В МИРЕ КЛАССИЧЕСКОЙ ВАКА

Расцвет культуры Хэйана

«Собрание старых и новых песен Ямато» («Кокинвакасю») принадлежит к общепризнанным шедеврам японской классики эпохи Хэйан (794-1192). Антология увидела свет почти на сто лет раньше, чем такие известные памятники, как «Повесть о блистательном принце Гэндзи» («Гэндзи-моногатари») Мурасаки Сикибу или «Записки у изголовья» («Макурасоси») Сэй Сёнагон. По сути дела, то была первая попытка культурной самоидентификации на новом этапе исторического развития нации. Не случайно вслед за «Кокинвакасю» по указу императоров на тех же принципах в течение нескольких веков было составлено еще двадцать придворных поэтических антологии. Правда, все они, кроме «Нового собрания старых и новых песен Ямато» («Синкокинвакасю»), едва ли заслуживают сравнения с родоначальницей жанра.

Нельзя сказать, что поэзия «Кокинвакасю», охватывающая в основном IX-начало X века, возникла на пустом месте. Ей предшествовала колоссальная антология VIII века «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»), которая определила все жанровые особенности вака и заложила мощный фундамент для развития японской поэзии. Однако почти двухвековой разрыв" между «Манъёсю» и «Кокинвакасю» не лучшим образом сказался на судьбе вака: он привел к временному упадку всей старо- японской культуры, в том числе и поэзии.

Уже с V–VI веков, со времени проникновения письменности на Японские острова с материка, официальным языком общения знати был китайский. Эта «латынь восточной Азии», разумеется, не утратила своей роли и в эпоху Нара (710–794), когда составлялась «Манъёсю». Поскольку никакой оригинальной системы письменности для записи японских стихов тогда не существовало, составители «Манъёсю» прибегли к сложному кодированному письму под названием манъёгана. Впоследствии многим филологам средневековья и нового времени пришлось поломать голову над расшифровкой текстов «Манъёсю». Они были трудночитаемы уже к завершению эпохи Нара, в конце VIII века.

Между тем китайская культура продолжала оказывать все возрастающее влияние на японскую аристократию. Апофеозом процесса «китаизирования» фактически и явился перенос столицы из Нары в Хэйан-кё (будущий Киото) — «столицу Мира и Покоя», — где император Камму намеревался обустроить свою резиденцию по образу и подобию властителей Поднебесной.

Хэйан строили по строгому плану, в полном соответствии с традициями восточного градостроительства и рекомендациями жрецов-геомантов. Город лежал в долине, с трех сторон окруженной горами, — не слишком глубокой, омываемой двумя реками. Современный Киото сохранил почти все особенности планировки Хэйана, прототипом которого в свою очередь послужила танская столица Чанъань. Хэйан представлял собой вытянутый с севера на юг прямоугольник, окруженный земляным валом, общей площадью около 26 кв. км. По обе стороны от центрального проспекта Судзакуодзи располагались в северной и особенно в северо-восточной части города подворья аристократических семей, а в южной — кварталы ремесленников и городской бедноты. С севера на юг в строгом геометрическом порядке тянулись одиннадцать улиц, с запада на восток — девять проспектов. В пространстве между ними строились дома и храмы.

Огромный комплекс императорского дворца помещался в северной части города. Строения были обнесены двумя рядами стен с двенадцатью воротами. Внутри находилось множество архитектурных ансамблей — парадных залов, павильонов, флигелей, помещений государственных ведомств, Книжной палаты, кордегардии Правого и Левого крыла, залы для театральных представлений…

Усадьбы вельмож, как и дворец микадо, являли собой сочетание строгого архитектурного изыска с изощренным садово-парковым дизайном в национальном стиле. В середине помещался главный корпус (синдэн), от него на восток и на запад расходились флигеля, соединенные крытыми переходами — галереями. От флигелей к югу тянулись различные службы, образуя замкнутый прямоугольник. Пейзажный парк внутри прямоугольника изобиловал искусственными горками, водопадами, ручьями, воспроизводящими в миниатюре картины живой природы. Слива, сакура, клены и сосны соседствовали с экзотическими породами деревьев. Круглый год распускались поочередно цветы — особые для каждого сезона.

Все здания стояли на сваях, будучи немного приподняты над землей. Интерьер жилых помещений мало отличался от залов торжеств: пустые комнаты почти без мебели. Низенький столик с угощением слуги вносили и уносили по необходимости. На полу — толстые соломенные циновки, образующие сплошной настил. Жизнь протекала на соломенном полу — здесь сидели на коленях за разговором, пировали, музицировали, спали, постелив в изголовье широкие рукава одежд. Комнаты лишь условно разделялись расписными ширмами или перегородками из вощеной бумаги, которые легко было снять. Такие же стены, из вощеной бумаги, отделяли комнаты от улицы. Снаружи вдоль всего подворья тянулась дощатая веранда под навесом, укрывавшим от солнца и дождя.

Население Хэйана в IX веке составляло примерно 100 тыс. человек, из которых на долю аристократических семейств и чиновничества приходилась десятая часть. Эти десять тысяч человек и составляли весь культурный социум столицы.

Эпоха Хэйан знаменуется для Японии переходом от архаических форм абсолютной монархии к сословному иерархическому государству, где власть принадлежала родовой аристократии. Верховным правителем оставался, разумеется, микадо, но в течение нескольких веков императоры правили страной под неусыпным наблюдением и контролем канцлеров-регентов из могущественного рода Фудзивара. По обычаю императорам предписывалось жениться на девушках из рода Фудзивара — при этом дед матери августейшего владыки становился регентом почти автоматически. Регенты (кугё) вместе с тремя высшими министрами (дайнагонами) и надворными советниками (санги) составляли верхушку дворцовой знати, входящую в Верховный совет. Прочие сановники располагались в соответствии с сословной табелью о рангах, получая соответственно рангу чины, звания, должности, земли, деревни с крестьянами, а также особняки, экипажи, шелка на одежду и многое другое. Обширные поместья знати не ограничивались, конечно, городскими усадьбами в Хэйане и старой столице Нара. У многих были прекрасные наследственные имения в провинции, однако жить все предпочитали невдалеке от резиденции монарха. Хозяйства были так велики и громоздки, что требовали особого штата чиновников для управления (т. н. система мандокоро). Как и выходцы из наиболее родовитых семейств, эти чиновники тоже получали доступ ко многим государственным постам и должностям. Помимо службы в столице существовала разветвленная сеть управления в провинциях, но и на периферии все ключевые посты занимали «командированные» представители хэйанской знати, которые нередко проводили долгие годы вдали от столицы. Жены и подрастающие дети сановников обычно служили при дворе, хотя бы некоторое время, чтобы вникнуть в сложные особенности дворцового ритуала и приобщиться к сокровищнице культуры.

Культура Хэйана складывалась из синтоистских обрядов, граничащих с шаманством и магией, мистического даосизма и пришедшего из Китая конфуцианства оккультного толка. Синтоистские мифы, исторические предания, собранные в «Записях деяний древности» («Кодзики») и «Анналах Японии» («Нихонги») (VIII век), отголоски поэзии «Манъёсю», конечно, оказывали некоторое влияние на образованных жителей столицы, но постепенно отходили на второй план, уступая место «китайским наукам». Буддизм, позволяющий интерпретировать все прочие верования и учения как манифестацию всеобъемлющего и вездесущего тела Будды Вайрочаны, как бы связал в синкретическое единство разрозненные и зачастую противоречивые воззрения обитателей Хэйана, их представления о человеке и его месте в мире. С буддизмом пришла идея кармы, воздаяния за содеянное и в нынешнем, и в предыдущем рождениях, идея бренности жизни и ее печальной прелести, зовущей наслаждаться каждым мигом бытия.

Система образования для патрицианской знати в Хэйане была поставлена очень серьезно. Частные учителя в семьях вельмож были всегда, но в самом начале IX века впервые появилась специальная школа для молодежи. Основателем ее стал буддийский подвижник Кукай, известный также под именем Кобо-дайси (774–835). В школу Сюгэй-сюти-ин принимались дети чиновников ниже шестого ранга и даже простых горожан, что весьма содействовало распространению грамотности. Объектом изучения служили в основном китайские классики.

Для высшей аристократии был открыт университет (Дайгаку-рё), включавший четыре факультета. Наиболее престижным из них считался факультет «китайских наук», историко-филологический, студенты которого фундаментально штудировали Древнекитайских авторов. Здесь обучалось одновременно до 400 человек. На остальных факультетах (юридическом, историческом и математическом) было всего по десять слушателей. Обучение велось по китайскому образцу и включало в той или иной степени все шесть конфуцианских искусств: ритуал, музыку, литературу, математику, стрельбу из лука, управление колесницей. Первостепенная важность придавалась ритуалу, который вносил порядок и смысл в иерархическую систему ценностей хэйанской аристократии. Только выпускники университета могли рассчитывать занять место чиновника в одном из придворных ведомств или в администрации провинций.

Собственные школы имели многие знатные аристократические семьи: Фудзивара, Татибана, Аривара, Сугавара, Вакэ, однако эталоном для них оставался все же университет. Выдающиеся ученые-конфуцианцы знакомили будущих государственных деятелей и литераторов с трудами Конфуция и Мэнцзы, Лаоцзы и Чжуанцзы, с «Историческими записками» Сыма Цяня и поэтическими текстами. Важнейшим пособием по литературе служил знаменитый «Изборник» («Вэнь сюань»), составленный около 530 г. как хрестоматия поэзии и прозы периода шести династий (220–589).

Начало IX века было ознаменовано появлением первой японской азбуки хираганы, честь создания которой приписывается Кукаю (несколько позже звуки той же азбуки стали записываться знаками другой системы — катакана). Таким образом, впервые появилась реальная возможность писать на японском языке, и ею в полной мере воспользовались прежде всего поэты.

Тем не менее в начальный период эпохи Хэйан влияние китайской культуры было явно преобладающим в жизни аристократии. Оживленная торговля с континентом и постоянный приток монахов, ученых, ремесленников из Китая и Кореи формировали вкусы, определяли эстетику быта и нормы поведения. Только в конце IX века, когда властители Поднебесной стали требовать от японского монарха признания вассальной зависимости от танского Китая, официальные контакты были частично свернуты.

Вполне естественно, что дворцовая библиотека и частные собрания вельмож были составлены почти исключительно из китайской классики. Судя по каталогу, опубликованному в 90-е годы IX века, к тому времени на японских островах имело хождение около 1600 названий китайских книг, которые усердно переписывались и размножались. Кроме того, все заметнее в литературном мире становилась роль сочинений на китайском языке, принадлежащих самим японцам: справочников, философских трактатов, эссе, путевых записок и исторических хроник. Писать на китайском считалось благородным занятием, а сложение «китайских стихов» в подражание великим поэтам Поднебесной являлось нормой высшего образования.

Огромной популярностью пользовались у хэйанских поэтов «бурные гении» эпохи Тан — Ван Вэй, Ли Бо, Ду Фу и особенно Бо Цзюйи. Сборники Бо Цзюйи, завезенные на острова китайскими купцами, ценились на вес золота.

Немалый вклад в китаизирование японской культуры внесли религиозные деятели, прежде всего Кукай и Сайтё (767–822), которые пропагандировали заимствованные из Китая учения буддийских сект. Правда, значительную часть текстов они перелагали на японский, но высокообразованное духовенство, как правило, обращалось и к китайским источникам.

Японский при этом все же оставался языком бытового общения даже при императорском дворе, и традиции «японской песни» — вака — не были окончательно утрачены. Ничего удивительного, что к середине IX века, когда поверхностное копирование китайских образцов уступило место вдумчивому анализу, в кругах придворной аристократии начался процесс возрождения национальной самобытности. Поскольку считалось, что именно вака с наибольшей силой воплощают «дух земли Ямато», именно с них начался подъем национального самосознания, как это неоднократно случалось и впоследствии — в XVIII веке, в период расцвета школы «отечественной науки» (кокугаку), и в конце XIX века, в годы великих реформ Мэйдзи.


Поэтическое сознание

Длившийся несколько веков гражданский мир, социальный порядок и экономическое благополучие способствовали формированию культуры хэйанской аристократии как культуры глубоко гедонистической по духу и высокоэстетической по миросозерцанию. Любовные утехи, занятия искусством и созерцание красот природы определяли смысл жизни мужчин и женщин из аристократических семей. Все три компонента существовали в неразрывном единстве, и каждый воспринимался только в отраженном свете двух других. Образ возлюбленной осмысливался через образы, навеянные созерцанием приводы, и облекался в изысканные поэтические формы. Любовь же влекла художника на лоно природы и побуждала запечатлеть свои чувства в пейзаже на свитке.

С середины IX века вака (иначе — танка, ута) становится для придворной знати наиболее распространенной и наиболее изысканной формой самовыражения — особенно в куртуазной любви. И кавалеры, и дамы изливали свои чувства в аллегорических образах — достаточно клишированных, но оттого не менее выразительных. Обращаясь к даме с любовными признаниями, кавалер обычно посылал гонца с поэтическим посланием, привязанным к цветущей ветке сливы или вишни. По правилам хорошего тона дама обязана была ответить ему также в стихах. Нередко ухаживание перерастало в своеобразный поэтический диалог. Весь дальнейший ход романа также определялся эстетическими условностями. Добившись взаимности и проведя ночь у возлюбленной, кавалер, по обычаю, должен был, вернувшись к себе, наутро отправить даме пятистишие с утонченными комплиментами и уверениями в вечной любви. Дама же была вольна отвечать или не отвечать. Нередко, если кавалер охладевал в своих чувствах и переставал навещать избранницу, последняя обращалась к нему с иносказательным упреком — разумеется, в форме вака, поскольку любая иная форма считалась абсолютно неприличной и неприемлемой. Множество подобных примеров мы видим в «песнях любви». Поэтические диалоги влюбленных оказали огромное влияние на развитие новых литературных жанров — дневника (никки) и повести со стихами (ута-моногатари). Не случайно ряд эпизодов «Повестей из земли Исэ» («Исэ-моногатари») почти дословно совпадает с текстом «Кокинвакасю». Это относится прежде всего к описанию похождений знаменитого ловеласа Аривара-но Нарихиры.

В Хэйане сложился культ моно-но аварэ — «очарования всего сущего», «прелести бытия». Для аристократов духа, к каковым себя относили все без исключения хэйанские патриции, все сущее представлялось наделенным высшим смыслом, скрытой или явленной красотой, неизбывным очарованием. Правда, при этом предполагалось, что предметам грубым и низменным вообще нет места в эстетической вселенной — все они остаются в удел бездушному, необразованному простолюдину. Именно ощущение моно-но аварэ должно было придать сладость и горечь, терпкую прелесть всей недолговечной жизни человека в этом мире, умирающей и обновляющейся, постоянной в сменах природы. Ощущая себя частицей изменчивого, пульсирующего мира, человек стремился как бы открыть для себя знамения вечности, закодированные в алой листве клена, неожиданном снегопаде, в бело-розовой дымке вешнего цветения сакуры, в искрящихся брызгах водопада, в кличе диких гусей, в первой трели соловья или в грустной песне осенних цикад.

От рождения и до смерти хэйанские аристократы обитали в некоем искусственном мире, умышленно оторванном от прозы жизни. Эстетизация всех сторон была их идеалом, и к осуществлению этого идеала они стремились весьма настойчиво, каждый свой шаг обставляя как ритуальное действо: будь то прием у императора, торжественный выход на богомолье или досужие забавы. Государственные обязанности отнимали у сановников не так уж много времени, поэтому много сил и воображения они посвящали организации досуга. Отсюда берут начало такие обычаи, как, например, выезд в горы для любования цветами, путешествия в края, славящиеся красотой пейзажа, совместное созерцание полной луны осенней ночью — обычаи, вошедшие в плоть и кровь японского народа и сохранившиеся по сей день. Иные развлечения связаны с календарными праздниками — танцы, театральные мистерии, музицирование, стрельба из лука, скачки, а также паломничество в храмы.

Не без влияния Китая привились при хэйанском дворе всевозможные виды состязаний в области изящных искусств. Сюда относились и состязания по составлению букетов, и угадывание запахов благовоний, и рисование картин. Во многих состязаниях важную роль играли поэтические экспромты.

На поэтических турнирах — утаавасэ — участники разделялись на две команды. Ход турнира определяла судейская коллегия. По сигналу кто-либо из первой команды произносил экспромт — танка на заданную тему. Представитель другой команды отвечал пятистишием на ту же тему, по возможности в пандан к предыдущему стихотворению. Затем следовала ответная танка — и так далее. Стихотворений могло быть совсем немного, но порой набиралось и несколько сотен. Все они записывались и оценивались судьями, а в конце турнира торжественно объявляли победителей. Стоит заметить, что турниры хайку в современной Японии иногда все еще проводятся по сходным правилам.

Нередко поэзия дополнялась живописью (эавасэ) — поэты должны были слагать стихи на темы картин, показанных противником, пли же всем надлежало слагать стихи на сюжет одной картины. На «цветочных» турнирах — ханаавасэ — стихи слагались о цветах, которые показывала команда противника. Цветы обычно соответствовали сезону: весной цветущие ветви сливы, сакуры, ранним летом — ирисы, осенью — хризантемы. Сами цветы служили как бы живым дополнением к пятистишию, которое обычно привязывалось к стеблю или ветке, написанное на узкой полоске бумаги.

Правление императора Ниммё (833–850) ознаменовалось оживлением поэтических турниров, участники которых слагали пятистишия на заданные темы (кудай-вака). Обычно темой служила строка из известного китайского стихотворения. Постепенно китайская поэзия перестала диктовать моду в стихосложении, и поэты обрели большую самостоятельность в выборе тем, использовании тропов, композиции и подборке лексики. Хотя китайская классика, прекрасно известная поэтам из аристократических семейств, всегда оставалась незримым фоном вака, что подтверждается хотя бы категориями китайской поэтики, о которых упоминает в своем предисловии Цураюки, но попытки классифицировать японские пятистишия по китайским меркам были, скорее, ритуальной данью литературным условностям. Образы стихов порой еще выдавали родство с китайскими прототипами, но сам строй новой поэзии вака, ее лирическая тональность и подбор художественных приемов были уже сугубо японскими, восходящими к поэтике «Манъёсю». Принцип «китайская ученость — японский дух», определивший на века дихотомический путь развития японской культуры, вероятно, впервые оформился именно в ранний период Хэйан, и антологию «Кокинвакасю» можно считать яркой его манифестацией.

Во многих родовитых семьях сочинение вака стало видом благородного времяпрепровождения наряду с живописью, каллиграфией и упражнениями в воинских искусствах. Составлялись домашние родовые антологии и индивидуальные сборники, не предназначенные для широкой аудитории. Особенно заметный вклад в дело развития вака внесли семейства Аривара, Ки, Минамото, Оно, Тайра и, конечно же, могущественный разветвленный род Фудзивара. Японской песне покровительствовали как сами императоры, так и знатнейшие придворные сановники: принцы Корэтака и Цунэясу, канцлер-регент Фудзивара-но Ёсифуса, министр Аривара-но Юкихира. Вокруг них складывались поэтические кружки, в их резиденциях проводились турниры утаавасэ.

Составители «Кокинвакасю» включили в антологию по нескольку десятков стихов со знаменитых поэтических ристалищ, проходивших в усадьбе Аривара-но Юкихиры (где-то между 884 и 887 годами), в покоях матери царствующего императора Уда и вдовы императора Коко в годы правления Кампё (в 893 году), в покоях принца Корэсада (в 898 году). На турнирах оттачивалась техника стиха, вырабатывались четкие законы поэтики, а также принципы тематической группировки стихотворений, которые в дальнейшем с успехом применялись составителями «Кокинвакасю» и других придворных антологий.

Среди августейших поклонников вака в первую очередь следует упомянуть императоров Монтоку, Коко, Уда и, разумеется, Дайго, в правление которого увидела свет «Кокинвакасю». Императоры поощряли проведение турниров, а помимо этого, делали все для того, чтобы сложение вака превратилось в норму повседневного придворного быта. Так, микадо мог под настроение поручить любому из придворных сложить пятистишие на заданную тему или устроить небольшое импровизированное состязание. Поводом для упражнений в изящной словесности для поэтов из свиты становились императорские выезды за город: например, путешествие Коко-микадо к реке Аракава, поездки Уда-микадо в Китано, к храму Урин-ин, в Фунаоку, к реке Ои и др. В «Кокинвакасю» мы найдем немало вака, написанных «по высочайшему повелению», причем некоторые стихи были сложены по заказу и затем собственноручно запечатлены авторами на красочных складных ширмах во дворце как дополнение к пейзажным картинам.

Бесспорным поводом для сложения вака становились также всевозможные чествования и юбилеи. Такого рода стихи «к случаю» вошли в свиток «Песни-славословия». Правда, с точки зрения художественных достоинств эти стихи наименее интересны, но практика обмена поэтическими поздравлениями весьма способствовала популяризации вака.

Именно в эпоху «Кокинвакасю» окончательно закрепляется эстетическая основа японской поэзии, особое эстетическое мироощущение, которое в течение двенадцати веков будет доминировать в душе художника «высоких» жанров. Ощущение присутствия Абсолюта и изображение частностей как частей великого Целого, универсума всегда как бы ставит художника в зависимое положение от всего, что его окружает на земле. И в этом — кардинальное отличие взгляда японского поэта, художника от его западного собрата. Он не творец, не демиург — он лишь медиум мироздания, стремящийся найти предельно лаконичную форму для передачи уже существующей, воплощенной в природе прелести бытия. Оттого-то преобладает в японской поэзии элегическая тональность, и даже страстные порывы облекаются в форму печального раздумья. Ведь понять этот мир, выявить моно-но аварэ — это значит принять все жизненные невзгоды, пусть с сожалением, с грустью, но без напрасного протеста, как принимает их все живое на земле.

Сознавая себя частицей мироздания, японский поэт времен «Кокинвакасю» ни на минуту не может представить себя и свое творчество вне мира природы, вне знакомых с детства гор и вод, цветения вишен, птичьих песен. Его образному мышлению совершенно чужда метафизическая абстракция — общее место европейской средневековой поэзии. Ни единого отклонения от реалий окружающего мира мы не найдем в поэтике вака. Дарование же поэта сказывается в том, насколько глубоко сумел он увидеть свое «Ego» сквозь призму явлений природы, насколько тонко сумел передать в скрытой ли метафоре, в неожиданном ли сравнении великое таинство жизни, суть бесконечных метаморфоз, через которые всем суждено пройти.

Под дождем я промок,

но сорвал цветущую ветку,

памятуя о том,

что весна окончится скоро,

что цветенье недолговечно…

(Аривара-но Нарихира, № 133)


Поэзия вака всегда конкретна, но вместе с тем и всегда дискретна. Чаще всего она находится вне исторического времени, лишена всяких конкретных исторических примет. Локализовать такое стихотворение во времени и пространстве помогают порой лишь названия-интродукции, поясняющие обстоятельства, при которых пятистишие было сложено. Танка же живет своей жизнью, как бы обращенная в вечность, ко всем и ни к кому, — заключенное в нескольких слогах впечатление момента.

Со времен «Манъёсю» начала, а ко времени «Кокинвакасю» фактически закончила формироваться лексико-образная база классической вака. Произошло окончательное разграничение на «поэтические» и «непоэтические» темы, слова, образы, грамматические обороты. Даже начинающий поэт заведомо не мог допустить погрешности против правил «хорошего тона» в поэзии — соблюдать установленные правила игры обязан был каждый. Поскольку правила были жестко канонизированы, предполагалось, что научить элементам стихосложения (как и музыки, рисования) можно любого человека. И действительно, умение объясняться на языке поэзии стало для хэйанского аристократа столь же необходимым, как для русских дворян XIX века — умение объясняться по-французски.

При такой жесткой стандартизации языка и тропов авторское начало неизбежно должно было отодвинуться на второй план. В сущности, так и произошло, что видно уже из композиции «Кокинвакасю» и многих последующих антологий: «вписанность» стихотворения в определенный тематический цикл, раздел, свиток гораздо важнее авторства. Иначе говоря, важно прежде всего то, как представлена традиция, а не то, кем именно она представлена, поскольку в конечном счете все стихи суть лишь проявление универсальных законов мироздания и законов поэтического искусства. Подобное обезличивание, нивелировка авторской индивидуальности становится принципиальной особенностью всей поэзии вака (а позже и хайку). Во главу угла ставится незыблемый канон, автор же воспринимается скорее не как реальная личность со всеми ее неповторимыми чертами, а как носитель и проводник данного канона. Сходные тенденции можно найти и в классической живописи школы ямато-э, также берущей начало в эпохе Хэйан.

Конечно, преодолеть индивидуальность окончательно поэтам не удается, да к этому осознанно никто и не стремится. Различия стиля, художественной манеры неизбежно дают о себе знать — на них и ссылаются комментаторы во главе с самим Цураюки, пытаясь классифицировать вака по видам и дать характеристику наиболее известным поэтам (например, «шести бессмертным» в предисловии Цураюки). Однако при всем уважении к труду комментаторов нужно сказать, что предложенные ими версии более чем условны. Лишь ничтожная часть стихов «Кокинвакасю» действительно подпадает под предложенные категории — большинство можно с легкостью отнести к нескольким видам одновременно. Авторство же стихотворений, если оно четко не обозначено, установить практически не под силу никакому литературоведу: для такой атрибуции индивидуальных особенностей стиля всегда будет недостаточно. И не случайно около половины стихов «Кокинвакасю» принадлежит неизвестным авторам — для составителей текст был на первом месте, имя автора на втором, если не на последнем.

Может быть, именно поэтому, следуя принципу «от противного», комментаторы и исследователи в последующие века с особым рвением пытались разобраться в пестром составе авторов антологии, не только идентифицируя имена, но и восстанавливая по скудным данным детали биографии, которые самих составителей в общем не интересовали. Скрупулезные подсчеты японских ученых выявили, что всего в «Кокинвакасю» вошло 127 известных авторов и от 431 до 454 (по разным спискам текста) неизвестных. Из них мужчин 99, в том числе буддийских священников и монахов 10, женщин 28, в том числе одна монахиня. Хронологически самым ранним из авторов является Абэ-но Накамаро (698–770), а самое позднее стихотворение написано в 913 году. Конечно, была проведена работа и по систематизации авторских стихов: некоторые авторы представлены всего одним стихотворением, другие — десятками. 22 % всех стихотворений «Кокинвакасю» принадлежит четверым ее составителям, причем Цураюки — рекордное число: 102. Со временем наиболее популярные стихи «Кокинвакасю» стали ассоциироваться с именами авторов, но таких стихов единицы, остальные же при чтении как бы сливаются в единый поток.


Композиция антологии

Ослабление авторского начала в поэзии вака в известном смысле замещалось и компенсировалось «авторскими» усилиями составителей-редакторов, которым удалось путем сложнейших композиционных преобразований сделать из антологии нечто большее, чем собрание разрозненных и не всегда атрибутированных пятистиший. Не случайно принципы составления «Кокинвакасю» почти тысячу лет оставались образцом для тех, кто брался объединить в антологию поэзию своей эпохи.

Составление «Кокинвакасю» было логическим следствием развития искусства «японской песни» — вака, всеобщего повышения интереса к японской поэзии. Идея витала в воздухе, оставалось только ее сформулировать. Как пишет Цураюки в своем Предисловии, «восемнадцатого числа четвертого месяца пятого года правления Энги (28 мая 905 года по солнечному календарю) повелел Государь старшему секретарю Двора Его Величества Ки-но Томонори, начальнику дворцовой Книжной палаты Ки-но Цураюки, бывшему младшему чиновнику управы в провинции Каи Осикоти-но Мицунэ и офицеру дворцовой стражи Правого крыла Мибу-но Тадаминэ представить ему свод поэзии, включающий песни из "Собрания мириад листьев" и песни нашего времени». Свое повеление молодой император Дайго отдал в зале Внутренней библиотеки, внимая пению соловья, что заливался песнями на цветущей ветке сакуры. Поначалу, как свидетельствует автор китайского предисловия Ки-но Ёсимоти, предполагалось назвать сборник «Продолжение Собрания мириад листьев», но затем, к окончанию работы, название было изменено. Судя по всему, композиция антологии пересматривалась как минимум дважды, прежде чем получила одобрение императора. Мнения комментаторов по вопросу о времени работы над «Кокинвакасю» сильно расходятся. Одни вообще считают, что указанная дата беседы императора Дайго с составителями есть дата встречи, которая подводит итог проделанной работе. Другие полагают, что составление антологии растянулось до 922 года. В последнее время выдвигается компромиссный вариант: либо 908–909 годы, либо 913–914 годы. Расхождения связаны с тем, что все списки относятся к более позднему периоду и имеют существенные отличия. Ссылаются также на слова Цураюки о «песнях числом в тысячу, собранных в двадцати свитках», из которых как бы явствует, что остальные сто или сто одиннадцать стихотворений являются позднейшей интерполяцией. Но скорее всего, Цураюки просто «округлил» свою цифру, не имея в виду конкретного числа, а книга с самого начала включала 1100 стихотворений.

Бесспорно заслуживают внимания четверо составителей «Кокинвакасю», приглашенные для выполнения своей миссии как лучшие знатоки и ценители поэзии вака. Ки-но Томонори, старший по придворному рангу и по возрасту, родился в 845 году, умер в 905 году, вскоре после исторической аудиенции у императора Дайго. По не вполне достоверным данным, он приходился двоюродным братом Ки-но Цураюки, во всяком случае, состоял с ним в родстве. В 897 году Томонори служил чиновником управы в провинции Тоса на острове Сикоку, затем при дворе занимал должность младшего секретаря Ведомства официальных документов и незадолго до смерти был произведен в старшие секретари. В конце IX века Ки-но Томонори активно участвовал во многих поэтических турнирах, десятки его танка позже вошли в официальные антологии. Поскольку Томонори безвременно скончался, скорее всего, он мог только участвовать в обсуждении проекта «Кокинвакасю», а также представить составителям свой авторский сборник «Томонори-сю».

Осикоти-но Мицунэ (точные даты жизни неизвестны) приобрел имя в литературном мире в период 900–920 годов. В 894 году он служил младшим делопроизводителем в провинции Каи, затем получил назначение в провинцию Идзуми и наконец перебрался в столицу, где состоял на мелких придворных должностях. В 907 году он сопровождал экс-императора Уда в поездке к реке Ои, где слагал стихи вместе с другими прославленными мастерами вака. Впоследствии в качестве придворного поэта сопровождал выезды императора на богомолье в храм Имияма (916 г.) и в храм Касуга (921 г.). Он также славился стихотворениями, написанными на ширмах во дворце. Однако поэтический талант так и не принес. Мицунэ ни высоких постов, ни званий.

Мибу-но Тадаминэ (даты жизни неизвестны) причислен, как и Мицунэ, и Цураюки, к «тридцати шести кудесникам песни» эпохи Хэйан. Будучи вельможей шестого ранга, он занимал незаметные секретарские должности в гвардии Правого, а затем Левого крыла. Неизменный участник многих утаавасэ, Тадаминэ обменивался письмами и поэтическими посланиями со многими выдающимися поэтами своей эпохи. В конце жизни он занимался теорией литературы и оставил поучительный трактат «Десять поэтических стилей в классификации Тадаминэ» («Тадаминэ дзиттай»).

Наконец, сам Ки-но Цураюки, главный редактор «редколлегии», проживший долгую жизнь и умерший в 945 году. Рано проявившийся поэтический дар Цураюки привлек к нему внимание императора уже в 905 году. Виртуозное владение словом дополнялось у него обширнейшими познаниями в области китайской классики, что и требовалось от заведующего Книжной палатой (библиотекой). В 910 году Цураюки, получив повышение, становится младшим секретарем Ведомства внутренних служб, а в 913 году его производят в старшие секретари.

После завершения «Кокинвакасю» Цураюки в 930 году получил от императора Дайго задание составить новую антологию, однако начатая работа вскоре была прервана назначением на новый пост — губернатора провинции Тоса на острове Сикоку. Вернуться в столицу ему довелось лишь в марте 935 года. В то время на троне восседал император Судзаку. Престарелому ученому мужу был доверен ответственный пост главы Управления по связям с Китаем и Кореей и по делопроизводству буддийских храмов. В 943 году ему был пожалован пятый придворный ранг, а перед смертью восьмидесятилетний Цураюки был назначен на должность управителя по содержанию дворцовых построек. По возвращении в Хэйан он успел закончить составление новой поэтической антологии и написать «Дневник путешествия в Тоса» («Тоса-никки»), который также дошел до наших дней.

Трудно с уверенностью судить о вкладе каждого из составителей в работу над «Кокинвакасю», но очевидно, что, как бы много ни сделали Мицунэ и Тадаминэ, решающую роль «главного редактора» играл все же Цураюки. Это, скорее всего, и дает ему право в конце своего Предисловия заявить: «…счастливы Цураюки и иже с ним…», даже без упоминания имен сотоварищей. Одно лишь имя Цураюки упоминает в конце своего Предисловия на китайском — Ки-но Ёсимоти, так что Цураюки мы можем по праву назвать отцом «Кокинвакасю».

В композиции разделов «Кокинвакасю» последовательно проводится принцип тематического деления стихов. Из 20 свитков первые 18, включающие только пятистишия — танка, образуют 11 тематических разделов. Это «Весенние песни», «Летние песни», «Осенние песни», «Зимние песни», «Песни-славословия», «Песни разлуки», «Песни странствий», «Названия», «Песни любви», «Песни скорби» и «Разные песни». Из-за обилия материала «Весенние песни» и «Осенние песни» включают по два свитка, а «Песни любви» — целых пять. Кроме того, в свиток XIX входят «Песни смешанных форм», представляющие независимо от тематики жанры «длинной песни» — тёка, шестистиший (сэдока) и «несерьезных стихов» (хайкай), а в свиток XX — «Песни из собрания Палаты Песен», такие, как ритуальные песни для синтоистских церемоний (камиасобиута) и песни восточных провинций (адзумаута). Завершают нашу книгу одиннадцать «вставок», предложенные Фудзиварой Тэйка в дополнение к изначальному списку и взятые из родовых поэтических собраний.

С точки зрения художественной ценности стихотворения XIX–XX свитков представляют наименьший интерес, а наличие архаических тёка и сэдока (впоследствии совершенно исчезнувших из поэтического обихода) вообще сообщает этим свиткам некоторую комплиментарность. Любопытны, впрочем, «несерьезные стихи» (хайкай) — как первая попытка создания иронической поэзии и как жанр, получивший много позднее развитие в форме «безумных стихов» (кёка). Иронического и даже комического эффекта авторы добиваются, лишь слегка отступив от предписаний «высокого стиля».

Неизбежной и довольно обременительной формальностью выглядят «Песни-славословия», в которых провозглашаются бесконечные здравицы императорам, канцлерам и министрам, хотя они дают весьма наглядное представление о жанре поэтического поздравления со всеми его клишированными формулами. Интерес в этом разделе представляет первое стихотворение (№ 343) неизвестного автора, ставшее в конце XIX века словами императорского государственного гимна и остающееся в этом качестве поныне.

Свиток «Названия» наиболее сложен с точки зрения расшифровки смысла. В переводе воспроизвести точное значение танка невозможно. Все стихотворения-шарады свитка основаны на каламбурном эффекте. Таким образом, как мы убедимся из знакомства с транскрипцией и подстрочным переводом, в тексте «обычного» пятистишия содержится закодированное слово, вынесенное в название пятистишия, например «растение» — оминаэси, карахаги, нигатакэ и т. д.

Скрытый смысл кода выявляется сегодня при прочтении в старой орфографии и старом произношении. Разумеется, стихотворения свитка — всего лишь разновидность поэтической игры и не отличаются лирической глубиной.

Большая часть признанных шедевров лирики «Кокинвакасю» сосредоточена в разделах «сезонных» песен и «Песен любви». Здесь же наиболее ярко раскрывается и замысел составителей, стремившихся к созданию поэтических «сюит» и «симфоний». Все времена года представлены пятистишиями в плавном поступательном развитии: начало сезона, его разгар, окончание и переход к следующему. Каждое стихотворение не только значимо само по себе, но и представляет неотъемлемую часть сезонного контекста, соотносится с предшествующими и последующими.

Так, в начале весеннего цикла, относящемся (по лунному календарю) к концу февраля — началу марта, природа еще только пробуждается от зимнего оцепенения:

В пору ранней весны

с веток дерева в смежном убранстве

льется трель соловья —

прилетел, как видно, проведать,

не цветы ли в саду белеют…

(Сосэй, № 6)

Образ снега постоянно присутствует в этих стихах, перекликаясь с образами первого вестника весны соловья и зацветающей сливы. Постепенно весна вступает в свои права:

Далеко-далеко

пусть ветер весенний разносит

аромат лепестков —

чтоб к цветущей сливе близ дома

соловей отыскал дорогу!..

(Ки-но Томонори, № 13)

Затем следуют стихи о сборе первых «молодых трав» на лугу, об увядании сливы, о гусях, что улетают на север, вновь о пении соловья (японский соловей — угуису — поет и весной, и летом). Следует переход к главной весенней теме — цветению вишен (сакуры):

Вот и время пришло,

наконец распустились как будто

горной вишни цветы —

вдалеке по уступам горным

там и сям облака белеют…

(Ки-но Цураюки, № 59)


Воспевается весенняя дымка, что скрывает вишни по склонам гор, но в стихах уже слышится тревога: ведь скоро цветы увянут. Поэты заклинают ветер не трогать бело-розовые соцветия, но безжалостный горный вихрь не знает пощады:

Я в весенних горах

нашел пристанище на ночь —

и всю ночь напролет

в сновиденьях все также кружились

лепестки отцветающих вишен…

(Ки-но Цураюки, № 117)


И вот вишня отцвела — настал черед лиловых гроздей глициний, желтых диких роз — ямабуки. Близится лето…

Из отдельных сюит «сезонных» циклов складывается величественная симфония времен года, вобравшая бесчисленные оттенки человеческих чувств.

В «Песнях любви» выдержать логическую последовательность значительно сложнее, но составители явно к этому стремятся, показывая постепенное нарастание от слабого, едва осознанного интереса к всепоглощающей страсти. В начале любовного цикла стихи посвящены в основном знакомству. Это завязка романа:

Разглядеть не могу,

хоть не вовсе сокрыты от взора

милой дамы черты,

что пленили бедное сердце, —

этот день проведу в томленье…

(Аривара-но Нарихира, № 476)


Но вот любовь овладела сердцем, заставляя забыть обо всем на свете. Она причиняет страдания, влечет к гибели:

Пусть погибну любя!

Не внемлет смятенное сердце

гулу грозных стремнин —

водам Ёсино, что в долину

пробиваются меж утесов…

(Неизвестный автор, № 492)


Звучит тема мучительной потайной любви, неразделенной любви, о которой нельзя поведать людям. Любовные грезы бессильны приблизить час свиданья:

Наяву ли, во сне,

днем и ночью, рассудку не внемля,

я тоскую о нем —

ах, куда мне деть мое сердце,

чтоб забыть о милом навеки?!

(Неизвестный автор, № 570)


Наконец следует счастливая долгожданная встреча, воссоединение влюбленных, апофеоз страсти:

Долго встречи я ждал —

но вот эта ночь наступила.

Если б только петух

у заставы Встреч — Оосака

никогда не пел на рассвете!..

(Неизвестный автор, № 634)


Но впереди неизбежное расставание, горечь разлуки, сожаления о кратком миге счастья, трепетное, тревожное ожидание новых встреч…

Разделы «Песни разлуки» и «Песни странствий» лишены стройности композиции, но и в них просматривается попытка так организовать расположение стихов, чтобы все вместе они могли намного больше поведать читателю, чем каждое в отдельности. За счет эффекта «со-творчества» составителям удается преодолеть неизбежную ограниченность жанра поэтической миниатюры, создав, по сути, новый жанр — «поэтическая сюита». В дальнейшем в японской поэзии при составлении книг прием создания тематических циклов из стихов разных авторов получит широкое распространение, а в антологиях трехстиший — хайку — станет единственным доминирующим принципом. Помимо эффекта «общего звучания», расположенные таким образом стихи приобретают и дополнительную самоценность. На фоне близких по теме миниатюр они как бы начинают играть новыми гранями: отчетливее выявляются богатство эвфонии, оригинальность тропов, определяется место стихотворения в ряду подобных, в Традиции.


Поэтические приемы

С точки зрения формы подавляющее большинство стихов «Кокинвакасю» представляет собой классическую танка — то есть поэтическую миниатюру из 31 слога в четком силлабическом размере 5-7-5-7-7 (изредка добавляется лишний слог). Дополняют картину четыре «длинные песни» (тёка) и три шестистишия (сэдока) — оба жанра ко времени составления «Кокинвакасю» фактически уже изжили себя. Тёка — стихотворение большого объема, часто повествовательное, в том же размере 5–7 с добавочной семисложной строкой в конце. Расцвет жанра тёка относится к началу VIII века, ко времени творчества великих поэтов «Манъёсю» Хитомаро, Акахито, Отомо-но Якамоти. Шестистишия сэдока вообще никогда не пользовались особой популярностью, являя собой некую модификацию танка в размере 5-7-7-5-7-7. Таким образом, хотя все три жанра условно можно отнести к вака, то есть к «японской песне», бесспорно доминирующим жанром в «Кокинвакасю», как и в последующих придворных антологиях, остается танка. Именно к пятистишию танка Цураюки в своем Предисловии прилагает понятие вака, подавая тем самым пример поэтам и комментаторам грядущих веков.

На взгляд европейского читателя, особенно знакомящегося со стихами в художественном переводе, все танка внешне похожи друг на друга. Действительно, тональность и образная канва во всех пятистишиях имеют много общего. Однако при более внимательном прочтении мы обнаружим различия, связанные в основном с датировкой того или иного поэтического пласта. К наиболее древнему слою поэзии относится значительная часть из вошедших в антологию 450 анонимных танка. Некоторые явно восходят к эпохе Нара, ко временам «Манъёсю», и дошли до составителей либо в старинных свитках, либо в форме народных песен, исполнявшихся под музыкальный аккомпанемент. К ним примыкают хронологически несколько танка, которые приписываются легендарной принцессе Сотори, Абэ-но Накамаро, Хитомаро.

Для древнейшего слоя поэзии, тяготеющего к поэтике «Манъёсю», характерны определенность и прямолинейность посылки, однозначность образа, так называемый «мужественный дух» (масураобури), то есть благородная прямота, и при этом тяжеловесность риторических украшений. Интонационно пятистишие обычно распадается на три части — с цезурами после второй и четвертой строк, — в отличие от более поздних стихов, которые имеют двухчастную структуру.

Суруга нару

Таго-но ура нами

татану хи ва

арэдомо кими о

коину хи ва наси


Да, случаются дни,

когда в бухте Таго, в Суруга,

утихает волна, —

но такого дня не бывает,

чтоб утихла страсть в моем сердце.

(Неизвестный автор, № 489)


Наиболее типичные для таких танка художественные приемы — это макуракотоба, дзё и ута-макура. Все три выполняют функции развернутого определения, все три встречаются еще в «Манъёсю». Макуракотоба — род устойчивого эпитета к определенным словам и понятиям. Например, «хисаката-но» (предвечный) может служить эпитетом к «небу» (ама), а также к ряду предметов, ассоциирующихся с небом, — луна, облака, звезды и т. п.; «нубатама-но» (черная, как ягоды тута) — эпитет к «ночи», «асибики-но» (с широким подножьем) — эпитет к «горам» и т. п. Иногда макуракотоба путем сложных и не всегда понятных ассоциаций соотносятся с понятиями, казалось бы, очень далекими. Например, «адзуса-юми» (как лук из дерева катальпы) служит определением к «весне». Видимо, свежесть молодой зелени, порыв пробуждающейся природы как-то связывается в воображении поэта с натянутым луком. Чаще всего макуракотоба выполняют чисто декоративную функцию и в перевод никак не вписываются, хотя кое-где их присутствие придает колорит старины.

Дзё, то есть «введение», — вводный смысловой параллелизм, играющий роль «образного посыла». Иногда образ дзё непосредственно привязан к смысловой доминанте стиха, иногда от нее семантически оторван:

Вага сэко га

коромо-но сусо о

нукикаэси

урамэдзурасики

аки-ио хацукадзэ


Мне отраду принес

свежий ветер осенний с залива,

что впервые дохнул, —

и взлетает, вихрем подхвачен,

шлейф от платья милого друга…

(Неизвестный автор, № 171)


В данном случае четыре первых строки оригинала и являются дзё, предваряющем слова о первом порыве осеннего ветра, несущего отрадную прохладу.

Ута-макура («изголовье песни») — также своего рода введение, определяющее обычно место действия стихотворения или просто отсылающее к какому-то топониму, например: Суруга нару Таго-но ура — «бухта Таго, что в краю Суруга». Ута- макура может использоваться обособленно, а может входить составной частью во «введение» — дзё. Нередко и дзё, и ута- макура дополнительно привязываются к смысловому стержню стихотворения при помощи эвфонии — параллельных созвучий.

Архаический эффект привносят в танка и старинные «почтительные» префиксы, например, ми в сочетании «ми-Ёсино» (славные горы Ёсино), и усилительные частицы, как, например, ура в слове «урамэдзурасики» (весьма неожиданно и отрадно).

Для более позднего пласта поэзии «Кокинвакасю» характерны более изощренные тропы, которые зачастую наслаиваются друг на друга, образуя некую «ребусную семантику», где в каждом слове или строке закодирован дополнительный образ. В принципе почти все эти приемы были известны и авторам «Манъёсю», но в поэзии VIII века они встречаются редко, скорее в виде исключения. Для «шести бессмертных», упомянутых в Предисловии Цураюки, для самих составителей антологии и их современников стремление к сложности и многозначности образа становится доминирующим. У некоторых поэтов — например, у самого Цураюки, Исэ или Осикоти-но Мицунэ — мы обнаруживаем полисемантические образы в большинстве произведений. Однако первенство в области риторического изыска принадлежит блистательной Оно-но Комати. Каждое ее пятистишие — подлинный tour de force. На примере одного из шедевров Комати мы можем увидеть в действии, пожалуй, самый эффектный поэтический прием поэтов раннего средневековья — какэкотоба («слово-стержень»)


Хана-но иро ва

уцури ни кари на

итадзура ни

вага ми ё ни фуру

нагамэ сэси ма ни


Вот и краски цветов

поблекли, пока в этом мире

я беспечно жила,

созерцая дожди затяжные

и не чая скорую старость…

(№ 113)


Какэкотоба — слово с двойным значением, создающее эффект омонимической метафоры. В приведенном пятистишии целых три какэкотоба, и каждое несет в себе дополнительные аллюзии. Так, «иро» означает «краски», «цвет», а в другом значении — «любовь», «чувство». «Фуру» означает «идти», «лить» — о дожде, а в другом значении — «стареть». «Нагамэ» означает «затяжные дожди», а другом значении — «созерцать». Разумеется, передать в поэтическом переводе буквально все значения невозможно, да и в оригинале они выражены довольно смутно. Но внимательный средневековый читатель, искушенный во всех тонкостях поэтического искусства, должен был уже при первом прочтении уловить весь аллюзивный подтекст.

Поскольку в танка категорически запрещалось использовать китаизированный слой лексики (канго), в поэтический лексикон входили только слова исконно японского слоя (ваго). Они давали авторам немало возможностей в области применения какэкотоба, поскольку многие обладали двойным значением. Например, мацу — «сосна» и «ждать»; наку — «плакать» и «кричать» (о животных, птицах); татикаэру — «набегать» и «отступать» (о волнах), «уходить» и «возвращаться» (о человеке); нуру — «покрыться», «пропитаться» и «спать»; тацу — «подниматься», «ложиться» (о дымке) и «уходить» (о человеке); аки — «осень» и «пресыщаться»; карэру — «сохнуть» и «удаляться» и т. д. Иногда в качестве какэкотоба использовалась только часть слова, например: «ито ни» — «нить», «ветка ивы» и «так уж»; «токонацу» — «гвоздика китайская», «вечное лето» (при разделении слова на две части) и «ложе» (первая часть слова — токо)

Нередко превращается в какэкотоба и известный топоним (географическое название), например: Оосака (в другом чтении — Аусака) — гора в окрестностях Хэйана со сторожевой заставой, в буквальном значении «Склон Встреч»; Отокояма — гора, в буквальном значении «гора Мужей»; Мика — название равнины, буквальное значение «третий день» и «видеть»; Ка-сэ — название горы, буквальное значение «одалживать» и т. д.

Близкую к какэкотоба функцию выполняет и иероглифический каламбур, где полисемантичность образа основана на его графическом начертании, а не на звучании. Так, в иероглифе «буря» (араси) заложены значения «гора» и «ветер» (см. № 249), в иероглифе «слива» (умэ) — значения «каждое» и «дерево» (см. № 337).

Еще один весьма популярный поэтический прием — энго, «связанные слова», то есть слова одного ассоциативного ряда. Например, «роща» — «деревья», «листва»; «море» — «волна», «лодки», «рыбаки»; «храм» — «молитва», «колокол», «священник»; «дикие гуси» — «далекий родной край», «разлука», «весть от милой» и т. д. Располагаясь в замкнутом пространстве маленького пятистишия, два или три это создают дополнительную аллюзивную связь, которая может быть, по обстоятельствам, прямой и вполне понятной или же опосредованной и требующей напряженной работы мысли. Обычно энго встречается в сочетании с другими поэтическими приемами, как, например, в следующем стихотворении:


Адзуса-юми

хару татиси ёри

тоси цуки-но

иру га готоку мо

омоваюру кана


С той поры, как весна,

подобная луку тугому,

осенила наш край,

мне все кажется — словно стрелы,

дни и месяцы пролетают…

(Осикоти-но Мицунэ, № 127)


Здесь мы видим богатый спектр тропов. Адзуса-юми («словно лук из древа катальпы») — это макуракотоба, относящаяся к хару («весне»); хару — какэкотоба, означающая одновременно «весна» и «натягивать» (лук); иру, что означает «стрелять из лука», служит это к юми («луку»). Кроме того, здесь присутствует еще один чисто риторический прием — эмфатическая частица «кана» в конце стихотворения.

В пятистишии заметна и структурная особенность, отличающая поэзию танка времен «Кокинвакасю» от более ранней лирики эпохи Нара. Это расположение подлежащего — имени. Для поэтов времен «Кокинвакасю» наиболее типично стремление поместить подлежащее в третью строку. Во времена «Манъёсю» оно чаще стояло в первых двух строках, а позже, к началу XII века, сместилось в самый конец танка. Соответственно, подлежащее служит некоей осью, на которой держится ритмический баланс стихотворения.

Крайне редко для создания дополнительного ассоциативного подтекста используется акростих (орику, см. № 410), но это скорее исключение, чем правило.

Хотя и не слишком часто в «Кокинвакасю» уже встречается прием хонкадори (заимствование изначальной песни), получивший в дальнейшем широкое распространение. В отличие от средневековой Европы, в Японии существовало понятие авторского права, но поэты умышленно заимствовали образы, а иногда и целые строфы у предшественников с целью создать дополнительный ассоциативный ряд, расширить культурный фон стихотворения. Так, стихотворение неизвестного автора из «Кокинвакасю» № 192 почти без изменений воспроизводит танка из «Манъёсю» (№ 1701). В большинстве случаев «изначальной песней» призваны были служить сочинения стихотворцев прошлого, но в «Кокинвакасю» встречаются стихи, перепевающие произведения из той же антологии: например, танка Фудзивара-но Окикадзэ (№ 310) навеяна пятистишием неизвестного автора (№ 284).

Типичен для классической танка прием мидатэ (метафорическое иносказание). Например, страдания безответной любви передаются через образ безутешной горной кукушки (№ 578) или трубящего оленя (№ 582).

Что касается обычных, общеизвестных поэтических приемов, то из них наиболее часто используется сравнение, смысловой (а порой и грамматический) параллелизм, антитеза, метафора. Изредка встречается олицетворение — например, в обращении к «цветку-девице» (оминаэси) — и уж совсем редко гипербола (см. № 701). Эффективным поэтическим приемом является также широко распространенная инверсия.

В целом художественные приемы классической поэзии вака представляют собой сложную систему, заслуживающую отдельного исследования (которое и было отчасти проведено И. А. Ворониной в монографии «Классическая японская поэзия», М., «Наука», 1978, а также некоторыми зарубежными учеными).

Большинство стихотворений «Кокинвакасю», даже взятые в отдельности, напоминают драгоценные камни, не требующие никакой оправы. Их «абсолютная значимость» не меняется от наличия или отсутствия названия-темы (дай). Однако составители считают название важным компонентом стихотворения, и поэтому даже там, где его нет, заботливо отмечают: «Без названия». Многие же стихотворения имеют название — либо краткое типа «Печалясь об уходящей весне», либо развернутое, переходящее в длинное описание обстоятельств сочинения данной вака, как, например, интродукция к знаменитому стихотворению Аривара-но Нарихиры о «столичных птицах» (№ 411). Развернутые интродукции нередко конкретизируют те пространственно-временные отношения, которых сама вака начисто лишена, то есть играют роль своеобразного комментария, а иногда и исторического контекста. Некоторые названия явно даны самими авторами, некоторые же написаны от третьего лица составителями, но из-за расплывчатости форм разделить дай на эти две категории не всегда возможно. Естественно, стихи неизвестных авторов названий-тем обычно не имеют, если только под маской «неизвестного» не кроется, например, партнер известного поэта по любовному диалогу. Иногда под одним названием-темой может стоять и несколько стихотворений. Названия-темы служат дополнительным поэтическим приемом и призваны усиливать эстетическое впечатление, как бы привязывая «парящую в воздухе» вака к земной реальности.


Взгляд составителя

Для понимания эстетики вака вообще и значения «Кокинвакасю» в частности необходимо обратиться в японскому Предисловию Ки-но Цураюки и к дополняющему, даже по большей части дублирующему его китайскому Предисловию Ки-но Ёсимоти. Поскольку китайское Предисловие вторично (оно обычно располагается в конце книги как послесловие), мы не будем его подробно рассматривать. Ограничимся только замечанием, что в китайском Предисловии проясняются те китайские категории поэтики, которыми насыщено Предисловие Цураюки.

Знаменитое Предисловие Цураюки стало первым поэтическим трактатом на японском языке, но у него были некоторые предшественники: написанное в VIII веке на китайском «Наставление в поэзии» («Какё хёсики») Фудзивары Хаманари и относящийся к началу IX века труд монаха Кисэна «Руководство по стихосложению» («Кисэн саку сики») — также на китайском. Эти работы, как, собственно, и Предисловие Цураюки в его теоретической части, явились попыткой приложить к японской песне мерки китайского стиха, опираясь на многочисленные китайские поэтики. Существует даже неподтвержденное мнение, будто первым было написано китайское Предисловие Ёсимоти, а Цураюки лишь развил и дополнил изложенные в нем мысли, во многом идущие от китайских источников. Эти источники, знакомые образованному хэйанскому аристократу, выпускнику университета, были весьма многочисленны и разнообразны: начиная с Великого введения древней «Книги песен» («Ши цзин») и кончая целым рядом трактатов по теории литературы, включенных в упоминавшийся уже «Изборник» («Вэнь сюань»). Тема влияния китайской классики на авторов обоих Предисловий к «Кокинвакасю» чрезвычайно сложна, обширна и явно заслуживает специального исследования (которое уже предпринял Дж. Т. Уикстед). Можно сказать, что любое теоретическое положение Цураюки так или иначе соотносится с китайскими источниками — либо в плане соответствия с тезисами китайских авторов, либо в плане противопоставления, скрытой полемики. Что касается историко-литературных изысканий, то они вполне самостоятельны и представляют собой первую попытку классификации творчества предшественников за несколько минувших веков.

В начале Предисловия Цураюки определяет самую суть «японской песни», родовые отличия вака. В его понимании творчество — процесс органичный, естественный и спонтанный. Люди слагают стихи так же, как поют свои песни лягушки, птицы, насекомые. Не случайна и метафора, уподобляющая сердца людские семенам, из которых произрастают бесчисленные листья слов. Вся философская триада Земля-Небо-Человек объединяется творческим порывом: чувство преображается в слово, порождая Красоту и приводя тем самым в движение весь мир, внося в него мягкость, изысканность, утонченность.

Прямо или косвенно Цураюки постоянно подчеркивает коренное отличие «японской песни» от классической китайской поэзии, столь хорошо знакомой его современникам. Первая — плод иррационального лирического вдохновения, мгновенного эстетического переживания, вторая — глубоко продуманное движение души, рациональное построение, мысль, облеченная в форму стиха.

Как отмечает Н. И. Конрад, «положения Цураюки — канон для всей последующей истории воззрений японцев на свою поэзию. Они альфа и омега эстетики художественного слова в Японии. Последующие писатели могли их развивать и объяснять, но не менять и не добавлять».

Во втором разделе Цураюки набрасывает схему развития японской поэзии с древнейших «доисторических» времен, или с Века Богов, до начала Века Людей, то есть реального исторического времени. Он приводит общепринятые для его эпохи мифологические версии рождения вака, приписывая первые песни — танка — богу Сусаноо, затем придворному сановнику корейского происхождения Ванни и т. д. В действительности, конечно, не приходится сомневаться, что песни существовали с глубочайшей древности, а оформились в жанр вака с устойчивым размером 5-7-5-7-7 тоже настолько давно, что установить какие бы то ни было реальные даты и имена здесь попросту невозможно.

Далее, переходя к классификации видов вака, Цураюки, а вслед за ним и Ёсимоти, заимствуют названия категорий из традиционной китайской поэзии и старательно пытаются рассортировать все многообразие вака по шести разделам. Однако деление получается настолько искусственным, что сам Цураюки все время поправляется, стремясь привести более убедительный пример, а в конце своей «таблицы» разочарованно замечает: «Впрочем, едва ли всю поэзию можно разделить на шесть видов». И в самом деле, шесть категорий, которые, «как казалось составителю, должны подвести теоретическую основу под поэтический фонд антологии, не имели никакого реального значения для читателей ни в X веке, ни в последующие столетия. Их можно с полным правом назвать данью «китайской учености», от которой Цураюки и Ёсимоти почитали долгом отталкиваться.

Возвращаясь к роли вака в современном обществе и с сожалением говоря о продолжительной поре упадка «японской песни», Цураюки углубляется в ход творческого процесса: перечисляет тематику вака, рассуждает о ее эволюции, упоминает имена прославленных поэтов. Хронологически Предисловие охватывает три периода в истории японской литературы: 1-е доисторических времен до 686 года, связанный с выходом «Анналов Японии» («Нихонги»); II — с 686 по 763 год, связанный с выходом первой великой поэтической антологии — «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»); III — с 764 по 905 год, связанный с творчеством классиков за последние полтора века перед составлением «Кокинвакасю». Хотя все свои соображения Цураюки излагает в конспективной форме, из них отчетливо вырисовываются контуры поэтического мира древней Японии. В тематике стихов преобладают проблемы бренности мира, непрочности любви, превратностей жизни, воплощенные в образах увядающей природы. Именно в них и видит поэт щемящую «прелесть бытия» (моно-но аварэ), запечатлеть которую призвана вака.

Весьма кратко останавливаясь на творчестве поэтов «Манъёсю» Какиномото-но Хитомаро и Ямабэ-но Акахито, а затем обращаясь к лирике близких ему по времени и по духу «шести бессмертных» — архиепископа Хэндзё, Аривара-но Нарихиры, Фунъя-но Ясухидэ, инока Кисэна, Оно-но Комати и Отомо-но Куронуси, — автор Предисловия выносит немногословные и безапелляционные суждения о каждом. Любопытно, что у всех великих предшественников за последние полтора века Цураюки находит серьезные недостатки и высказывает свои претензии вполне недвусмысленно, подкрепляя их образными сравнениями: «по форме хороши его песни, но им не хватает искренности»; «сердечных чувств избыток, а слов недостает»; «форма у него не соответствует содержанию»; «значение слов смутно и смысл песни не всегда ясен от начала до конца» и т. д. О поэтах более поздних вообще говорится с презрением. Причины его суровости не совсем понятны. Во всяком случае о своих современниках и собратьях по перу Цураюки ничего подобного не пишет. Скорее всего, творчество «бессмертных» в его глазах — лишь основа, на которую должны опираться поэты нового времени, учтя все ошибки и недочеты.

В своих поэтологических штудиях Цураюки оперирует очень немногими категориями: «слово», «словесное искусство» (кото-ба), «форма» (сама) и «содержание», оно же «душа» или «сердце песни» (кокоро). Последнее, то есть «душа песни», играет главенствующую роль в поэтике наряду с категорией «истинности» или «искренности» (макото). Плюсы и минусы индивидуальной художественной манеры зависят от сочетания этих элементов. Однако в целом, если сравнивать с более прямолинейной и безыскусной поэзией «Манъёсю», в «Кокинвакасю» все перечисленные категории поэтики приобретают огромное значение, и совершенству, утонченности формы порой уделяется больше внимания, чем содержанию, которое нередко диктуется выработанным стереотипом.

В последнем разделе Предисловия Цураюки (а вслед за ним Ёсимоти) описывает обстоятельства создания «Кокинвакасю», называет имена составителей, объясняет принципы подбора стихов и композицию антологии. Сознавая масштабы проделанной работы, он высоко оценивает историческую роль «Собрания старых и новые песен Ямато». Пророчество Цураюки сбылось: «Времена меняются, проходят радости и печали, но неизменны письмена, запечатлевшие песни».


Судьба памятника

Как сложилась судьба «Кокинвакасю» в последующие столетия? В целом весьма благоприятно. С окончанием эпохи Хэйан, когда после жестоких междоусобных войн к власти пришли военные диктаторы — сёгуны династии Минамото — и лишили императора реального политического влияния, классическая японская поэзия не была забыта. Напротив, это даже способствовало ее возвышению: придворные аристократы в Киото (бывшем Хэйане) официально объявили себя хранителями древних традиций вака и единственными наследниками поэтов «Кокинвакасю». Усилия Фудзивара-но Тэйка в начале XIII века немало способствовали росту престижа и авторитета великой антологии. Вскоре «Кокинвакасю» обросла многочисленными комментариями, свод которых разбухал с течением веков. Вся комментаторская традиция, запечатленная в трактатах, получила название «Толкование Кокинвакасю» («Кокин дэндзю»). Именитые сановники спорили за право приобщиться к священному знанию. Расцвет «Кокин дэндзю» приходится на XV век, когда поэт Соги (кстати, выходец из незнатного рода) приложил немало усилий к оформлению комментаторского свода. Апофеозом культа «Кокин дэндзю» можно считать 1600 год, когда Хосокава Юсай преподнес императору Го-Ёсаю новую компиляцию из трех существовавших ранее сводов.

Сам Хосокава Юсай, владетельный даймё, считался большим мастером вака, но уникальность его, на взгляд современников, заключалась именно в знании «Кокин дэндзю». В том же 1600 году, в период кровопролитных смут, предшествовавших объединению страны, Юсай в течение двух месяцев держал оборону в замке Танабэ, осажденном превосходящими силами неприятеля. Его ученики, служившие при императорском дворе, сумели уверить монарха, что, если Юсай погибнет, сокровенные тайны искусства японской песни будут утеряны навеки. По настоянию императора осада была снята. Жизнь носителя традиций «Кокин дэндзю» была оценена выше военной победы.

Поэты жанра рэнга высоко чтили «Кокинвакасю». К бессмертной антологии обращались также драматурги театра Но, а затем и театра Кабуки. Изучению поэзии «Кокинвакасю» отдали дань Басё, Бусон и другие мастера поэзии хайку. Однако очередным периодом «ренессанса» для антологии следует считать XVIII—начало XIX века, когда к истокам традиции припали творцы обновленной вака: сначала филологи «отечественной школы» (кокугаку) Када-но Адзумамаро и Камо Мабути, а затем крупнейшие поэты Одзава Роан, Кагава Кагэки, Рёкан. Известный поэт юмористического жанра кёка Ота Нампо использовал шедевры «Кокинвакасю» в качестве объектов для своих пародий.

Реформатор традиционных поэтических жанров Масаоки Сики в конце XIX века вновь перечитал «Кокинвакасю» и остался недоволен. Со свойственной ему решительностью он заявил: «"Кокинвакасю" — плохая книга, а Цураюки — никудышный поэт». Результат этого странного демарша нетрудно было предугадать — вокруг стихов «Кокинвакасю» снова, в который уже раз, разгорелись споры. Часть поэтов танка отстаивала приоритет «Кокинвакасю», другие отдавали предпочтение «Манъёсю». Такое разделение «на двухпартийной основе» до известной степени сохраняется в мире поэзии танка и поныне. Возможно, и спустя еще несколько веков положение в этой области не слишком изменится. В любом случае «Кокинвакасю» была, есть и будет книгой книг японской поэзии на все времена.

Хотя оригинала рукописи «Кокинвакасю» не сохранилось, копий с нее было сделано множество. Вначале книга распространялась в списках, а затем при помощи ксилографии. Известно, что списки в целом делятся на две части — выполненные в старой редакции, и в редакции поэта, ученого, издателя Фудзивара-но Тэйка (1162–1241), который переписывал «Кокинвакасю» собственноручно 14–15 раз. Работа над текстом «Кокинвакасю» помогла ему в составлении другой грандиозной придворной антологии — «Нового собрания старых и новых песен Ямато» («Син Кокинвакасю»).

Самым старым списком «Кокинвакасю» считается дошедшая до наших дней рукопись Фудзивары Юкинари (972-1027). Однако, будучи лишь частью многотомного собрания, список Фудзивары Юкинари содержит далеко не полный текст. Так же фрагментарно представлена антология в других древнейших списках — Такано и Хонъами. Наиболее старый полный список «Кокинвакасю» был выполнен в 1120 году.

Поскольку в списках старой редакции немало разночтений в самих текстах стихов и в их последовательности, современные издания антологии опираются на редакцию Фудзивара-но Тэйка, на его списки 1223 и 1226 годов. На основе копии 1223 года были сделаны гравером Хоннами Коэцу и первые ксилографические оттиски в начале XVII века. Затем в XVIII веке было предпринято еще несколько ксилографических изданий, в том числе одно с портретами поэтов.

Предлагаемый читателю перевод также основан на версии Фудзивара-но Тэйка и выполнен главным образом по тексту «Кокинвакасю» под редакцией Саэки Умэтомо в серии «Классическая японская литература» («Нихон котэн бунгаку тайкэй»), т. 8, издательство «Иванами», Токио, 1973 год.

Александр Долин

Загрузка...