: шлейфы платьев. «В одночасье вернулся настоящий шлейф, но чтобы избежать неудобств и не подметать им улицы, его теперь при движении придерживают и несут с помощью крючка и шнура». Friedrich Theodor Vischer. Mode und Zynismus. S. 12 [314]. → Пыль и задушенная перспектива →

[D 1а, 3]

Галерея термометра и Галерея барометра в пассаже Оперы.

[D 1а, 4]

Один фельетонист сороковых годов, занявшись как-то парижской погодой, отметил, что Корнель упомянул звезды только один раз (в «Сиде»), Расин написал слово «солнце» тоже всего раз; он утверждает, что звезды и цветы были открыты литературой в Америке – Шатобрианом и лишь затем прижились в Париже. (Victor Méry. Le climat de Paris. P. 12.) [315]

[D 1а, 5]

О некоторых непристойных образах: «Не веер, но именно зонт – изобретение, достойное эпохи монарха-национал-гвардейца. Зонт, который благоприятствует любовным фантазиям. Зонт, который служит скромным убежищем. Покрывало – крыша над островом Робинзона». John Grand-Carteret. Le décolleté et le retroussé. II. P. 56 [316].

[D 1а, 6]

«Только здесь, – говорит Кирико, – можно рисовать. Улицы обнаруживают такую градацию серого…»

[D 1а, 7]

Парижский климат напоминает Карусу [317] неаполитанское побережье в пору, когда дует сирокко.

[D 1а, 8]

Городская дождливая погода, хитроумно соблазняющая нас вернуться к грезам раннего детства, понятна лишь выросшему в большом городе. Дождь всё затушевывает, делает дни не только серыми, но и равномерными. С утра до вечера можно заниматься одним и тем же: играть в шахматы, читать, спорить, в то время как солнце, наоборот, оттеняет часы и отвергает мечтателя. Вот почему горожанину приходится хитрить с солнечными днями – прежде всего, очень рано вставать, как великие бездельники, портовые лодыри и бродяги: он должен быть на месте раньше солнца. Фердинанд Хардекопф, единственный настоящий декадент, которого произвела на свет Германия, в «Оде блаженному утру» [318], которую он посвятил Эмми Хеннингс много лет назад, открыл мечтателю лучшие способы защиты от солнечных дней.

[D 1а, 9]

«…придать этой пыли видимость плотности не иначе, как оросив ее кровью». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. Р. 12 [319].

[D 1а, 10]

Иные европейские города включают в свой ландшафт колоннаду; в Берлине же диктуют стиль городские ворота. Особенно замечательны ворота в старой Таможенной стене, достопамятные для меня синей открыткой с изображением площади Бель-Альянс ночью. Открытка была прозрачной, и если поднести ее к свету, все окна ее озарялись сиянием, в точности таким, какой струился от полной луны в небе.

[D 2, 1]

«Постройки нового Парижа восходят ко всем стилям; целому присуще некое единство, ибо все эти стили скучного вида, самого скучного вида, который определяется эмфатичностью и линейностью. Равняйсь! Смирно! Похоже, что Амфион этого города капрал… (Город прирастает кучами пышных, помпезных, колоссальных вещей: они скучны; он прорастает кучами вещей безобразных: они тоже скучны.) Огромные улицы, огромные здания, огромные водостоки – вся эта неумело скопированная или наспех придуманная физиономия несет на себе нечто такое, что отдает быстро сколоченным и не совсем законным состоянием. Они источают скуку». Veuillot. Les odeurs de Paris. P. 9 [320]. → Осман →

[D 2, 2]

Пельтан описывает визит к биржевому королю, миллионеру: «Когда я вошел во двор, толпа конюхов в красных жилетах была занята тем, что чистила полдюжины английских лошадей. Я поднялся по мраморной лестнице, над которой висел огромный позолоченный фонарь, и нашел в вестибюле камердинера, в белом галстуке и с крепкими икрами, который провел меня в большую галерею со стеклянной крышей – стены ее были сплошь украшены камелиями и тепличными растениями. В воздухе витало подобие таинственной скуки; при входе я сразу же ощутил дым, как при курении опиума. Дальше нужно было пройти между рядами жердей, на которых сидели попугаи из разных стран. Красные, синие, зеленые, серые, желтые и белые – все они, казалось, томились тоской по родине. В дальнем конце галереи, напротив камина в стиле ренессанс, стоял небольшой столик: хозяин завтракал… После того как я прождал четверть часа, он соизволил явиться <…> Он зевал, был вялым, казалось, вот-вот задремлет; он двигался как сомнамбула. Его усталость заражала и самые стены. Попугаи выглядели как его отрешенные мысли, явленные во плоти и пристроившиеся на жердочке…» → Интерьер → Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 104–105 [321].

[D 2, 3]

Ружмон и Жантиль поставили в Театре варьете «Французские праздники, или Париж в миниатюре». Речь идет о свадьбе Наполеона I и Марии-Луизы и о запланированных торжествах. «Однако погода не очень-то благоприятная», – говорит один из персонажей. Другой отвечает: «Друг мой, не беспокойся, этот день выбран нашим сувереном». И дальше он затягивает куплет, начинающийся такими словами:

Цит. по: Théodore Muret. L’histoire par le théâtre. P. 262 [322].

[D 2, 4]

«…эта красноречивая пошлая грусть, которую называют скукой». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. P. 177 [323].

[D 2, 5]

«В каждом костюме всегда сохраняется несколько деталей, благодаря которым он и выглядит элегантно, т. е. деталей очень дорогих, поскольку они быстро приходят в негодность, особенно же оттого, что их регулярно портит дождь». К вопросу о цилиндре. → Мода → F. T. Vischer. Vernünftige Gedanken über die jetzige Mode. S. 124 [324].

[D 2, 6]

Нам скучно, когда мы не знаем, чего ждем. То, что мы знаем это или думаем, что знаем, почти всегда есть не что иное, как выражение нашей поверхностности или рассеянности. Скука – преддверие великих дел. – Хорошо бы только узнать: что является диалектической противоположностью скуки?

[D 2, 7]

В высшей степени забавная книга Эмиля Тардье «Скука» [325], чей основной тезис гласит, что жизнь бесцельна и беспричинна и тщетно стремится к состоянию счастья и равновесия, называет, помимо множества причин скуки, еще и погоду. – Эту книгу можно назвать своего рода душеспасительным чтением ХХ столетия.

[D 2, 8]

Скука – это теплое серое сукно, которое подбито изнутри ярким пылающим шелком. В эту ткань мы заворачиваемся, засыпая. И обретаем уют в арабесках подкладки. Но спящий выглядит серым, наводящим скуку. И когда он просыпается и хочет рассказать, что ему приснилось, обычно ему удается передать только эту скуку. Ибо кто сумеет одним движением вывернуть наизнанку подкладку времени? И всё же рассказывать сны означает именно это. И нет другого способа вести речь о пассажах, постройках, в которых мы сновидчески проживаем заново жизнь наших родителей, бабушек и дедушек, как эмбрион в материнской утробе проживает жизнь животных. Существование в этих пространствах протекает плавно, как события во сне. Фланирование – ритм этой дремоты. В 1839 году Париж охватила мода на черепах. Так и представляешь, как франты, прогуливаясь, подражают – в пассажах еще вернее, чем на бульварах, – темпу этих созданий. → Фланёр →

[D 2a, 1]

Скука всегда оборотная сторона бессознательного действия. Поэтому великим денди она казалась возвышенной. Орнамент и скука.

[D 2a, 2]

О двойственном смысле французского слова temps [326].

[D 2a, 3]

Фабричный труд как экономический фундамент идеологической скуки высших классов. «Унылая рутина бесконечной муки труда, в которой один и тот же механический процесс повторяется снова и снова, подобно сизифову труду; бремя труда, как камень, снова и снова обрушивается на усталого работника». Friedrich Engels. Die Lage der arbeitenden Klasse in England. S. 217 [327]. Цитируется в: Marx: Kapital. I. S. 388 [328].

[D 2a, 4]

Возможно, ощущение «неисцелимого несовершенства» (ср.: «Утехи и дни», процитированные в посмертном оммаже Жида [329]) в «самой сущности настоящего времени» было главной причиной, побудившей Пруста вникнуть в светскую жизнь до самых сокровенных уголков, и возможно также, что оно является основополагающим мотивом всякого человеческого общения.

[D 2a, 5]

О салонах: «На всех физиономиях лежала печать откровенной скуки, а разговоры в целом были немногословными, тихими и серьезными. Танцы рассматривались большинством как обязанность, которой нужно подчиниться, потому что когда-то танцевать было хорошим тоном». Далее следует утверждение о том, что, «пожалуй, ни в одном светском обществе Европы нельзя найти менее довольных, веселых и оживленных лиц, чем в парижских салонах; <…> и нигде в обществе мы не услышим больше жалоб на невыносимую скуку, чем здесь, вызванных в равной мере как модой, так и подлинными убеждениями». «Естественным следствием является то, что на приемах царит тишина и покой, которые в других городах подмечены на больших светских вечерах лишь в исключительных случаях». Ferdinand von Gall. Paris und seine Salons. S. 153–153, 158 [330].

[D 2a, 6]

Невольно задумаешься о маятниках в салонах под впечатлением от следующих строк: «Некое чувство легкости, спокойный беззаботный взгляд на летящее время, равнодушное расходование слишком быстро убывающих часов – вот качества, которые благоприятствуют поверхностной салонной жизни». Ibid. S. 171 [331].

[D 2a, 7]

Скука церемониальных сцен, изображенных на исторических картинах, и dolce far niente [332] в батальной живописи, включая всё обитающее в пороховом дыму. От эпинальских картинок [333] до «Расстрела императора Максимилиана» Мане – всегда одно и то же, всегда новая фата моргана, всегда дым, в котором Могреби (?) или джинн из бутылки появляется перед мечтательными, рассеянными знатоками искусства. → Дом мечты, Музеи →

[D 2a, 8]

Шахматные игроки в кафе де ла Режанс: «Именно там можно было видеть, как иные ловкачи играют партию, сидя спиной к доске; достаточно было, чтобы им называли фигуру, которой ходил противник, и они всё равно выигрывали». Histoire des Cafés de Paris. Р. 87 [334].

[D 2a, 9]

«В общем, классическое городское искусство, породив ряд шедевров, выродилось в эпоху философов и создателей систем; в конце XVIII века на свет явилось бесчисленное множество прожектов, Художественная комиссия составила из них целые корпуса доктрин, Империя следовала им без всякой творческой оригинальности. За гибким и животворным классическим стилем воспоследовал систематический и твердый псевдоклассицизм <…>. Триумфальная арка явилась копией Ворот Людовика XIV, Вандомская колонна – копией Рима, церковь Мадлен, Биржа и Пале-Бурбон суть античные храмы». Lucien Dubech, Pierre d’Espezel. Histoire de Paris. P. 345 [335]. → Интерьер →

[D 3, 1]

Первая империя копировала триумфальные арки и монументы двух предыдущих столетий. Затем стали полагать, что изобретают что-то новое, воскрешая более отдаленные во времени модели: Вторая империя имитировала Ренессанс, готику, помпейский стиль. Потом погрязли в бесстильной эре вульгарности. Ibid. Р. 464. → Интерьер →

[D 3, 2]

Анонс одной из книг Бенжамена Гастино «Жизнь на железной дороге»: «„Жизнь на железной дороге“ – восхитительная поэма в прозе. Это настоящая эпопея новейшей жизни – кипучей, взвихренной, панорама из слез и радости, проносящаяся будто пыль из-под колес мимо шторок вагона». Benjamin Gastineau. Paris en rose. Р. 4 [336].

[D 3, 3]

Нужно не проводить время – нужно приглашать время к себе. Коротать время (убивать, изгонять): азартный игрок. Время брызжет из всех его пор. – Заряжаться временем, как заряжается энергией аккумулятор: фланёр. Наконец, третий: он запасается временем и возвращает его в измененной форме – в форме ожидания: ожидающий.

[D 3, 4]

«Молодые известняковые пласты, на которых стоит Париж, очень легко рассеиваются в пыль, и эта пыль, как всякая известняковая пыль, чрезвычайно вредна для глаз и легких. Небольшой дождь не то чтобы не много помогает, он совсем не помогает, потому что пласты эти быстро впитывают воду и их поверхность тут же высыхает». «Отсюда же и невзрачная выцветшая серость домов, которые все сплошь построены из рыхлого слоистого известняка, добываемого в окрестностях Парижа; темные черепичные крыши, которые с годами становятся грязно-черными; высокие и широкие дымовые трубы, которые уродуют даже общественные здания, <…> а в некоторых районах старого города торчат так плотно друг к другу, что между ними почти не остается просвета». J. F. Benzenberg. Briefe geschrieben auf einer Reise nach Paris. S. 111–112 [337].

[D 3, 5]

«Энгельс рассказывал мне, что Маркс в 1848 году в Париже, в „Кафе де ля Режанс“, одном из первых очагов Революции 1789 года, впервые разъяснил ему экономический детерминизм своей теории материалистического понимания истории». Paul Lafargue. Persönliche Erinnerungen an Friedrich Engels. S. 558 [338].

[D 3, 6]

Скука как знак участия в коллективном сне. Так ли уж она возвышенна, чтобы денди выставлял ее напоказ?

[D 3, 7]

В 1757 году в Париже было только три кафе.

[D 3a, 1]

Максимы ампирной живописи: «Новые художники принимали лишь героический стиль, возвышенный; и эта возвышенность достигалась только через ню и драпировку. <…>. Художники должны были черпать свое вдохновение в Плутархе или Гомере, в Тите Ливии или Вергилии и отдавать предпочтение, согласно рекомендациям Давида или Гро, общеизвестным сюжетам. <…> Сюжеты, почерпнутые из современной жизни, были недостойны „великого искусства“ из-за костюмов». A. Malet et P. Grillet. XIXe siècle. Р. 158 [339]. → Мода →

[D 3a, 2]

«Наблюдатель – вот счастливый человек! Для него слово „скука“ лишено смысла». Victor Fournel. Ce qu’on voit dans les rues de Paris. P. 271 [340].

[D 3a, 3]

Скука в сороковые годы приобрела характер эпидемии. Считается, что Ламартин первым изобразил этот род недуга. Он фигурирует в небольшой истории [341], связанной со знаменитым комиком Дебюро [342]. Однажды к парижскому светилу неврологии пришел новый пациент. Пациент жаловался на модную болезнь – утрату интереса к жизни, сильное нервное расстройство, скуку. «С вами всё в порядке, – сказал врач после тщательного осмотра. – Вам просто нужно расслабиться, как-то отвлечься. Сходите как-нибудь вечером на Дебюро, жизнь мигом заиграет для вас новыми красками». – «О, дорогой господин доктор, – ответил пациент, – Дебюро – это я».

[D 3a, 4]

Возвращение с загородных прогулок: «Пыль превзошла все ожидания. Возвращающиеся с прогулки элегантные дамы почти погребены, подобно Помпеям, под слоем песка, и их приходится откапывать если не лопатой, то щеткой». H. de Pène. Paris intime. P. 320 [343].

[D 3a, 5]

«Применение системы Макадама для покрытия мостовых на бульварах породило массу карикатур. Кам [344] рисует парижан, ослепленных пылью, и предлагает воздвигнуть статую со следующей надписью: „Макадаму от окулистов и продавцов очков с благодарностью!“ Другие изображают, как пешеходы, взобравшись на ходули, идут через болота и рытвины». Marcel Poëte et al. Paris sous la République de 1848. Exposition de la Bibliothèque et des Travaux historiques de la Ville de Paris. P. 25 [345].

[D 3a, 6]

«Только Англия могла породить дендизм. Франция столь же неспособна произвести на свет нечто равноценное, как Англия неспособна предложить нечто равноценное нашим… светским львам, которые стараются понравиться ровно так, как денди презирают подобные старания. Д’Орсе… по природе своей и со всей своей страстью нравился всем, даже мужчинам, тогда как денди нравилось не нравиться. Между львом и франтом – бездна, но какая бездна между франтом и жалким модником!» Pierre Larousse. Grand dictionnaire universel du dix-neuvième siècle. P. 63 [346].

[D 4, 1]

В третьей главе с конца своей книги «Париж от истоков до 3000 года» (1886) Лео Кларетье рассказывает о навесе из хрустальных пластин, который надвигается на город во время дождя. «В 1987 году» – подзаголовок этой главы. Leo Claretie. Paris depuis ses origines jusqu’en l’an 3000 [347].

[D 4, 2]

С отсылкой к Шодрюк-Дюкло: «Возможно, это останки какого-нибудь престарелого, но упорного жителя Геркуланума, который, сорвавшись со своего подземного ложа, явился перед нами, исполненный хтонического гнева и оживший среди смерти». Из предисловия к мемуарам Шодрюк-Дюкло, подготовленным к печати Ж. Араго и Э. Гуненом: Memoires de Chodruc-Duclos. P. 6 [348]. Первый фланёр среди деклассированных элементов.

[D 4, 3]

Мир, где скучают – «Но если кто-то скучает, какое значение это может иметь?» – «Какое значение! <…> какое значение имеет среди нас скука? – да огромное… умопомрачительное! Француз, видишь ли, испытывает к скуке такое отвращение, которое граничит с обожанием. Скука для него – что-то вроде страшного божка, культ которого требует постоянства. Только в такой форме он воспринимает серьезные вещи». Edouard Pailleron. Le monde où l’on s’ennuie. P. 279 [349].

[D 4, 4]

Около 1840 года Мишле представляет описание условий существования первых работников узкой специализации, исполненное понимания и сочувствия. Вот преисподняя скуки – ткацкие фабрики: «Время, время, время – вот неизменное слово, которое звучит у нас в ушах под грохот машин, от которого дрожит пол. К этому ни в жизнь не привыкнуть». Часто замечания Мишле (например, о мечтаниях и ритмах профессий) интуитивно предвосхищают экспериментальные выкладки современных психологов». Georges Friedmann. La crise du progrès. P. 244 [350]. [Цитата из Мишле: Michelet: Le peuple. Р. 83 [351].]

[D 4, 5]

«Одурманить» в значении «заставлять ждать» относится к арго революционных и императорских войск. Brunot. Histoire de la langue française. IX. La Révolution et l’Empire. P. 997 [352].

[D 4, 6]

«Парижская жизнь»: «Словно памятная картинка под стеклом, возникает у них Париж в рекомендательном письме, которое барон Станислас де Фраската дает своему другу Гондремарку для Метеллы. Прикованный к отцовскому клочку земли автор письма жалуется, что не чает вернуться из своей „холодной страны“ к пирушкам с шампанским, в небесно-голубой будуар Метеллы, к ужинам, к песням, к опьянению. Париж видится ему сияющим: город, где стерты сословные различия, город, полный южного тепла и шумной жизни. Метелла читает письмо Фраскаты, а пока она читает, музыка окутывает светящуюся памятную картинку такой тоской, словно Париж – это потерянный рай, и таким блаженством, что делает его раем обетованным. И когда действие затем продолжается, неминуемо складывается впечатление, будто оживает сама эта картинка» [353]. S. Kracauer. Jacques Offenbach und das Paris seiner Zeit. S. 348– 349 [354].

[D 4 a, 1]

«В общем, ни романтический герой, ни герой современный не удовлетворяются тем фактическим положением дел, какое общество им предоставляет. Но первый отступается, тогда как второй решается на завоевание, и если романтизм приводит к теории скуки, то современное чувство жизни – к теории власти или по меньшей мере энергии… В самом деле, романтизм знаменует собой осознание человеком ряда инстинктов, в подавлении которых сильно заинтересовано общество, но при этом зачастую происходит капитуляция, отказ от борьбы. Соответственно, писатель-романтик <…> часто занимает пораженческую позицию по отношению к обществу. Он обращается к различным формам мечтаний, к поэзии убежища и бегства. Замысел же Бальзака и Бодлера – прямо обратный, он нацелен на претворение в жизнь тех положений, которые романтики готовы были удовлетворять лишь в плане искусства, питая ими свои стихи. Тем самым этот замысел опять-таки сродни мифу, который всегда означает повышенную роль воображения в жизни, поскольку по природе своей способен побуждать к поступкам». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 695, 697 [355].

[D 4a, 2]

«Франция скучает». Ламартин, 1839.

[D 4a, 3]

Бодлер в эссе о Гисе: «Дендизм – туманный институт, столь же причудливый, как и дуэль; весьма древний, поскольку Цезарь, Катилина, Алкивиад представляют собой блистательные его типы; весьма распространенный, поскольку Шатобриан находил его в лесах и на озерных берегах Нового Света». Baudelaire. L’art romantique. P. 91 [356].

[D 4a, 4]

Глава о Гисе в «Романтическом искусстве», место о дендизме: «Все они <…> представляют эту потребность, слишком редкую среди современников, – сражаться с тривиальностью, побеждать ее <…>. Денди – последний взрыв героизма в декадансе; тип денди, обнаруженный путешественником в Северной Америке, ни в коей мере не противоречит этой идее; ибо ничто не мешает предположить, что племена, которые мы именуем дикими, являются обломками великих исчезнувших цивилизаций <…>. Стоит ли добавлять, что, когда г-н Г. рисует на бумаге денди, он всегда придает ему исторический, осмелюсь даже сказать – легендарный характер, если бы речь не шла о настоящем времени и вещах, считающихся зачастую игривыми». Ibid. P. 94–95 [357].

[D 5, 1]

Вот как Бодлер формулирует впечатление, которое производит абсолютный денди: «Вот, возможно, человек богатый, но точнее будет сказать – безработный Геракл». Ibid. P. 712 [358].

[D 5,2]

В эссе о Гисе толпа представляется лучшим лекарством от скуки: «Всякий человек, – говорил как-то раз г-н Г. в ходе одной из этих бесед, которые он озаряет настойчивым взором и выразительным жестом, – всякий человек, который не подавлен такой противоестественной горестью, что поглощает все его способности, и который скучает среди толпы – глупец, глупец, и я его презираю!» Ibid. P. 692 [359].

[D 5, 3]

Из всех тем, которые Бодлер открыл для лирического выражения, одну можно выделить особо: это плохая погода.

[D 5, 4]

Знаменитый анекдот о снедаемом скукой актере Дебюро, приписываемый некоему Карлину, составляет коронный номер положенной на стихи «Похвалы скуке» (Eloge de l’ennui, 1860) Шарля Буассьера из филотехнического общества. Карлин – прозвище собаки, образованное от имени итальянского театрального амплуа Арлекина.

[D 5, 5]

«Монотонность питается новизной». Jean Vaudal. Le tableau noir. Цит. по: E. Jaloux: L’esprit des livres [360].

[D 5, 6]

Противоположность мировоззрения Бланки: Вселенная – место непрерывных катастроф.

[D 5, 7]

О сочинении «К вечности – через звезды» [361]: Бланки, который на пороге смерти знает, что форт Торо – его последняя тюрьма, и пишет эту книгу, чтобы открыть новые двери своего каземата.

[D 5а, 1]

«К вечности – через звезды»: Бланки подчиняется буржуазному обществу. Но это преклонение такой силы, что трон сотрясается.

[D 5a, 2]

«К вечности – через звезды»: в этом сочинении простирается небо, на котором люди девятнадцатого века видят звезды.

[D 5a, 3]

В «Литаниях Сатане» Бодлера могла бы всплыть фигура Бланки: «Ты, кто изгнанника даришь возвышенным и спокойным взором» (Baudelaire. Œuvres. P. 138) [362]. Существует ведь рисунок Бодлера, выполненный по памяти, на котором изображена голова Бланки.

[D 5 a,4]

Чтобы понять смысл модных товаров, необходимо вернуться к новизне в повседневной жизни. Почему все делятся друг с другом новостями? Вероятно, чтобы одержать победу над мертвыми. То есть лишь тогда, когда ничего действительно нового не происходит.

[D 5a, 5]

Сочинение, написанное Бланки в последнем тюремном заключении, насколько я могу судить, по-прежнему остается совершенно незамеченным. Это космологическое видéние. Признаться, на первый взгляд оно кажется безвкусным и банальным. Однако беспомощные размышления самоучки – всего лишь подготовка к видéнию, которое могло родиться только в воображении этого революционера. Учитывая, что ад является предметом теологии, сочинение его, по сути, можно назвать теологическим. Космическая картина мира, которую набрасывает Бланки, черпая свои данные из механистического естествознания буржуазного общества, является инфернальной – и в то же время дополняет общество, которое, как вынужден был признать Бланки на закате своей жизни, одержало над ним победу. Потрясает, что в этом наброске нет и следа иронии. Это безоговорочное подчинение, но в то же время и самый страшный обвинительный приговор обществу, которое набрасывает подобный образ космоса в качестве собственной проекции на небо. В сочинении такой выразительной языковой силы обнаруживается удивительное сходство как с Бодлером, так и с Ницше. (Письмо Хоркхаймеру от 6.I.1938.)

[D 5a, 6]

Из сочинения Бланки «К вечности – через звезды»: «Какой человек изредка не оказывался перед выбором двух дорог? Та, от которой он отворачивается, сделала бы его совершенно иной, сохранив при этом его индивидуальность. Одна ведет к нищете, позору, рабству. Другая – к славе и свободе. Здесь – очаровательная женщина и счастье; там – фурия и горе. Я говорю за два пола. Мы отдаемся воле случая или сами делаем выбор – это не имеет значения, от судьбы не уйдешь. Но судьба не опирается на бесконечность, которая не имеет альтернативы и имеет место для всего. Земля существует там, где человек следует по пути, отвергнутом его двойником. Его существование раздваивается, земной шар – для каждой половины, затем разветвляется второй раз, третий, тысячу раз. Таким образом, человек обладает абсолютными двойниками и бесконечными вариантами двойников, которые множатся и всё время представляют его личность, но захватывают лишь обрывки его судьбы. Всё, что могло статься здесь, сбывается иногда. Сверх всего своего существования – от рождения до смерти, – которое мы проживаем на тьме земных шаров, мы проживаем также на им подобных десять тысяч его вариантов». Цит. по: Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 399 [363].

[D 6, 1]

Из концовки «К вечности – через звезды»: «То, что я пишу сейчас в темнице крепости Торо, я писал и буду писать на протяжении вечности – за столом, пером, при совершенно сходных обстоятельствах. Цит. по: Ibid. P. 401 [364]. Следом пишет Жефруа: «Так он и пишет свою судьбу на бесконечном числе звезд во всякий миг длительности. Во всей вселенной он заключенный на этой земле, вместе своей восставшей силой, со своей свободной мыслью».

[D 6, 2]

Из заключительной части «К вечности – через звезды»: «В настоящий час вся жизнь нашей планеты, от рождения до смерти, рассредотачивается изо дня в день на мириадах братских звезд, вместе со всеми своими преступлениями и несчастьями. То, что мы называем прогрессом, замуровано на каждой земле и вместе с оной пропадает. Всё время и повсеместно на земной поверхности одна и та же драма, одни и те же декорации, на той же самой тесной сцене – шумное человечество, бравирующее своим величием, оно мнит себя вселенной и живет в своей тюрьме будто в необозримом пространстве, чтобы в скором времени кануть в небытие вместе с земным шаром, в глубочайшем презрении несущим его гордыню. Одна и та же монотонность, одна и та же обездвиженность на чужих звездах. Вселенная без конца повторяется и приплясывает на месте». Ibid. P. 402 [365].

[D 6а, 1]

Бланки ясно подчеркивает научный характер своих тезисов, не имеющих ничего общего с фурьерианскими причудами. «Необходимо дойти до того, чтобы признать, что каждая особенная комбинация материального и персонального должна повториться миллиарды раз, чтобы противостоять необходимостям бесконечности». Gustave Geffroy. L’enfermé. Paris, 1897. P. 400.

[D 6а, 2]

Человеконенавистничество Бланки: «Вариации начинаются с воодушевленных существ, обладающих волей, иначе говоря, капризами. Как только вступают люди, вместе с ними вступает фантазия. Дело не в том, что они могут многое затронуть на планете… Их турбулентность никогда не мешает естественному ходу физических феноменов, но она переворачивает человечество. Необходимо, следовательно, прогнозировать это разрушительное влияние, которое… разрывает в клочья народы и сотрясает империи. Конечно, эти дикости происходят, не оставляя даже царапины на земной поверхности. Исчезновение смутьянов не оставило бы и следа от их мнимо суверенного присутствия, и его было бы достаточно, чтобы вернуть природе ее почти не поруганную девственность». Louis Auguste Blanqui. L’ éternité par les astres. Р. 63–64 [366].

[D 6а, 3]

Заключительная глава (VIII, Резюме) «К вечности – через звезды» Бланки: «Вселенная в целом состоит из звездных систем. Чтобы их созидать, природа имеет в своем распоряжении лишь сто простых тел. Несмотря на изумительную прибыль, которую она умеет извлечь из этих ресурсов, и неисчисляемую цифру комбинаций, которые они предоставляют ее плодовитости, результатом неизбежно является конечное число, как и число самих элементов, и чтобы заполнить пространство, природа должна до бесконечности повторять каждую из своих оригинальных или типичных комбинаций. / Любая звезда, какой бы она ни была, существует во времени и в пространстве в бесконечном количестве, не только в виде одного из своих аспектов, но и такой, какой она оказывается в каждую из секунд продолжительности своего существования, начиная от рождения и до смерти. Все существа, распределенные по ее поверхности, большие и малые, одушевленные и неодушевленные, разделяют привилегию такой вечности. / Земля – одна из этих звезд. Следовательно, любое человеческое существо является вечным в каждую из секунд своего существования. То, что я пишу сейчас в темнице крепости Торо, я писал и буду писать на протяжении вечности за столом, с пером, в том же платье, в совершенно подобных обстоятельствах. И так обстоит дело с каждым. / Все эти планеты гибнут одна за другой в обновляющем пламени, чтобы из него возродиться и вновь погибнуть, – монотонное утекание песочных часов, которые сами по себе переворачиваются и вечно опустошаются. Это всегда старинная новизна и всегда новая старина. / Не улыбнутся ли охотники до внеземной жизни при виде этого математического вывода, который предоставляет им не только бессмертие, но и вечность? Число наших двойников бесконечно во времени и в пространстве. По совести, большего и требовать нельзя. Это двойники из плоти и крови, более того, они в пальто и панталонах, в кринолине и шиньонах. Это ни в коей мере не призраки, это увековеченное сегодня. / Но есть один большой недостаток: нет прогресса. Увы, нет! Это – вульгарные переиздания, перепевы старого. С одной стороны – экземпляры миров прошлого, с другой – будущего. Открытой остается одна глава – с чаемыми разветвлениями. Не забудем, что всё, что могло бы быть здесь, есть где-то в ином месте. / Прогресс здесь только для наших потомков. У них больше шансов, чем у нас. Всё прекрасное, что увидит наша планета, наши потомки уже видели, видят в этот самый момент и будут видеть всегда, разумеется в виде двойников, которые им предшествовали и которые придут вслед за ними. Сыновья лучшего человечества, они уже осмеяли и освистали нас на мертвых планетах, придя туда после нас. Они продолжают нас бичевать на живых планетах, откуда мы уже исчезли, и будут преследовать нас своим презрением на планетах, которые должны родиться. / И они, и мы, все хозяева и все гости нашей планеты, мы возрождаемся узниками того мгновения и того места, которые нам назначаются судьбой в ряду ее превратностей. Наша неизбывность – ее аппендикс. Мы все лишь частные феномены ее воскрешений. Люди XIX века, час наших явлений установлен раз и навсегда, и мы всегда возвращаемся теми же самыми, самое большее – с перспективой счастливых вариантов. Нет ничего утешительного для нашей жажды лучшего. Что тут поделаешь! Я не искал удовольствия, я искал истину. Здесь нет ни откровения, ни пророчества, просто выводы из спектрального анализа и космогонии Лапласа. Эти два открытия делают нас вечными. Бальзам на душу? Давайте им воспользуемся. Мистификация? Смиримся <…> В сущности, она меланхолична, эта вечность человека через звезды, а еще печальнее это заточение братских миров неумолимым барьером пространства. Сколько идентичных популяций, которые проживают свою жизнь, не подозревая о взаимном существовании! Да нет. Мы открываем это в XIX веке. Но кто захочет в это поверить? / Вплоть до сего дня прошлое было для нас варварством, а будущее – прогрессом, наукой, счастьем, иллюзией. Это прошлое наблюдало, как на наших планетах-близнецах исчезали блистательные цивилизации, не оставляя никаких следов, они и впредь будут исчезать, оставляя оных не больше. И будущее снова увидит на миллиардах планет тьму неведения, глупостей, жестокостей минувших времен. / В настоящий час вся жизнь нашей планеты, начиная с рождения и заканчивая смертью, разворачивается во всех подробностях день ото дня на мириадах братских звезд со всеми своими преступлениями и своими несчастьями. То, что мы называем прогрессом, замуровано на каждой планете и вместе с ней исчезает. Всегда и повсюду в земной темнице одна и та же драма, одни и те же декорации на одной и той же тесной сцене: шумное человечество, упивающееся своим величием, считающее себя центром Вселенной и живущее в своей тюрьме как в бескрайнем пространстве, чтобы вскоре погрузиться во мрак вместе с планетой, с глубоким пренебрежением несущей груз его гордыни. Одна и та же монотонность, одна и та же неподвижность на чуждых звездах. Вселенная бесконечно повторяется и топчется на одном месте. Вечность невозмутимо разыгрывает в бесконечности одни и те же представления» [367]. Ibid. P. 73–76.

Отсутствующий фрагмент посвящен «утешению» картиной, в которой исчезнувшие с лица земли любимые в этот момент на другой звезде общаются с нашим подобием, приняв облик подобия самих себя.

[D 7; D 7a]

«Продумаем эту мысль в ее самой страшной форме: существование как оно есть, без смысла и цели, но неизбежно повторяющееся, без финала в Ничто: вечное возвращение». Friedrich Nietzsche. Der Wille zur Macht. S. 45 [368]. «Мы отрицаем конечные цели: если бы у существования была цель, она была бы достигнута». Ibid. S. 46.

[D 8, 1]

«Учение о вечном возвращении должно содержать научные предпосылки». Ibid. P. 49.

[D 8, 2]

«Однако старая привычка помышлять всему происходящему цель <…> столь сильна, что мыслителю трудно саму эту бесцельность мира не помыслить себе опять-таки как намерение. На эту уловку – что мир, таким образом, от своей цели уклоняется <…> – должны попасться все те, кто желает декретировать миру способность вечной новизны». Ibid. 369 [369]. «Итак – способности к вечной новизне у мира тоже нет». Ibid. S. 370 [370].

[D 8, 3]

«Мир <…> живет сам собою: его экскременты – это его питание». Ibid. S. 371 [371].

[D 8, 4]

Мир «без цели, если цель не лежит в счастье круга, без воли, если только петля возвращения к самому себе не имеет доброй воли». Ibid. S. 374 [372].

[D 8, 5]

О вечном возвращении: «Великая мысль как голова Медузы: все черты мира застывают; оцепенение предсмертной агонии». Friedrich Nietzsche. Aus dem Nachlaß 1882–1888. S. 188 [373].

[D 8, 6]

Мы создали труднейшую мысль – создадим же теперь существо, для которого она будет легкой и радостной. Friedrich Nietzsche. Aus dem Nachlaß 1882–1888. P. 179 [374].

[D 8, 7]

Аналогия: поздний поворот к естественным наукам у Энгельса и Бланки.

[D 8, 8]

«Если мир позволительно помыслить как определенную величину силы и как определенное число центров силы – а всякое другое представление остается <…> непригодным, – то из этого следует, что в той великой игре в кости, с какой можно сравнить его существование, ему, миру, суждено проделать поддающееся исчислению количество комбинаций. В бесконечном времени любая из возможных комбинаций рано или поздно, но когда-нибудь была бы достигнута; больше того – она была бы достигнута бесконечное число раз. А поскольку между каждой „комбинацией“ и ее следующим „возвращением“ должны были бы пробежать вообще все из еще возможных комбинаций <…>, то тем самым был бы доказан круговорот абсолютно идентичных рядов <…>. – Эта концепция не безусловно механистическая: ибо если бы она была таковой, то обусловила бы не бесконечное возвращение идентичных случаев, но финальное состояние. Но поскольку мир его не достиг, мы должны считать этот механизм несовершенной и промежуточной гипотезой». Nietzsche. Der Wille zur Macht. S. 373 [375].

[D 8a, 1]

В идее вечного возвращения историзм XIX века опрокидывает сам себя. Согласно ей, каждая традиция, даже самая недавняя, наследует то, что уже разыгрывалось в незапамятной тьме времен. Традиция тем самым приобретает характер фантасмагории, в которой праистория выходит на сцену в самых современных нарядах.

[D 8a, 2]

Замечание Ницше о том, что учение о вечном возвращении не является механистичным, похоже, выдвигает феномен perpetuum mobile (ничем иным мир не может быть, согласно его учению) в качестве аргумента против механистического мировоззрения.

[D 8a, 3]

К проблеме модерна и античности. «Ставшее неустойчивым и бессмысленным бытие и ставший непонятным и бессмысленным мир сходятся в воле к вечному возвращению того же самого, пытаясь на пике модерности [Modernität] повторить в символическом образе греческую жизнь в живом космосе зримого мира». Karl Löwith. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft des Gleichen. S. 83 [376].

[D 8a, 4]

«К вечности – через звезды» написано спустя четыре, максимум пять лет после смерти Бодлера (одновременно с Парижской коммуной?). – В этом произведении показано, что творят звезды в том самом мире, из которого Бодлер не зря их устранил.

[D 9, 1]

Идея вечного возвращения чародействует, творя фантасмагорию счастья из несчастья эпохи грюндерства. Это учение – попытка примирить противоречивые тенденции: желания повторения и желания вечности. Этот героизм является противоположностью героизма Бодлера, который своими чарами претворяет несчастья Второй империи в фантасмагорию модерна.

[D 9, 2]

Мысль о вечном возвращении возникла тогда, когда буржуазия уже не осмеливалась смотреть в лицо неотвратимому развитию той системы производства, которую она запустила. Идея Заратустры и вечного возвращения и вышитый на подушке-думке девиз «Всего лишь четверть часочка» – часть единого целого.

[D 9, 3]

Критика учения о вечном возвращении: «Как естествоиспытатель <…> Ницше – философствующий дилетант, а как основатель религии – „гермафродит болезни и воли к власти“» (Предисловие к „Ecce Homo“)» (Karl Löwith. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft des Gleichen. S. 83 [377]). «Таким образом, вся концепция представляется не чем иным, как экспериментом над человеческой волей и попыткой увековечить наши поступки и желания, атеистической заменой религии. Этому соответствует стиль проповеди и композиция „Заратустры“, который часто в мельчайших деталях подражает Новому Завету». Ibid. S. 86–87 [378].

[D 9, 4]

Сохранился набросок, в котором Цезарь, а не Заратустра является выразителем учения Ницше. Ibid. S. 73 [379]. Важный факт. Он подчеркивает, что Ницше догадывался о причастности своей теории империализму.

[D 9, 5]

Лёвит называет «новое пророчество Ницше единством, во-первых, того, что исходит от звезд небесных, и, во-вторых, того, что исходит от небытия: оно является последней истиной в пустыне свободы собственного знания». Ibid. S. 81 [380].

[D 9, 6]

Из «Звезд» (Les étoiles) Ламартина:

Alphonse de Lamartine. Meditations [381]. P. 221, 224. Размышление завершается грезой, в которой Ламартин переносится на небо и становится звездой среди других звезд.

[D 9a, 1]

Из «Бесконечности в небесах» Ламартина:

Lamartine. Harmonies poétique et religieuses. P. 81–82 [382]. («Поэтические и религиозные гармонии».)

[D 9a, 2]

Дислокация ада: «И где, в конце концов, это место вечных мук? Во всех уголках вселенной, что по условиям жизни сходны с землей и даже бывают похуже». Jean Reynaud. Terre et сiel. Р. 377 [383]. Необычайно глупая книга выдает свой теологический синкретизм, свою религиозную философию за новую теологию. Вечность адских мучений – заблуждение. «Древняя триада Земли, Неба и Ада в конечном итоге сводится к друидической дихотомии Земли и Неба». Ibid. Р. XIII [384].

[D 9a, 3]

Ожидание, в некотором смысле, внутренняя подкладка скуки. (Гебель: «Скука ожидает смерти».)

[D 9a, 4]

«Я приходил первым; я был создан для ожидания». J.-J. Rousseau. Les confessions. P. 115 [385].

[D 9a, 5]

Первое предзнаменование учения о вечном возвращении в конце четвертой книги «Веселой науки»: «Что, если бы днем или ночью прокрался бы за тобой в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал тебе: „Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен ты будешь прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз, и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и всё несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и всё в том же порядке и в той же последовательности, – также и этот паук и этот лунный свет между деревьями, также и это вот мгновение и я сам. Вечные песочные часы бытия переворачиваются всё снова и снова, и ты вместе с ними – песчинка из песка!“ – Разве ты не <…> проклял [386] бы говорящего так демона? Или тебе довелось однажды пережить чудовищное мгновение, когда ты ответил бы ему: „Ты – бог, и никогда я не слышал ничего более божественного!“» [387] (цитирует Лёвит: Löwith. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft des Gleichen. S. 57–58 [388]).

[D 10, 1]

Теория Бланки как répetition du mythe [389] – фундаментальный образец праистории XIX века. В каждом столетии человечеству приходится оставаться в школе после уроков. Ср. фундаментальную формулировку праистории XIX века в [N 3a, 2] и [N 4, 1].

[D 10, 2]

«Вечное возвращение» – первичная форма праисторического, мифического сознания. (Мифическое оно как раз потому, что не рефлексирует.)

[D 10, 3]

«К вечности – через звезды» можно соотнести с духом сорок восьмого года, выраженным Рейно [390] в «Земле и небе». В связи с этим Кассу пишет: «Человек, открывая свою земную участь, испытывает своего рода головокружение и не может сей же час приспособиться к одной только земной судьбе. Ему нужно присоединить к ней как нельзя более необъятную громаду времени и пространства. Именно под знаком необъятности он может упиваться бытием, движением прогресса. Только тогда он может со всей доверительностью и со всей гордостью произнести это возвышенное слово – то же самое». Жан Рейно: «Я долго испытывал вселенную. Всё во вселенной служит тому, чтобы нас возвысить, и мы можем действительно возвыситься не иначе, как воспользовавшись помощью нашей вселенной. Даже звезды вместе с их возвышенной иерархией представляют собой не что иное, как лестницу, по ступеням которой мы постепенно поднимаемся к бесконечности». Jean Cassou. Quarante-huit. P. 49, 48.

[D 10, 4]

Жизнь в рамках вечного возвращения дарует существование, которое не выходит за пределы ауратического.

[D 10a, 1]

Чем жестче жизнь регулируется административными методами, тем сильнее люди приучены ждать. Особая привлекательность азартной игры в том, что она освобождает от ожидания.

[D 10a, 2]

Завсегдатай бульваров (фельетонист) ждет, чего же ему, собственно, предстоит ждать. Фраза Гюго «Ждать – вот что такое жизнь» относится в первую очередь к нему.

[D 10a, 3]

Сущность мифического события – возвращение. В него потаенной фигурой вписана тщета, что начертана на лбу у некоторых героев подземного мира (Тантал, Сизиф или Данаиды). Помыслив – в который раз – в XIX веке идею вечного возвращения, Ницше воплощает фигуру того, в ком мифический рок свершается снова. (Вечность адской кары, пожалуй, отколола самую страшную вершину у античной идеи вечного возвращения. Она подменяет вечностью мучений вечность круговорота.)

[D 10a, 4]

Вера в прогресс, в бесконечное совершенствование – бесконечную цель развития морали – и представление о вечном возвращении дополняют друг друга. Это неразрешимые антиномии, перед лицом которых следует разрабатывать диалектическое понятие исторического времени. В отношении последнего представление о вечном возвращении предстает тем «плоским рационализмом», в котором подорвана вера в прогресс, и эта вера восходит к мифическому образу мышления, равно как и представление о вечном возвращении.

[D 10a, 5]