Командировка на дуэль

Может, оно и так. Но пока расхлябанность берет в оборот электронику.

В машиносчетном бюро Комсомольского рудоуправления, что в Донецкой области, вычислительные машины «Вильнюс» запросили к себе повышенного внимания. Точнее, не машины целиком, а только счетчики. И тогда руководство рудоуправления адресовалось на Вильнюсский завод электросчетчиков со скромным вопросом: «Можете ли отремонтировать?»

«Можем! — уверенно отписал заместитель директора завода. — В течение двух месяцев».

Вычислительные машины быстренько разобрали, счетчики извлекли и отправили в Вильнюс. Ровно через два месяца пришел ответ от того же заместителя директора: «Сообщаем, что отремонтировать электросчетчики к машинам «Вильнюс» не имеем возможности. Адрес ближайшей мастерской…» и т. д.

Вроде бы весьма любезно — сообщить адрес ближайшей мастерской. Пусть, посылая первое письмо, замдиректора не знал, как сложится дело. Но неужто второй ответ нельзя было отправить немедленно, а не два месяца спустя? Представляете, сколько операций не было произведено на умных машинах, бездействовавших по вине бездельников?

Можно изъясняться поэтически: «Время — полководец человечьей силы». Можно философски: «Время — форма существования материи». Единственное, чего нельзя — это относиться к времени с позиции ленивого официанта. То есть нельзя считать, что твои клиенты бессмертны и им ничего не стоит потерять часокдругой.

А коль скоро мы действительно не бессмертны, то не стоит уповать на самоликвидацию расхлябанности. Она ведь умеет сладко посапывать даже под жужжанье компьютеров. И пока время окончательно не взяло свое, расхлябанность отбирает наше время.

А ТЫ КТО ТАКОЙ?

Сначала минимум пояснений.

Дом отдыха, в который люди приезжают специально для того, чтобы поработать, называется домом творчества.

Люди, приезжающие в дом творчества специально для того, чтобы отдохнуть, называются членами творческих семей.

Один такой член из весьма творческой семьи, студент, между прочим, третьего курса, оказался крайне симпатичным молодым человеком. Точнее даже сказать, не просто симпатичным, а даже красивым. Это, наверное, оттого, что он пошел в маму. Потому что папа, творческий работник, артист, тем как раз и прославился, что он очень удачно и художественно доносит до массового зрителя разных там отрицательных типов. Ну а какая у отрицательного типа может быть красота — это вы и сами представляете. И даже когда папе доставался какой-нибудь положительный образ, какойнибудь энтузиаст скоростного резания металла или перевоспитавшийся тунеядец, то рецензенты так и писали: «Этот некрасивый, но обаятельный…».

Так вот, студент не в папу.

То есть, конечно, если внимательно присмотреться, то можно было различить, что у студента те же чуть оттопыренные уши и нижняя губа, особенно в профиль, несколько выдающаяся. Но, во-первых, мало ли на свете граждан с чуть оттопыренными ушами. А во-вторых, фамилия у творческого папы и соответственно у сына довольно распространенная: не то чтобы Иванов, но почти как Иванов.

Тут для непосвященных следует разъяснить, что дом творчества лишь внешне похож на дом отдыха. Это в доме отдыха вы размещаетесь в комнатах, так сказать, согласно купленным билетам. А в доме творчества у администраторов наличествует какое-то дьявольское чутье, которое позволяет им молниеносно определять сравнительное место данной личности в общем культурном потоке. Ну и, само собой разумеется, они распределяют помещения согласно творческим достижениям прибывших лиц. Они это делают с такой потрясающей точностью, что порою незачем читать длинные критические статьи, а достаточно просто полюбопытствовать, в какой комнате проживает интересующий вас творец — с видом на лесную опушку или рядом с кухней. И если в прошлом году вам досталось соседство с кухней, а в нынешнем — вид на опушку, то сразу ясно, что в минувшем отрезке времени Муза навещала вас часто и не зря.

И вот как раз эти проницательные администраторы в своей незримой табели о рангах поставили нашего студента где-то ближе к кухне. А комнату с дефицитным видом на заснеженные березы, где обычно останавливался папа на творческий постой, отдали какому-то периферийному деятелю то ли из Сыктывкара, то ли даже из кинохроники.

Может быть, они проработали положительные рецензии на этого сыктывкарского творца. А может, сбитые с толку миловидностью студента, решили, что он своему папе не сын, а просто однофамилец.

Ну, конечно, если бы на месге этого сына был какойнибудь нахал, какое-нибудь там мурло или хамлюга, он бы отправился к администратору и нагло потребовал выделить ему именно ту временную жилплощадь, на которой обычно готовился к созданию своих незабываемых образов его известный отец. Наверное, он непреклонно заявил бы, что не для того его единокровный родитель воплощал столько образов, чтобы его сыну перешел дорогу какой-то деятель из Сыктывкара или далее из кинохроники.

Но наш студент был не таков. И, как ни горько ему было, как ни обидно, он все же собрал волю в кулак, наступил, так сказать, на горло папиной песне и понес свой чемодан в район непосредственной близости к кухне.

И только вечером, за ужином, горько ковыряясь в жареном карпе, красивый студент позволил своему раздражению на несколько минут выглянуть из-за ширмы благовоспитанной сдержанности.

— Ах, какое хамство! — негодующе всплеснула руками сидевшая за этим же столом пожилая актриса. — Предпочесть какого-то сыктывкарчанина… или сыктывкарца?.. В общем, какого-то провинциала! И кому? Юноше, в чьих жилах течет благородная кровь заслуженного артиста!..

— Народного, — поправил красивый студент.

— Ах, простите меня великодушно, я, кажется, гоже допустила бестактность! Я слишком взволнована! Но до чего же мы докатимся, если какой-то сыктывкарчанин… Кстати, он, между прочим, тоже народный ардист, но это неважно!.. Так вот, до чего же мы докатимся, если будем направо и налево швыряться комнатами с видом на опушку! Нет, я этого не смогу перенести! Вы видите на моих глазах слезы?

И мы действительно увидели на ее глазах слезы, потому что она была превосходная актриса, которой ничего не стоило сыграть юмористический этюд.

— Это все потому, — сказал красивый студент, так и не понявший юмора, — что у нас все пущено на самотек. В цивилизованных странах, где издаются специальные справочники по названием «Who is who», такого быть просто не может.

— Чаво? — спросила актриса голосом рязанской бабушки, и слезы еще стремительнее покатились из ее глаз.

— Ну, who is who. Это по-английски! В переводе на наш это значит «кто есть кто», книга такая.

— А-а… — понимающе протянула актриса голосом светской леди, причем слезы как-то мгновенно испарились с ее щек. — And who is вы, голубчик?

— Как?! — опешил красивый студент. — Я полагал, что вы знаете, кто такой мой папа!..

— Who is ваш папаня — это я как раз знаю. А вот who, так сказать, is вы, молодой человек? Какие у вас лично преимущества перед моим коллегой из Сыктывкара? Какие у вас лично заслуги перед отечественной и мировой культурой? Кстати, «Юрий Милославский» — это ваш роман или по-прежнему господина Загоскина?

Такой, понимаете, въедливой оказалась эта пожилая актриса!

Красивый студент поперхнулся карпьей косточкой и смолк. Завтракал он уже за другим столом. Уж и не знаю, как он добился перевода — пустил в ход папин авторитет или справился с этой задачей собственными силами. Но потом еще целый месяц въедливая актриса, проходя мимо студента, всякий раз заговорщицки подмигивала ему и спрашивала громогласным сценическим шепотом:

— Ну, так who is все ж таки you, а?

Да-с, дорогие мои друзья читатели, who is все ж таки who, а? Или в переводе на наш язык: кто есть кто? Или говоря совершенно уж по-простецки: насколько данный красивый студент, сын своего папы, ценнее для общества, чем другой такой же красивый студент, не доводящийся сыном его папе? И насколько вообще актуальна такая постановка вопроса в свете трудового политехнического образования, а также равного, прямого и явного конкурса в вузы?

Разрешите сразу же заметить, что, по глубокому убеждению автора, данный вопрос не относится к зыбкой сфере проблемы отцов и детей. Он целиком из сопредельной, но совершенно бесконфликтной области — из области взаимоотношений папань и дитять.

Ввиду своей относительной молодости автор не успел застать вживе ни наследных принцев, ни виконтов, ни разных там сыновей из сахарной компании «Подлюгин и сын»- Но он зримо представляет себе, как такой молодчик прибыл бы в дом творчества на тройке с бубенцами или в роскошном «роллс-ройсе».

Швейцар, конечно, широко распахивает двери и низко кланяется. Администратор тоже низко кланяется, незаметно при этом перелистывая книжечку под заголовком «Who is who».

— Я ужасно извиняюсь, — говорит администратор, установив личность молодого Подлюгина, — но поскольку вы проходите сынком по сахару, а не по творческому вдохновению…

— Привет! — обрывает его сынок. — Газеты читать надо! Так вот, чтоб вы знали: мой предок аккурат позавчера достал по блату два драматических и один оперный театр с целью расширения своего культурного кругозора.

— Ах! — говорит администратор. — Тргда я еще раз извиняюсь! У нас, наверное, устаревшее издание «Who is who». Нас, пардон, в подписке лимитируют. Вы пока попейте тут кваску, а мы тем временем вытряхнем из комнаты с видом на опушку одного популярного культработника.

— Ладно, попью, — соглашается сынок. — Только вы поскорее освобождайте помещение от этого неореалиста, а- то я папе пожалуюсь.

И вот парнишка, у которого за душою ровным счетом ничего нет, кроме каких-то паршивых десяти сахарных комбинатов, железной дороги, парочки газет и трех театров, выживает с дефицитной жилплощади и оттесняет куда-то к кухне известную творческую единицу, а может, даже лауреата.

Конечно, у нас ничего подобного быть не может. То есть сахарные комбинаты у нас есть, и в немалом количестве. А вот сахарозаводчиков не имеется. И театров по блату у нас не купишь. Билеты в них — и то трудно. Так что лауреаты у нас могут спать спокойно.

Но чего скрывать, папы, которым можно позвонить, у нас есть. И папы, которые могут, осердясь, позвонить и выдать ужасный разнос, тоже имеются. Недавно одна молодая особа, совсем малоизвестный врач, пожаловалась своему папе, очень влиятельному членкору от медицины. Она пожаловалась на бесчеловечное обращение с нею руководства клиники. Со слезами на глазах она поведала папе, как зверски она, его единственная дочь и непреходящая отрада, утомилась на дежурстве. И как некий доцент, когда она далеко за полночь прилегла соснуть на часок-другой, безжалостно разбудил, чтобы она ассистировала на операции.

…Ах, что тут случилось с влиятельным папой-членкором!

Как он рассвирепел! Как он побагровел! Как он Схватил телефонную трубку!

— Послушайте, вы! — крайне раздраженно выговаривал он доценту. — С каких это пор у вас молодые врачи дрыхнут во время дежурства? Тепличные условия создаете?.. А кто у вас вчера дежурил?.. Ах, моя дочь? Так назначьте ее еще раз! На завтра! Пусть поработает, как мы с вами в свое время!.. Ну, вот, доченька, — обернулся он к удрученному чаду. — Больше никто тебя не разбудит на дежурстве, потому что никто тебе на дежурстве не позволит спать.

Приведя этот сугубо достоверный случай, автор отнюдь не собирается делать вид, будто все без исключения авторитетные папы всегда следуют положительному примеру вышеописанного членкора. Исключения, увы, есть. Ибо родительская любовь — это такое всепоглощающее чувство, которое порою не оставляет места для трезвого рассуждения об истинных достоинствах (а в связи с этим — истинных правах) отпрыска.

Да, всякое бывает. Но этим фельетоном автор не ставит себе задачу перевоспитательно повлиять на иных влиятельных пап. То есть задача эта, наверное, благородная и нужная, но автор от нее сознательно уклоняется. В тандеме «папаня — дитя» автора сейчас интересует личность с заднего сиденья, а именно — дитяти.

Ну, вообще-то необходимость или, точнее, возможность родительской протекции и настает тогда, когда дитя, собственно, уже не дитя. На заре своего существования пяти-, десятикилограммовый человечек нуждается во многом: в ласке, и любви, в свежем воздухе и регулярной смене пеленок, словом, в чем угодно, только не в использовании родительских связей в корыстных целях.

Осознание своей не то чтобы исключительности, но не совсем обычности настает несколько позже. Когда тебя начинают устраивать в какую-то особо специальную спецшколу, куда попасть трудно, да, впрочем, и не очень хочется. Или когда тебе достают билет на хоккей, на который проникнуть совсем уж невозможно, зато хочется — страсть! И если по поводу первого билета на завистливые вопросы Петьки и Кольки следует, как правило, гордый ответ: «Папка достай!» — то после двадцатого билета Петька с Колькой слышат эдакое ленивопресыщенное:

— А что тут такого? Я всегда, когда хочу!..

А это не «я, когда хочу». Это папа, «когда я хочу».

Происходит незаметная для юного ума подмена понятий, когда папины возможности кажутся твоими, папин заслуженный авторитет — собственным заслуженным авторитетом, а помещение с окнами на опушку, где ты обычно пребывал вместе с папой, представляется тем местом, где папа обычно пребывает вместе с тобой.

Ах, где же взять такую самокритичность, чтобы четко осознать, что папа — это папа, а ты — это ты? И что быть прямым потомком чем-либо выдающегося человека отнюдь не значит быть выдающимся человеком?

В свое время графиня Софья Андреевна Толстая, супруга и помощница великого писателя, касалась этого деликатного вопроса. Пресекая некоторые чрезмерно радужные пророчества, она высказала такое мнение, что после гениев природа отдыхает на потомках.

Автор ввиду скудости своих познаний в генетике не берется судить, насколько безошибочно мнение прогрессивной графини. Но даже если это в какой-то мере и так, если и впрямь природа после гениев отдыхает на потомках, это отнюдь не значит, что потомкам нельзя отдыхать на природе вместе с гениальными папами. Тут дело лишь в том, чтобы чадо, привыкшее чем-либо пользоваться вместе с папой, не привыкло этим пользоваться вместо папы.

Ну, а если головушка дитяти все же не выдержит и малость закружится в связи с таким не зависящим от него обстоятельством, как прямое родство с заслуженным человеком, если зарвавшееся чадо начнет поплевывать на окружающих с высоты своего генеалогического древа, если, наконец, сам папа не найдет в себе отваги последовать мудрому примеру членкора от медицины, тогда остается лишь одно. Остается вслед за въедливой пожилой актрисой прямо спросить:

— Ладно, папа — это папа. And who is вы, голубчик?

Впрочем, если вы не уверены в безукоризненности своего английского произношения, рубайте по-нашему:

— А ты кто такой?

А уж он пусть думает. Или пересаживается за другой стол.

НА СВОЕМ КРЮЧКЕ

Научные конференции полезны, как витамины: они позволяют расти. Они позволяют определить не только то, что мы знаем, но и главным образом — 5 чего мы еще не знаем.

Отправляясь на Всесоюзную междуведомственную конференцию по вопросам любительского рыболовства, я, честно говоря, надеялся узнать, где ловится, что ловится и вообще сколько рыбки плавает по дну. Оказалось, что количество рыбы в реках и озерах нынче не самый актуальный вопрос. Самое актуальное: сколько рыболовов?

В самом деле, сколько нас, отважных и беззаветных, готовых мерзнуть над лункой два выходных ради одного убогого кошачьего завтрака? Сколько нас, мудрецов и простофиль, истово верящих в неотразимость самодельных блесен и всесилие подсолнечного жмыха?

Неизвестно! Заместитель начальника Главрыбвода Министерства рыбного хозяйства СССР Е. Н. Огнев тактично заметил, что, «несмотря на то, что этот вопрос уже много лет привлекает внимание спортивных обществ и нашу общественность, ответить на него весьма сложно».

Ну вот, и пусть теперь посмеют утверждать, что статистика знает все! Волнуются спортивные общества. Нервничает общественность. И не день-другой, а уже много лет подряд. И хотя вопрос касается не лещей, не подъязков и даже не угрюмых налимов с их необщительным ночным характером, а компанейских рыбаков, которые, как известно, видят друг друга издалека, — ответить на актуальный вопрос, скажем прямо, невозможно.

Дело в том, что в мире любителей мормышки царствует безграничная феодальная раздробленность. Не сговариваясь и не координируясь, в одних и тех же водоемах ищут рыбацкое счастье члены Росохотрыболовсоюза, обществ «Рыболов-спортсмен», «Спартак», «Труд», «Урожай», «Локомотив» и т. д. Причем если поклонники Росохотрыболовсоюза приобретают право беспрепятственного лова везде, кроме специально закрепленных водоемов и заказников, за три рубля, да еще с обязательствами участия в разных работах по восстановлению рыбных запасов, то члены обществ «Спартак», «Труд» и т. д. обеспечивают себе те же привилегии за 30 копеек и без всяких дополнительных обязательств.

Но и это, представьте себе, не верх экономии. Самое выгодное — никому ничего не платить и нигде не состоять. Потому что у нас имеет право ловить рыбу каждый, кому не лень накопать червей. Поэтому участие в обществах с их взносами и членскими билетами выглядит или блажью или перестраховкой.

«Блаженные», конечно, составляют жалкое меньшинство. На три с половиной миллиона организованных рыболовов-любителей приходится более десяти миллионов, которые организоваться не любят. Тут я прошу читателей обратить внимание не столько на оглушительное количество «неорганизованных», сколько на неприметное словцо «более». Им оперировали все без исключения докладчики на конференции, справедливо полагая, что равноценное на первый взгляд слово «около» искажает реальную картину. За этим «более» висит минимум десять миллионов дополнительных крючков, готовых впиться в рыбьи губы.

А крючки у вас нынче отменные! Сгинули в безвозвратное прошлое те времена, когда на кованый шведский крючок сбегалось поглазеть больше рыболовов, чем на двухметровую щуку. И конский волос давно перестал служить эталоном тоньшины, й бамбуковое великолепие меркнет перед пластмассовым шестиметровым чудом, мгновенно вырастающим из элегантной трости. Вслед за электронно-вычислительными машинами на службу человечеству явились электронные удочки. Неудержимый технический прогресс вознес рыболовецкую технику на такую недосягаемую высоту, что не только пескаришке-недомерку — молекуле и той не сорваться с острого жала.

Да, мы уже не те, что были раньше. Впрочем, точнее, наши снасти уже не те. А вот мы сами, наше отношение к рыбным запасам, наша психология и, главное, наша организация остались на уровне конского волоса.

А ведь были некогда золотые сабанеевские времена, когда налимов ловили руками — и не в ведре, а в реке. В художественной литературе и достоверной мемуаристике зафиксированы непуганые лоси и младенчески доверчивые зайцы. Но в те поры природа была в состоянии сама защитить себя: болотами, бездорожьем, жалким ресурсом тележных скоростей…

Первыми опомнились охотники. Ах, как нелегко было расставаться с привычной необузданностью! Еще вчера можно было закинуть за спину ружьишко и побродить, пошататься по лесочку, пострелять, попуделять из берданочки… Тут косача прихватишь, там сохатого завалишь… А сегодня — билет оформи, путевочку не забудь. А иначе — подсудное браконьерство! Эх!..

Впрочем, между этими «вчера» и «сегодня» пролег еще один период — когда еще можно было, но уже — нечего. И если нынче лоси в немалом количестве бродят по индустриальным окрестностям, дезорганизуя порою уличное движение даже на многолюдных проспектах, то произошло это в первую очередь потому, что власть над природою, которая дается ружьем, была смирена и ограничена властью строгого закона. Прежде чем вы вознамеритесь завалить сохатого (подчеркиваю: не завалите, а только вознамеритесь), вам надлежит заплатить за лицензию пятьдесят рублей. А уж потом — как вам повезет…

Конечно, если не повезет, то лицензия ваша может пропасть. Но деньги — не пропадут! Они во всех случаях будут истрачены на тех же лосей: на подкормку в трудный период, на устройство солонцов, на содержание охраны от браконьеров.

Я отнюдь не хочу утверждать, что охотники догадливее и интеллектуальнее рыболовов. Просто отсутствие или, скажем осторожнее, падение поголовья лосей куда легче зафиксировать, чем падение поголовья лещей. Кто его, леща, знает — нету его там, в глубине, или просто не клюет? А поскольку рыбак по природе своей существо оптимистическое и самолюбивое, он предпочитает критиковать не себя, а леща: ишь, негодник, не клюет!

А может, негодника-то и нету?..

Помните песенку? Люблю, мол, у речки с удочкой зачем-то там посидеть? Милое воспевание милого времяпрепровождения. Озон, вода, поплавок… Клюнет — вытяну, не клюнет — подожду, пока клюнет… Кому плохо?

Рыбе!

— В отличие от всех других видов спорта и отдыха, — говорит председатель Росохотрыболовсоюза А. И. Корольков, — охота и рыболовство связаны с изъятием материальных ценностей из природы.

Алексей Иванович — опытный природовед, отдавший любимому делу много лет жизни. И все же поначалу кажется, что он малость переборщил. Ладно, пусть лось или вепрь — изъятие. Но плотва, ерш или тот же шелешпер?.. И к тому же не сетью, а удочкой?..

Но вот бесстрастные цифры: по данным Главрыбвода, уловы рыбаков-любителей превышают полтора миллиона центнеров в год — почти треть объема промысловых уловов во внутренних водоемах. Поскольку браконьерские бредни и «пауки» тут не учитываются, нетрудно понять, что десятки миллионов удочек и спиннингов — не такая уж безделица.

Ну, а каков вклад рыболовов-спортсменов в рыбные ресурсы водоемов, которые они столь азартно изымают? Да практически никакое, если вспомнить о подавляющем большинстве «неорганизованных» спортсменов.

Кстати, о самом этом термине «спортсмен». Если охотник мастерски убьет двадцать уток и его на этом поймают — появятся протокол, штраф и, как правило, конфискация ружья. Если рыболов на соревнованиях поймает двадцать кило рыбы — появятся протокол, звание перворазрядника и, как правило, товарищеская уха.

Перворазрядники-стрелки разбивают на стенде тарелочки, за которые сами же платят. Перворазрядникирыбаки ловят бесплатную рыбку, которую сами же едят.

Почему так? Отчего столь неравное отношение к «спортсменам», в равной мере причастным к изъятию вкусных ценностей из природы?

Не знаю. И никто из мудрых ораторов симпозиума не сумел логически объяснить этого парадокса. «Так принято!..», «Так заведено!..», «Так привыкли!..»

«Еще недавно, — с привычным гневом пишет в редакцию одна читательница из Свердловска, — мы имели возможность полноценно отдыхать на берегах водоемов, богатых рыбой. Но в последнее время рыбы стало меньше, а на озера, где она осталась, не пропускают. Трудящиеся покупают все больше машин, мотоциклов и других средств, и на их пути вырастают заборы и шлагбаумы. Если же к такому рыбному озеру все же проберешься, то сразу прогоняют взашей. Куда же прикажете ехать трудящимся, имеющим свой транспорт? Туда, где не клюет?»

Видите, какое нетерпимое положение! Гражданин залил свой бензин в бак своей машины и желает соединить свое удовольствие со своей пользой. Он одержим благородной страстью не без прибыли отдохнуть. А его — о, ужас! — толкают туда, где тот же озон, та же вода, то же солнце, но — проклятье! — не клюет.

Успокойтесь, гневная свердловчанка, и поблагодарите судьбу, что вы пробирались к рыбному озеру в окрестностях Свердловска, а не Варшавы, Софии, Праги или, скажем, Ванкувера. Там бы вас не «прогоняли взашей» — там вы вас любезно оштрафовали. Ибо во всех промышленно развитых странах (а мы, кстати, уже давно сверхиндустриальная страна!) мало быть обладателем автомобиля и удочек, чтобы ловить рыбу. Для этого нужно другое — предварительно ее вырастить.

А что это стоит — вырастить? За последние пять лет только организациями Росохотрыболовсоюза выпущено в водоемы 85 миллионов личинок судака, пеляди, белого амура, 105 миллионов молоди карпа, щуки и карася, два миллиона взрослых карпов, лещей и т. д. На эти работы ежегодно затрачивается по 250 тысяч рублей — члены Росохотрыболовсоюза не напрасно платят свои трехрублевые взносы.

Но, внесшие взносы, не торопитесь разматывать удочки! Вы уже опоздали! Миллионы «неорганизованных» шустро и, подчеркиваю, на вполне законных основаниях, повычерпали отменными снастями и судака, и щуку, и амурского толстолобика. Да их и не в чем винить, этих «неорганизованных»! Не их вина, что миллионы рублей, выделяемых на «зарыбление» водоемов, исправно проваливаются в организационную брешь любительского рыболовства. Это их беда!

Где же выход, спросите вы? Почему мудрые и всеведущие главы многочисленных обществ и научных учреждений не подскажут решения насущной проблемы?

А они как раз подсказывают. В один голос. Сейчас практически не осталось ни одного специалиста, который не утверждал бы в полном согласии с коллегами:

— Для всех любителей рыбной ловли — как состоящих ныне членами рыболовного общества, так и не вступивших в него, надо установить единый государственный рыболовный билет, ежегодно оплачиваемый государственной пошлиной. Только эта мера позволит навести порядок на водоемах, а доходы от взносов обратить на выращивание рыбы и охрану ее от браконьеров.

Но, единодушно высказав такое мнение, специалисты тут же начинают конфузливо пятиться: мол, с одной стороны, конечно, надо бы, но ведь, с другой-то, — неловко перед рыболовами. Как бы они не обиделись на дополнительные финансовые тяготы. Пусть тяготы и не такие уж тяжелые — рубль-другой в год, — да все ж таки из кармана, а не в карман. Пусть нынче «неорганизованные» тратят вдесятеро больше на транспорт, добираясь до глухих щучьих оазисов, — да все ж таки рыбачат вволюшку, без регламентирования.

Уж и не знаю, много ли найдется таких, кто бы возражал против наведения должного порядка на водоемах. Но если и найдутся — все равно нет смысла ориентироваться на тех, кто висит на крючке собственных отсталых представлений.

АППЕТИТ ПО ДИРЕКТИВЕ

События развивались в головокружительном темпе.

В семь утра выпал снег. В одиннадцать он растаял. В час дня началось лето. В шесть вечера председатель заполярного оленеводческого колхоза вызвал активистов на товарищескую беседу. В семь часов товарищеская беседа автоматически переросла в административный «разнос».

Председатель был во гневе и не скрывал этого.

— Как вам не стыдно! — страстно попрекал он собравшихся, — А еще активистами считаетесь! Колхоз попал в трудное, можно сказать, безвыходное положение — а вы что? Мой чум с краю? Нет, я не позволю вам отсидеться в сторонке. Пусть меня обвинят в превышении полномочий, пусть вызывают на исполком, но я заставлю вас пойти на все, вплоть до самопожертвования. Так лучше проявите инициативу сами. Ну, кто сделает шаг вперед?

Активисты, боязливо помаргивая, молчали. На шаг вперед никто из них не отважился.

— Хорошо! — с угрозой сказал председатель. — Тогда я начинаю действовать своей властью. Ну-ка, Николай, шаг вперед!

Николай исполнил приказ.

— Скажи мне прямо, Николай, любишь ли ты свой родной колхоз?

— Конечно, председатель. Я ведь план перевыполняю.

— Ты не крути! Говори по существу!

— Не могу! Пожалей, председатель…

— Что значит — пожалей? А меня кто пожалеет? А колхоз кто пожалеет? Все вы беспокоитесь только о собственных желудках. Вот скажи здесь, при всех, сколько ты сегодня мяса съел?

Николай потупился и стыдливо произнес:

— Много, председатель. Три килограмма.

— Ха-ха! — саркастически рассмеялся тот, — Три килограмма, по-твоему, много? Нет, Николай, ты не наш ненец. Ты какой-то чужой вегетарианец! Ты обязан съедать ежедневно по десять… нет, пятнадцать кило мяса. Твой долг перед коллективом — кушать и снова кушать. Все! Никаких оправданий! Садись, Николай. Василий, шаг вперед! Скажи, Василий, любишь ли ты свой родной колхоз?

Бледный Василий, ловя на себе сочувственные взгляды товарищей, даже не просит пощады. Он знает, что судьба его решена, что спасения нет и что неугомонный председатель обяжет его съедать ежедневно минимум по десять килограммов оленины.

Не спешите попрекать председателя в насилии над пищеводами подчиненных. Ему самому, если глубже разобраться, тоже приходится несладко. Лето пришло, мясо скоро испортится. Не пропадать же добру!..

Целый год колхозники не покладая рук выращивают многотысячные оленьи стада. А когда приходит сезон забоя и настает время отправлять мясо потребителям, выясняется, что оно никому и не нужно. Так, по крайней мере, считает красноярская контора «Росмясорыбторга».

Правда, единомышленников у конторы не слишком много. Особенно за Полярным кругом. Например, хлебосольные норильчанки встречают гостей «с материка» радушным приглашением:

— Не угодно ли попробовать нашего заполярного деликатеса? Кушайте, кушайте, оленинка свежая, муж только вчера привез из командировки, из московского магазина «Лесная быль».

Тогда, может, норильское начальство, разгадав таинственные пороки оленины, недремлющим часовым стоит на страже заполярных рационов?

— Мы могли бы продавать, по крайней мере, в десять раз больше оленины, чем сейчас. Соответственно сократилась бы «потребность в завозе говядины и свинины из дальних краев, — развеял все сомнения начальник управления рабочего снабжения Норильского горно-металлургического комбината.

Так в чем же дело?

А в том, что продукцию полярных оленеводов нужно далеко возить. И даже не возить, а доставлять по воздуху. Конечно, не так далеко, как украинскую говядину или молдавскую свинину. Но для них предусмотрены специальные дотации, а оленина такой чести не удостоена. Почему — трудно сказать. Кто-то, наверное, забыл в свое время о ней напомнить, кто-то забыл подписать отношение…

Ошибку никогда не поздно исправить. Но для этого нужно, во-первых, ее признать. Во-вторых, составлять документы «во изменение». В-третьих, с документами куда-то «входить».

А «Росмясорыбторгу» не хочется входить. Ему проще сидеть в удобных канцелярских креслах, спуская оленеводам грозные директивы:

— Во избежание загнивания все произведенное мясо съесть на месте. Об исполнении доложить!

— Ну, а если не сумеют съесть?

— Выговор!

— А если все равно не сумеют?

— Строгий выговор!

— А если все равно?..

— Уволить без выходного пособия!

Суровая директива создает видимость кипучей деятельности. Иным кажется, что стоит подписать грозный приказ, и жизненные трудности мгновенно исчезнут. В фиолетовых параграфах чудится какое-то языческое всемогущество: приказано съесть — съедят.

Конечно, человеческий организм обладает громадными, до конца еще не выявленными возможностями. Стометровку пробегают за десять секунд, а будут, возможно, за девять. Потребляют по три кило оленины, а в перспективе возможны пять…

Все это так, но приказопоклонники не ограничивают себя сферой физиологии. В своих директивах они регламентируют аппетит не только людям, но даже доменным печам.

На Челябинском металлургическом заводе скопилась уйма железной руды. День и ночь полыхают металлургические агрегаты, переваривая ее и выплескивая сверхплановый чугун. Но рудники, подчиняясь указаниям Министерства черной металлургии, шлют новые и новые эшелоны. Причем в количествах, вдвое превышающих доменный аппетит.

— Помогите! — телеграфирует завод министерству. — Нам нужно не столько, а полстолько!

Но министерство мольбам не внемлет. Все свободное пространство предприятия, все склады, площадки, закоулки и тропки завалены толстым слоем руды. Подъездные пути забиты неразгруженными составами.

— Спасите! — надрываются челябинцы, — Мы летим в финансовую пропасть! Не нарушайте, пожалуйста, утвержденных прав социалистического предприятия!

Осмотрительно не ввязываясь в дискуссию о правах, заместитель министра черной металлургии спустил твердокаменную директиву: «Обязываю полностью принимать, оплачивать и использовать на текущее производство ежемесячно планируемую министерством поставку заводу бакальских сидеритов и аглоруды, а также ахтенских бурых железняков и сидеритов…»

Вот так! Аппетиты аппетитами, а приказано все съесть!

— А если не съедят?

— Выговор!

— А если все равно не съедят?

— Строгий выговор!

— А если это, в конце концов, ваша ошибка, ваша непредусмотрительность, ваша вина?

— Все равнб: уволить без выходного пособия!

ЛОШАДИНЫЙ ДЕФИЦИТ

В помещении кропоткинского «Общества охотников и рыболовов» царила уютная атмосфера межсезонья. Немногочисленные завсегдатаи степенно лузгали семечки, аккуратно сплевывая шелуху в газетные кулечки. Слушался актуальный вопрос об опыте натаски чемпиона среди ирландских сеттеров. Тут же лежал и сам чемпион — медноволосая собака с карими искренними глазами.

И вдруг уют взорвался. Раздался грузный топот, и на пороге появился запыхавшийся мужчина. Бисеринки пота орошали его багровое чело.

— Ага! — оглушительно заорал он. — На ловцов и зверь бежит!

— Какие ловцы? — изумленно спросил докладчик, оглаживая истошно лаявшую собаку-чемпиона. — Какой зверь? Выйдите, товарищ, у нас мероприятие.

Но посетитель оказался не робкого десятка.

— Ну, я зверь, я! — решительно заявил он, протягивая какую-то бумажку. — Ловите меня, пока не поздно! То есть пользуйтесь случаем и пополняйте мною свои ряды.

— Товарищ, вы мешаете! — раздраженно заметил докладчик. — Заберите свое заявление и уходите. У нас прием по средам.

— Э, нет, до среды я ждать не согласный. У меня и так суп совсем остыл.

— При чем тут суп?

— Как это — при чем? Да, суп, чтоб вы знали, — самая главная пища. Я без супа что бы ни съел — все равно голодный. Так что или выписывайте билет, или сяду здесь и буду сидеть хоть до самой среды.

— Псих, — тихо констатировал кто-то из охотников. — Лучше принять его поскорее, а то Джек совсем уже охрип.

Мужчина получил билет и убежал довольный. Но мероприятие продолжить не удалось. Не прошло и минуты, как пришла средних лет женщина с волевым лицом.

— Вот вступительные, — без предисловий заявила она. Вот членские. Вот две фотокарточки. Вот заявление. Быстренько!

Мадам, вы, вероятно, ошиблись, — галантно заметил председатель. — Курсы кройки и шитья — второй переулок налево. Здесь общество мужественных охотников, в члены которого принять вас, миль пардон, никак невозможно.

— Да неужто?! — заметила мадам ледяным тоном.

Она молча посмотрела на собаку, и чемпион трусливо поджал хвост. Она взглянула на мужественных охотников, и они враз перестали лузгать семечки. Она перевела выразительный взгляд на председателя, и через три минуты билет был выписан по всей форме.

— Сразу бы так! — назидательно сказала посетительница перед тем, как хлопнуть дверью. — Ваше счастье, что у меня тесто поднялось. А то бы я мигом навела здесь порядок.

Громовой раскат сотряс охотучреждение. В наступившей тишине послышался робкий скрип. Перед взорами собравшихся стояла сухонькая старушка в зеленом платочке.

— Здесь, што ли, принимают в душегубы? — ласково прошепелявила она.

— Чего тебе, бабуся?

— Куру купила. Молоденькая кура, диетическая. Хочу сварить — газа нету. А сырьем кушать не могу. И душа не лежит, и зубы уже не те.

— Но мы-то тут при чем? — с шаляпинским надрывом вскричал председатель. — Мы что, повара? Или газовщики?

— ДуЩегубы вы, золотко, душегубы, — льстиво запричитала старушка. — И газ нынче весь вашинский. В магазине так и говорят: кто хоть единого зверя не порешил, тому газу не продавать.

— Это какой-то бред! Заседание прерывается до выяснения причин.

Выяснение причин заняло немного времени. В магазине рыцарей двустволки встретило броское объявление: «Баллоны с газом продаются только по предъявлении членского билета общества охотников и рыболовов».

А продавщица растолковала ситуацию так обстоятельно, что ее уразумел даже сеттер Джек.

Недавно на прилавках Кропоткина в изобилии появились портативные газовые плитки. Они пришлись весьма кстати в условиях южного краснодарского быта. У многих кропоткинцев есть летние кухни, и портативные плитки пошли нарасхват, чему, кстати, способствовала и зазывная реклама. И вдруг выяснилось, что газовое хозяйство города абсолютно не готово к перезарядке возросшего количества баллонов.

С позиций формальной логики это «вдруг» кажется удивительным. Какое уж тут «вдруг», если местная газовая станция с первых своих дней влачит скудное существование. Но торговых работников это не интересовало. У них был лишь один интерес — побольше продать.

По утрам у кропоткинской газовой станции выстраиваюсь очередь в пятьсот спин. По утрам магазин с баллонами брали штурмом, как багратионовы флеши. Жертв было множество. В том смысле, что разжиться газом удавалось лишь единицам.

Очереди раздражают. Очереди возмущают. Очереди кладут пятно на городскую репутацию. Но как с ними совладать? Тут есть несколько путей, но самый простой и нехлопотный — ввести волевые ограничения. Объявив, например, что баллоны продаются только блондинам. Или только отоларингологам. Или только охотникам, как это придумали в Кропоткине, где догадливая публика немедленно повалила в огнестрельное товарищество.

В последнее время ученые много пишут об опасности нарушения биологического равновесия в природе. Широкая общественность постепенно приходит к пониманию того, что на три тысячи оленей нужен один волк. Для пользы самих же оленей.

А вот до необходимости оберегать бытовое равновесие населения некоторые товарищи доходят с трудом.

Как-то не вполне утвердилась еще та точка зрения, что киноаппарат без пленки — это не аппарат, а блестящая дацка, что лодочный мотор без лодки — не двигатель, а шумовой эффект, и что новинка, не обеспеченная необходимыми спутниками, уже не приносит радости и облегчения, а ведет все к тем же обрыдлым очередям.

Сегодняшняя очередь сплошь и рядом свидетельствует не столько о нехватке продукции, сколько об отсутствии снабженческой гибкости, умения торговать. В результате жгучий дефицит возникает на почве полного, даже изобильного насыщения отдельными видами товаров.

Именно так в Ямпольском районе Сумской области возник дефицит лошадей. Знаете, трактора, комбайны, электродвигатели и прочая моторизация — вот и выжили потихоньку тягловую скотину. То есть кое-что еще есть, но в совершенно недостаточных размерах. Настолько недостаточных, что даже хлеба уже скормить некому. Не черного, конечно, а белого, потому что черный граждане едят сами. С авоськами, полными свежими паляницами, бегают ямпольцы по улицам, приставая к прохожим с вопросами:

— Скажите, здесь случайно лошадь не проходила?

И, бывает, нарываются на невежливый ответ:

— Ишь, какой шустрый! Сами уже час ищем!

Все это кажется совершенно невероятным. Но вот свидетельство очевидца.

«В хуторе Воздвиженском я наблюдал такую картину, — пишет туляк Н. Боровик, приезжавший погостить в Ямпольский район. — Из хлебного магазина вышли две девушки. В сетках у них было по четыре буханки хлеба — поровну белого и черного. Девушки подошли к лошади, стоявшей неподалеку, и скормили ей весь белый хлеб. На мой удивленный вопрос они ответили, что живут они в шести километрах от хуторов, белый хлеб не любят, а нести домой, чтобы он там черствел, — не хочется. Зачем же тогда покупали? Иначе нельзя, ответили мне. Во всех магазинах района введен такой порядок, что черный хлеб продают только вместе с белым. Обязательная пропорция — 1:1.

Я не поверил и тут же отправился в магазин. Взял булку ржаного, но кассирша категорически потребовала, чтобы я взял и белый. Таков, объяснила она, приказ председателя райпотребсоюза тов. Качана. Сделано эго для того, чтобы белый хлеб, пользующийся меньшим спросом, не залеживался на прилавках, а производственные мощности не простаивали».

Девушкам, конечно, повезло, что лошадь оказалась неподалеку. Но представьте себе кошмарность положения, если бы рядом стоял не конь, а самосвал. Грузовику паляницы не скормишь, и хвостом в знак благодарности он не помашет. Пришлось бы им побегать по городу в Поисках проголодавшегося мерина, а потом ставить перед районными организациями актуальный вопрос об отставании коневодства.

Нетрудно заметить, что лошадиный, газобаллонный, кинопленочный и прочие дефициты не укладываются в классические рамки нехватки. Это дефициты-младенцы, появившиеся на свет буквально на наших глазах. Их породили ужасно непохожие причины. С одной стороны, — это день ото дня расцветающая палитра бытовых и продовольственных товаров. С другой — старый, как пень, морщинистый примитивизм, привыкший иметь дело с безгласным, всеядным, безотказно кланяющимся покупателем, а все недостатки выдавать за трудности роста.

Пора решительно расторгнуть этот мезальянс. Пора сделать так, чтобы появление новых товаров не сопровождалось старыми ошибками. Ну какой, скажите на милость, смысл в улучшениях, которые вызывают лишь раздражение?

ЕЛКИ-МОТАЛКИ

Гордость наших лесов — лось-великан поедает гордость наших лесов — красавицу березу.

Цитата

Жизнь неоднозначна. Она увешана множеством медалей, каждая из которых имеет свою обратную сторону. Даже такое благородное начинание, как бдительная охрана лосей, имеет свои отрицательные последствия. Животные активно поедают лиственный молодняк, уменьшая отчетный процент залесенности.

Эту шкодливость лесных великанов сначала просто игнорировали. Потом животных стали осуждать на совещаниях. Критика не помогла. Тогда заговорили ружья. Вполголоса заговорили, по куцым лицензиям.

Лосей поубавилось, но лес по-прежнему страдал. Казалось, сохатые бросили дерзкий вызов человеку. Каждое третье дерево в подмосковных лесопарках — в Бухте радости, Березовой роще, на Солнечной поляне — носило на себе безжалостные следы зубов, рогов и копыт.

«Шум-гул будоражит вековые угрюмые боры, когда гордый сохач, хрипя и роняя желтые хлопья пены, влекомый тысячелетним инстинктом утоления жажды, продирается к облюбованным местам водопоя, — велеречиво объясняли фенологи. — Мотнет гордой рогатой головой могучий бык, обнажит не знающие устали резцы — и вот уже никнет, истекая душистым соком, юная белоствольная березка».

— Стрелять их, — кратко отзывались охотники. — Жаканом его, вредителя!

На очередную либерализацию лицензионного дела лоси ответили утроенной поедаемостью лесонасаждений. И кто знает, до чего бы все это докатилось, если бы какой-то лось-хулиган не выгрыз на коре старинного дуба исполненные щемящей грусти слова: «Я ждал тебя, Маня!»

— Слушайте, — засомневались лесоводы, — а может, это выгрыз совсем не лось?

— А кто же?

— Ну, кто-нибудь более высокоорганизованный. Например, учащийся старших классов.

— Учащийся дуба не угрызет. Кроме того, у них природоведение проходят: срубил дерево — посади два. Нет, в школьников я верю крепко.

— Ну, тогда студент. Какой-нибудь суровый юноша с техническим уклоном.

— Гм, с техническим… Но это надо еще установить экспериментально.

Провели экспериментальный рейд. И на первом же километре изловили юношу физкультурной наружности с блуждающим взором и топором за поясом. На развитых плечах его покоились две прекрасные свежесрубленные ели.

— Ай-яй-яй! — сказали изловленному юноше Кошкину. — Не тому тебя, Вася, в школе учат.

— Какой я Вася! — надменно ответил физкультурник. — Я Василий Васильевич, студент химико-технологического института.

— Зачем же вы, Василий Васильевич, елки украли?

— Украли?! Это со склада крадут. А я просто срубил. Не ожидая милости от природы.

— Грамотные вы, Василий Васильевич.

— Да уж не юный мичуринец. С гербариями не мараюсь.

Ох, напрасно студент Кошкин хаял молодое поколение. Юннат нынче тоже пошел с запросами. Цветики-пестики, личинки-тычинки — все это уже в прошлом. Не успели просохнуть чернила на протоколе, увековечившем деяния студента, как взору участников рейда открылась картина широкой лесоразработки. Несколько десятков маленьких человечков, деловито ухая и поплевывая на ладони, мастерски вели лесоповал. Работами руководили две строгие дамы в нейлоновых кофточках и босоножках с белыми носками. В дремотной лесной тишине гулко разносились их педагогически поставленные голоса:

— Ты чего расселся, Вова? Пионер должен быть трудолюбивым.

— Я устал, Галина Никитична, — хныкал ленивый Вова. — Мне елка попалась твердая-претвердая.

— Тогда сруби ольху. Или березу. Но не сиди без дела. Воспитывай в себе силу воли, Вова. Достойно неси эстафету своих отцов и старших братьев.

— Мой папа шофер, он не рубит ольху.

— Не умничай, Вова! Маленький еще, чтобы умничать.

Ах, как радовался несовершеннолетний Вова неожиданному появлению лесоохраны. Но зато учительница Галина Никитична кипела от негодования:

— Вы подрубаете под корень педагогический процесс!

— А вы — двадцать семь деревьев! Посмотрите, что вы уничтожили! Ведь этой березе тридцать лет!

— Не тридцать, а тридцать два. Между прочим, мы для того и спилили ее, чтоб посчитать годовые кольца.

— Но ведь это варварство!

— Не варварство, — назидательно ответила учительница, — а закрепление пройденного материала.

Результаты рейда начисто реабилитировали лесных великанов. При всем желании нельзя было зачислить в лосиное семейство многочисленных обладателей столичной прописки, отчаянно орудовавших в пригородных лесопарках режущими, колющими и рубящими инструментами.

Так что зря критиковали сохатых, с хрипом продиравшихся к водопою. Над «зеленым другом» измывались совершенно недоступными для сохатых орудиями и методами.

— Так дальше продолжаться не может! — вполне резонно решили в Московском управлении лесопаркового хозяйства. — В местах массового отдыха почти не осталось неповрежденных деревьев. Так взовем к бдительной милиции.

Милиция охотно откликнулась на зов. Бдительный старшина Попырев, скрипя новенькими сапогами, непробиваемой стеной стал на пути лесонарушителей. В морозные предновогодние вечера он лично проверял груз у пассажиров электричек. И горе было тем, кто пытался провезти кудрявые елки. Старшина извлекал их из тамбуров, вытаскивал из-под сидений, неумолимо составлял протоколы и безжалостно конфисковывал незаконно порубленное.

После чего конфискованное тут же перепродавал желающим. По среднерыночным ценам.

И до чего же заразительной оказалась эта предпринимательская инициатива! Уж до чего, казалось, далеки от мероприятий по охране общественного порядка малоквалифицированный сварщик завода «Красный Октябрь» Б. П. Болдин и экс-токарь Красногорского механического завода А. С. Ершов. Но и они не остались в стороне от охраны лесных угодий. По собственной инициативе, никем не побуждаемые, надели они красные повязки дружинников и стали активно изымать у проезжих срубленные елки. Каждое конфискованное растение дало приятелям натуральный доход на сумму в 3 рубля 62 копейки.

Конечно, нетрудно обратить гнев общественности против алчных лжедружинников. Но что делать с теми, кто калечит леса, наивно считая себя искренним почитателем живой природы?

В субботне-воскресные вечера московские автобусы насыщаются концентрированным ароматом черемухи.

Это алчные любители природы волокут то, что взяли у леса на память. И даже не взяли, а отобрали, ограбили. Такая у них, видите ли, чуткая душа.

А лес шумит. Поэтично, но все же нечленораздельно. II лишь самые чуткие фенологи угадывают в шорохе его листьев грустную истину:

— Я-ю друг тебе, человек. А ты?

НА КОНКРЕТНОМ ПРИМЕРЕ

Признаться, я не знаю технологии выращивания сахарной свеклы. Вероятно, поэтому доводы редактора зеньковской районной газеты до меня вначале не доходили. Как я ни старался его понять, у меня ничего не излучалось.

— Но это ведь так просто! — сокрушенно воскликнул редактор. — Простите за откровенность, но даже не верится, что в наше время встречаются еще журналисты, которые…

— Вы правы, — пробормотал я, заливаясь краской стыда. — Наверное, я был недостаточно внимателен и пропустил какую-то очень важную деталь вашего рассказа. Но если вы согласитесь повторить его еще раз, я буду предельно сосредоточен. Если можно, не спешите, чтобы я, преодолев необразованность, смог впитать ваши аргументы.

Редактор взглянул на меня не без сомнения, но согласился.

— Сахарная свекла — основная культура, произрастающая на территории нашего района, — скучным голосом начал он. — Из этого следует, что чем лучше ее урожай, тем выше авторитет районного руководства. Улавливаете?

Я заверил, что улавливаю.

— Решающий этап в борьбе за высокий урожай свеклы — прореживание посевов. Это трудоемкая работа, которая должна быть выполнена в максимально короткие сроки. Что для этого нужно сделать? Знаете?.. Правильно, разжечь огонь массового соревнования. Чем раньше разжигали этот огонь? Голыми призывами. А как положено разжигать теперь? На конкретном положительном примере. Видите, ничего сложного тут нету!

«До чего же полезная беседа! — радостно подумалось мне. — А я-то, чудак, был уверен, что организация соцсоревнования — сложное и хлопотливое дело!»

— Инициатором соревнования стали колхозники «Перемоги», — продолжал редактор. — Они выступили в нашей газете с обращением ко всем свекловодам района, где пообещали закончить прорывку рядков за семь рабочих дней. От имени всех членов артели обращение подписали председатель колхоза, секретарь парторганизации, агроном, звеньевые и так далее. Соответствующие районные организации эту инициативу соответствующим образом одобрили, и «Перемога» стала официальным положительным примером. А ровно через семь рабочих дней в нашей газете был опубликован победный рапорт колхозников «Перемоги», а также поздравления районных организаций. Ну, как, теперь вам все понятно?

— Конечно! — удовлетворенно сказал я. — Даже странно, как это я сразу не уразумел таких простых вещей. Возможно, потому, что вы упоминали о каких-то дождях, и это меня сбило с толку.

— Дожди — это само собой! — нетерпеливо передернулся мой собеседник. — Да, не отрицаю, дожди были. Даже не дожди — ливни. Из-за них-то свекловоды «Перемоги» и не выполнили своего обязательства. Прорвали свеклу не за семь, а за тринадцать рабочих дней.

— Что? — опешил я. — Но вот номер газеты! Вот рапорт, где сообщается, что все с честью сделано именно за семь, а не за тринадцать! Вот приветствие районных организаций! Вот портреты победителей! Вот передовая статья!

— Правильно! — подтвердил редактор. — А вы что, хотите, чтобы мы агитировали с помощью голых призывов? Нет, голубчик, так теперь нельзя! Надо на конкретном, на положительном примере колхоза «Перемога». Чтобы все как положено!

«Это ужасно! — с горечью подумал я, встретившись с чистым и твердым взглядом собеседника, — Очевидно, я просто недалекий, к тому же оторвавшийся от жизни человек. Я снова ничего не понимаю, и у меня не хватит духу просить, чтобы редактор в третий раз повторил свей рассказ».

— Может, вас как редактора ввели в заблуждение? — с надеждой спросил я. — Может, председатель, агроном, бригадиры и так далее подписали этот лживый рапорт с какой-то неприличной целью?

— А они-то здесь при чем? — удивленно всплеснул руками редактор. — Я писал рапорт, я его и подписал!

— За председателя?

— Да.

— И за агронома?

— Ага.

— И за бригадиров? За каждую из восьми звеньевых? За всех тех, кто «и так далее»?

— Именно.

От неожиданности у меня перехватило дыхание.

— Позвольте, но в таком случае никакой это не рапорт! Это же филькина грамота, фальшивка, «липа»!

— Как же это может быть «липой», — снисходительно усмехнулся редактор, — если это одобрили руководящие районные организации?

— А что, если этого не одобряют те, чьи фамилии подписаны под вашим рапортом? Если они не желают выглядеть лгунами перед всем районом? Если им не нужна дутая слава и лицемерные поздравления?

На лицо моего собеседника набежала туча.

— Вы, товарищ, говорите, — жестко сказал он, — но вы, товарищ, не заговаривайтесь! Если надо, нас поправят из области. Не вам судить, что так, а что не так! Сами ведь признавались, что не знаете технологии выращивания сахарной свеклы.

Удар был нанесен точно в цель. Я прекратил сопротивление. Потому и обращаюсь за помощью.

Дорогие коллеги из областных организаций! Вам подвластны тайны свеклосеяния. У вас всегда под рукой почвенно-климатические карты Зеньковского района. Для моего собеседника вы, без сомнения, авторитетны, а потому разъясните ему, пожалуйста, такие истины.

Нельзя прославлять колхозников только за то, что они почему-либо не выполнили своих обязательств.

Нельзя умиляться бегуном, который вывихнул ногу и сошел с дистанции.

Нельзя радоваться семейному счастью человека, которого по не зависящим от него причинам бросила любимая жена.

Нельзя восхищаться покойником за то, что гроб идет ему к лицу.

И ни за что, ни при каких условиях нельзя печатать подметные письма в качестве победных реляций.

Разъясните моему несговорчивому собеседнику, что похвала в таких случаях превращается в приписку, сладкая ложь — в надругательство, а социалистическое соревнование между колхозниками — в бюрократическую возню безответственных трубадуров.

Постарайтесь сделать это на конкретном, желательно отрицательном примере. Благо за ним недалеко ходить.

СОСЕДНЯЯ ПОЛОВИНА

Полностью сознавая опасность категорических заявлений, утверждаю, тем не менее, со всей ответственностью: в системе профессионально-технического образования нет и не может быть учреждения более благополучного, чем Тюменское сельское ПТУ № 13.

Вы не глядите, что у него такой настораживающий номер — тринадцать: все это предрассудки! Какой-то глубокой внутренней цельностью веет уже от выходных данных училища: созданное на базе треста «Тюменьмелиоводстрой», оно расположено на окраине города, в поселке Мелиораторов, и их же, мелиораторов, призвано готовить.

Два с половиной года назад управляющий трестом «Тюменьмелиоводстрой» тов. Пушкарев торжественно перерезал алую ленточку на новом трехэтажном учебнобытовом корпусе и передал ключи директору училища тов. Беляеву. Отдел кадров треста облегченно вздохнул. В далекое прошлое уходила беспросветная нужда в квалифицированных специалистах. Не надо больше переманивать людей с соседних предприятий, незачем побираться в сопредельных областях. Написал заявку — и жди!

На стендах объявлений, около автостанций, у сельских и городских школ запестрели ярко-красные громадные буквы: «Производится прием учащихся». И вскоре шестьдесят юных кандидатов в мелиораторы выстроились перед новым корпусом. Через полгода — еще шестьдесят. Еще полгода — еще столько же. Потом в училище решили не мелочиться и набрали сразу сто двадцать, поскольку трест наращивал темпы работ и нуждался в четырехстах специалистах. Ветры радужных перспектив надували паруса нового учебного заведения.

Впрочем, эти цифры — лишь тусклое отражение блистательного состояния дел в ПТУ № 13. За два с половиной года в его отчетных документах не зарегистрировано ни одного неуспевающего! Сколько угодно расспрашивайте окрестных дружинников и милиционеров — нет, не назовут вам ни одного факта, ни одной фамилии учащегося, который своим поведением бросил бы тень на честь кузницы мелиораторов. Уборщицы всей области смертельно завидуют тете Гале Возжиной, кастелянша Егорова спит спокойнее всех остальных кастелянш Западной Сибири, и, пожалуй, даже перед Уральським хребтом не сыщете вы коменданта, которому так легко давались бы его традиционно нелегкие обязанности, как коменданту СПТУ № 13 Екатерине Селиверстовне Иванычук.

А уж дисциплина, какая твердокаменная царит здесь дисциплина! Ровно в назначенный час от назначенного места отходит служебный автобус, увозя весь штат в поселок Мелиораторов. И даже шофер-ветеран не припомнит случая, чтобы кто-нибудь опоздал хоть на полминуты.

Да, никто не смог бы упрекнуть директора училища С. А. Бедяева в том, что он неумело подобрал кадры. У старшего мастера Василия Максимовича Устюжанина нет среди учащихся ни любимцев, ни пасынков, и фантастическим абсурдом кажутся ему доносящиеся порою до СПТУ № 13 вести о том, что в одном училище мастер распил с воспитанниками поллитровку. (Тут уместно отметить, что Серафим Антонович, директор, не пропускает ни единого совещания как в масштабе города, так и области, постоянно информируя преподавательский коллектив как об отдельных, увы, встречающихся еще недочетах в воспитательной работе, так и о передовом опыте.) Что же касается старшего бухгалтера Августы Корниловны Скобелевой, то даже в безупречно дисциплинированном коллективе училища она выделяется особым служебным рвением. И не зафиксировано случая, чтобы она забыла вовремя привезти зарплату, а привезя, упустила спросить у директора:

— Разрешите выдавать?

На что Серафим Антонович, еще раз мысленно обозрев безупречную работу учреждения в целом и каждого из подчиненных в отдельности, отвечает:

— Что ж, выдавайте.

Ах, дорогие читатели, какая жалость, что я не поэт!.. Я воспел бы училище № 13 высоким штилем, я сравнил бы его со сверкающим бриллиантом, с величественным тюльпаном в тюменском профессионально-техническом цветнике. Но я, к сожалению, сатирик, а потому скрепя сердце вынужден обратить внимание на то, что даже столь выдающемуся заведению присущи отдельные недостатки.

Ну, например, в объявлениях о приеме крупными литерами зафиксировано: «При училище организуется вечерняя общеобразовательная школа, работают спортсекции, кружки художественной самодеятельности и технического творчества».

Так вот все это, как бы помягче выразиться, несколько преувеличено. Не организуется вечерняя школа, не работают кружки технического творчества, не слышно в спортзале топота мускулистых ног, и задорные песни самодеятельности не рвутся по вечерам из сверкающих огнями окон трехэтажного корпуса. Впрочем, и сами окна ничем не сверкают. Они темны.

Ибо за два с половиной года своего существования наше безупречное училище № 13 ни одного дня никого не учило. Все четыре набора, последовательно выстраивавшиеся перед новым зданием, выслушивали печальное объявление о том, что занятия отменяются на неопределенное время, и отбывали навсегда. Из училища мелиораторов. Из поселка Мелиораторов. Из треста «Тюменьмелиоводстрой», который (о, ветер перспектив!) теперь уже нуждается не в четырехстах, а в тысяче специалистов.

А дело тут вот в чем. Аккурат на следующий день после того, как управляющий трестом тов. Пушкарев перерезал ленточку, городская санэпидстанция училище закрыла. Или, точнее, прикрыла. До тех пор, пока не будут построены канализация и водоснабжение. Согласно имеющимся инструкциям и полномочиям.

Конечно, училище, которое прикрыто, — это, строго говоря, не училище, а здание. Но трест и не отвечает за училище. В его обязанности входит лишь подготовить здание. Вот он и подготовил. Отчитался в досрочном освоении средств, выделенных на нужды профессиональной подготовки. И на том остановился, сочтя, что его половина дела выполнена. Дальше уже простирается чужая половина — Тюменского областного управления профтехобразования.

Но областное управление тоже знает, где начинается его половина: закупить инвентарь, выделить фонд заработной платы для персонала. И то, и другое было сделано в надлежащее время и с надлежащей щедростью.

Правда, по-прежнему, как и три года назад, нет молодых мелиораторов. В этом есть определенные преимущества: трест экономит на водоснабжении, а управление — на фонде заработной платы, поскольку ставки двух мастеров производственного обучения в училище до сих пор (вот она, рачительность!) вакантны. И если приедет какая-нибудь строгая комиссия, то обе стороны смогут бодро отчитаться за свою половину. Трест предъявит документы, согласно которым здание училища введено в строй. А управление выложит папки с утвержденными учебными программами, списками закупленного оборудования и ежемесячной тысячей рублей — той самой, которую регулярно привозит исполнительнейший бухгалтер Августа Корниловна, И даже отчитается за общую цифру подготовленных кадров, поскольку несостоявшихся мелиораторов спешно распределяют по другим учебным заведениям.

И все равно — нехорошо. Неловко. Управление ставит вопрос перед трестом. Трест, сетуя на нехватку средств, — перед вышестоящими инстанциями. Но вы ведь знаете, как трудно выбить дополнительные ассигнования. Труднее, чем построить еще одно училище мелиораторов. Кстати, вопрос этот, учитывая нужду в кадрах, назревает.

А нынешнее, номер тринадцать, можно оставить так. Чтобы не рисковать его идеальной репутацией. Чтобы сохранить в заповедной неприкосновенности удивительное ОПТУ № 13 — этот неповторимый цветок, взошедший на ничейной территории, на стыке двух «чужих» половин.

ВРАЧИ ПРИЛЕТЕЛИ!

Позвольте остановиться на очевидном. Позвольте громогласно отметить, что новые, прогрессивные традиции, круша и подмывая заскорузлые пережитки, стремительным потоком врываются в нашу повседневную действительность.

Фактов здесь хоть отбавляй. Поэтому исключительно для скептиков и маловеров приведу впечатляющую иллюстрацию — встреча скворцов! Встреча этих пернатых приятелей потихоньку становится всеобщим праздником. Не только простосердечные малолетки в пионерских галстуках, но и вполне взрослые граждане, нередко занимающие солидное служебное положение, с упоением стругают и сколачивают дощечки, чтобы весенний гость с первых минут почувствовал себя как дома, чтобы мог, не отвлекаясь заботами о крыше над головой, сразу же взяться за общественную полезную работу по съеданию личинок, червяков и гусениц, препятствующих садово-огородному изобилию.

Все это понятно. Скворец — существо полезное и забота о нем, кроме согревающего душу ощущения собственной доброты, дает весомый практический результат.

Конечно, установление новых традиций — дело сложное, деликатное, не терпящее суеты. Но хотелось бы обратить внимание на то, что не только среди пернатых, но и среди млекопитающих есть весьма полезные существа, не менее скворцов нуждающиеся в теплом приеме и пристойном жилье.

Среди подобных безусловно полезных млекопитающих мне бы хотелось в первую очередь назвать молодых врачей. Конечно, они не умеют склевывать гусениц, как скворцы, но ведь и птичкам не дано делать не только полостные операции, но даже элементарную пальпацию.

Между тем прием молодых врачей, скажем мягко, не везде еще стал маленьким или тем более крупным праздником. Может быть, потому, что прилетают они н? на трепещущих перьевых крылышках, а на могучих крыльях Аэрофлота. А может, потому, что они наотрез отказываются жить в скворечниках, требуя более комфортабельное наземное жилище.

Если трезво учесть разницу между пернатыми и дипломированными, то подобная настойчивость вряд ли может считаться чрезмерной привередливостью. Но находятся граждане, облеченные местной властью, которые с гневной страстью клеймят молодых врачей за «барскую изнеженность».

Аккурат год назад один такой руководитель из далекой северной области пришел в редакцию.

— ? Налетайте, фельетонисты! — призывно воскликнул он. — Актуальные темы бесплатно раздаются всем желающим!

Тема у далекого северного гостя была, собственно, одна, зато фамилий — несколько. Это были фамилии молодых врачей, позорно сбежавших с места назначения.

А места эти, отметим для объективности, были прелестные, дышавшие обильной таежной романтикой. В непосредственной близости от участковых больниц, рентгенокабинетов и родовспомогательных заведений токовали тетерева, всхрапывали могучие лоси, серебристыми торпедами вспарывали голубые водные долины таймени и хариусы. А подальше, километров за двадцать-тридцать, бродили мохнатые беззаботные медведи.

— Красота! — даже прищелкнул языком гость. — И всю эту прелесть молодые лекари променяли на копоть и бензиновый чад городов.

Долг фельетониста — внимательно проверить поступившие сигналы. Тем более такие, где речь идет о трусости, неблагодарности, а также вызывающем нежелании молодого специалиста выполнить свой долг перед обществом.

И вот мы сидим друг против друга — ян позорно сбежавший терапевт.

Терапевт как терапевт: очки, диплом, тонкий профиль и 24 года за плечами, включая младенчество, отрочество и коллоквиумы в медицине. И я в упор задаю вопрос, который должен сбить с него налет внешнего спокойствия и повергнуть в психологический шок:

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее, почему вы сбежали из места распределения?

— Подробно не получится, — невозмутимо отвечает терапевт. — Причина только одна.

— Связанная с престарелой бабушкой? — иронически «догадываюсь» я.

— Нет, с шерстью.

— Какой шерстью?!

— Обыкновенной, лохматой. Видите ли, как и все, я страдаю одним существенным недостатком: у меня нет ни шерстяного покрова, ни подшерстка. Когда лежишь на сене во время осеннего заморозка, особенно остро ощущаешь нехватку этого атавизма.

— Значит, надо было уйти с сеновала, — подсказал я.

— Вы знаете, это прекрасная мысль! — с жаром подхватил терапевт. — Но куда уйти?

— Как куда? В дом.

— В какой дом?

— Который вам выделили.

— А если никакого дома не выделяли? В смысле выбора местожительства мне предоставили полную инициативу: живи, где хочешь. А точнее, где сможешь. Я смог только на сеновале. Учитывая тамошние климатические условия, это не всегда полезно для здоровья.

Как вы догадываетесь, уважаемый читатель, фельетона я так и не написал. С одной стороны, как-то неловко защищать дезертира трудового фронта. А с другой — сеновал, расположенный не столь уж далеко от Полярного круга, и впрямь не совсем подходящая квартира для молодого специалиста.

Но сейчас, предвидя грядущий выпуск молодых эскулапов, хочется всерьез поговорить о сеновалах. А заодно — о романтике.

Надо отметить, что правительственные решения составляют для палаточной романтики узкое поле деятельности. В этих решениях прямо и четко указывается, что молодых специалистов следует с первых же дней обеспечивать всем необходимым для работы и быта, в том числе благоустроенной квартирой. И ни в одном параграфе нет ссылки на то, что обилие непуганых глухарей в близлежащих окрестностях снимает с местных властей обязанность заботиться о жилье для специалистов.

Спору нет, молодой врач, трусливо убегающий из «глубинки» только потому, что он привык к индустриальному пейзажу, заслуживает стопроцентного презрения. Но следует учитывать, что работа вузовского выпускника основывается на четких договорных началах: я вам — знание, добросовестность и трудовой энтузиазм, вы мне — внимание, заботу и приличное жилье.

— А как же наши отцы и деды! — жарко возразит поборник зябкого сеновала. — Они шли навстречу трудностям, не хныча и не кивая на полное отсутствие коммунально-бытовых прелестей.

Снимем шляпу перед отважными отцами и дедами!

Снимем, помолчим и снова наденем.

А надев, скажем прямо: в наши дни бурного индустриального домостроения и возросшей инициативы местных Советов все эти ссылки на давно минувшие годы звучат красивой отговоркой. Более того, за восторженными романтическими ахами нередко маскируются и административная несостоятельность и элементарная безрукость.

В бодрые майские дни, когда институтские коридоры оглашаются последними звонками года, у молодых специалистов в особом почете крупномасштабные карты. Тщательно изучаются рельеф, пути сообщения и природно-климатические условия градов и весей, откуда прибыли заявки, удовлетворенные комиссией по распределению. Из насиженных комнат институтских общежитий разлетаются открытки, которые в тех или иных выражениях разносят идентичную информацию: пишите нам, подружки, по новым адресам…

Подружки, конечно, напишут. Но будут ли адреса?

Конечно, в подавляющем большинстве — будут. Будут новые дома, уютные квартиры и добротные хаты с палисадниками и фруктово-ягодными насаждениями.

Но нас сейчас интересуют не правила, а исключения, не преобладающие плюсы, а отдельно взятые минусы. Ибо морозные сеновалы сказываются отрицательно не только на верхних дыхательных путях молодого терапевта, но и на здоровье окрестного населения, которого означенное население вскоре лишится.

Молодой врач — это, понятно, не скворец. И гусениц он не клюет, и поет не так умилительно. Однако, несмотря на эти недостатки, смеем категорически утверждать: врачи прилетают — это вполне достаточный сигнал для того, чтобы строгать, циклевать, штукатурить.

И еще — проводить электропроводку, ибо врач — это все-таки не грач.

ГОРДЫНЯ КЛИЕНТА НЕ КРАСИТ

Тщательный анализ практики бытового обслуживания показывает, что в последнее время ряд клиентов ведет себя в принципе неверно. Происходит это потому, что в некоторых устных и печатных выступлениях слишком большое внимание уделяется обязанностям сферы обслуживания.

Каких только правил не обязаны соблюдать работники этой сферы! И быстро все делать, и качественно, и не обсчитывать клиентов, и даже улыбаться им за те же деньги.

А обслуживаемый? О его обязанностях говорится скудно: плати деньги и подвергайся сервису. Ну, и еще разве — не употребляй некультурных выражений в присутствии дам.

Практика показывает, что подобная теория только дезориентирует обслуживаемую массу и ей же, в конце концов, вредит. Потому что контакты со сферой быта — дело тонкое, деликатное, требующее определенной морально-волевой подготовки. И если говорить напрямую, то давно уже пора организовать курсы повышения квалификации клиентов.

Глубоко заблуждается тот, кто полагает, будто для получения услуг достаточно быть просто культурным человеком. Вот, например, краснодарский житель П. М. Степанов уж до чего интеллигентен: и слова умные говорит, и в интонациях вежлив, и вообще заведует кафедрой философии в медицинском институте. Но как клиент — абсолютно неподготовленный человек.

Конечно, сам тов. Степанов раньше об этом не подозревал. Лишь случай раскрыл ему глаза. В августе, проездом в Туапсинский оздоровительный лагерь, к Степановым приехала из Грозного дочь с мужем — супруги Медведевы. И, экономя время, попросили папу заранее купить авиабилеты на обратный рейс.

Папа оказался человеком слова. Ровно за декаду до намеченного срока он позвонил в Краснодарское городское агентство Аэрофлота.

— Чего? — отозвалась труба недоброжелательным контральто.

— Прошу два билета до Грозного.

— Нет, это просто нахальство! — почему-то возмутилось контральто и бросило трубку.

Тут автор обязан заметить, что тов. Степанов, естественно, был человеком философского склада ума. Не трепля понапрасну свою нервную систему, он самолично отправился в агентство, чтобы обслужиться предварительным заказом согласно рекламе Аэрофлота.

Но оказалось, что реклама рекламой, а жизнь жизнью. Пришлось тов. Степанову стать в очередь без всякой предварительности.

О, эта южная очередь в конце августа! Кто из нас не подогревал ее теплом своего размякшего от жары тела! Очередь немедленно вовлекла Степанова в организационную работу, наделив его общественной нагрузкой: записывать претендентов на полет и следить за пунктуальным соблюдением порядка.

И наконец — свершилось! Спустя два дня томительного стояния в кармане счастливого завкафедрой лежали хрустящие голубые билеты.

Но тут случилось непредвиденное. То ли супруги Медведевы ели немытые фрукты, то ли не кипятили воду перед употреблением, фактом остается лишь то, что аккурат накануне отбытия в Краснодар они оказались в Туапсинской больнице с острым желудочным заболеванием.

Будем гуманны, читатель! Прочь злорадную назидательность. Не будем читать нотаций о правилах санитарии и гигиены. Все больные достойны сочувствия, но еще большей жалости заслуживают иногда здоровые. П. М. Степанов был практически здоров, но именно на его долю выпали самые тяжкие испытания.

Оказалось, что сдать билет ничуть не легче, чем его приобрести. Дедушка терпеливо отстоял изрядную очередь к начальнику смены, чтобы получить санкцию на сдачу билетов. Потом выстоял еще более солидную очередь в кассу. Потом заполнил дотошную анкету, в которой подробно осветил свой жизненный путь от момента рождения до наших дней. И когда все, казалось, близилось к счастливому концу, кассирша сказала:

— Денег не верну!

— Но почему? — вежливо, но с достоинством спросил завкафедрой.

— А потому, что билеты выписаны на Медведевых, а вы — Степанов.

— Этот казус вполне объясним, — назидательно произнес философ. — Моя дочь, урожденная Степанова, вышла замуж за молодого человека по фамилии Медведев. Зарегистрировавшись законным браком, она взяла фамилию супруга и, таким образом, также стала Медведевой. Приобретая для них билеты, я, согласитесь, не мог игнорировать этот документальный факт. Но внезапно они заболели. В Туапсе. Вы, вероятно, не будете оспаривать, что в данной ситуации их отсутствие здесь совершенно оправдано.

Это было ошибкой. Спокойная уверенность, с которой тов. Степанов разъяснил положение, показалась кассирше вызывающей.

— Дочь, говорите? — недоверчиво прищурилась она. — С мужем, говорите? А где их паспорта?

— Там же, в Туапсе.

— Вот и обращайтесь в Туапсе! — злорадно воскликнула кассирша. — А нам говорить не о чем!

— Но позвольте, — сбиваясь с позиций созерцательной невозмутимости, взмолился философ. — Ведь билеты мне продали без удостоверения личности. А тут даю вам законный паспорт с собственной фотографией, печатями, с постоянной краснодарской пропиской — неужели мало?

— Не кричите, гражданин, вы не на базаре! — мстительно улыбаясь, ответствовала кассирша. — Откуда я знаю, чьи это билеты и где вы добыли свой паспорт? В общем, отойдите и не мешайте работать!

— Не мешайте человеку работать! — грозно повторил начальник смены, к которому обратился тов. Степанов. — Вы пассажир, вот и знайте свое место!

— Это вы знайте свое место! — не выдержал тов. Степанов. — Кто для кого существует: я — для вас или вы — для меня?

Спина презрительно удалявшегося начальника была ему ответом. Очередь безмолвствовала, и лишь какая-то добросердечная старушка участливо посоветовала:

— А ты не кричи, голубок, а ласкою, ласкою… Может, барышня к тебе и снизойдет… Гордыня, она клиента не красит!

Не знаю, сумел ли бы тов. Степанов лаской и смирением размягчить твердое, как черноморская галька, сердце кассирши. Эксперимент не состоялся, философ на компромисс не пошел.

Но в принципе старушка права. Ее реплика точно отражает нынешнее состояние взаимоотношений обслуживающего и обслуживаемого.

А отношения эти, увы, неравноправны. Гордый некогда заказчик низведен до жалкого положения смиренного просителя. Он канючит у прилавка комиссионного магазина, искательно заглядывает в глаза закройщику, осыпает холодными благодарностями меховщика и падает на колени перед высокомерно проносящимся мимо зеленым огоньком такси.

Но, конечно, в лести, как и во всем другом, следует соблюдать меру. То есть она может быть безудержной, сладкой, как рахат-лукум, выдержанной от начала до конца в самых примитивных традициях цыганских попрошаек. Но не надо излишней эмоциональностью травмировать психику обслуживающего персонала. Персонал этого не любит. Того из клиентов, кто дает волю своим эмоциям, ждет неминуемое фиаско.

По случаю грядущего бракосочетания группа родственников новобрачных обратилась в белгородский ресторан «Турист» с просьбой изготовить четыре праздничных торта. Как водится, уплатили сполна, узнали, когда являться за заказом. В назначенный срок явились.

— Гм, — сказала продавщица. — Чего же это вы пришли в два часа?

— А вот здесь написано: явиться в четырнадцать ноль-ноль.

— Мало ли чего написано. У меня до трех перерыв.

Перерыв так перерыв. Дождя, кстати, не было, светило солнце, родственники, согреваемые его лучами и мыслью о предстоящей церемонии, спокойно потоптались часок перед закрытыми дверьми. А ровно в три продавщица сказала:

— Знаете, у нас такой порядок — без заведующего заказные торты не выдавать. Он должен сам удостовериться в высоком качестве, чтобы заказчик был доволен.

— Прекрасно, — обрадовались родственники. — Пусть поскорее удостоверится, а то через полчаса молодые приезжают из загса.

— Ваши молодые могут приезжать, когда им вздумается, — заметила продавщица. — Но заведующий болен, так что приходите завтра или лучше послезавтра.

— Да, но у нас свадьба!

— А это уж меня не касается. Хотите, отмените свою свадьбу, а хотите, гуляйте так, без сладкого.

Тут бы пасть родственникам на колени, умолить. А они не сориентировались. И мамаша невесты совершила непоправимую ошибку. Она заплакала. Крупные слезы покатились по морщинистым щекам и гулко застучали по буфетной стойке. И до того все это расстроило продавщицу, что она закрыла кассу и ушла.

— Мне, — говорит, — не за то деньги платят, чтобы я на ваши слезы смотрела.

И тут какой-то решительный дядюшка по жениховской линии не выдержал. Закричал, зашумел, потребовал чуткости обслуживания и жалобную книгу.

Слезы мамаши — это был недолет. А вопли дядюшки — перелет. В конце концов он добился того, что торты выдали. Ну и что? Зато продавщица заявила, что на заказные кондизделия тара не фондируется. Другими словами, несите свои торты в ладонях, давите нежный бисквит выходными пиджаками, купайте свадебные галстуки в кремовых розочках.

Нет, клиент должен знать свое место. Плетью обуха не перешибешь. И чем раньше обслуживаемые поймут всемогущество обслуживающего — тем лучше для них.

Учитесь обслуживаться, граждане.

ТРОПКА К ЛИЦУ

Взяточник у нас идет на убыль. Не то чтобы его совсем уж нет — до этого, понятно, еще не дошло. Но в некоторых административно-территориальных пределах ряды мздоимцев настолько поредели, что иные граждане даже ощущают беспокойство и тревожатся, как бы в части искоренения не перегнули палку.

А иные из-за этого в целом положительного факта даже страдают.

Вот, например, Раиса Ивановна Петрова, которая как раз и пала жертвой. Она заведовала магазином № 6 Воронежского горкоопторга и взяток никак не брала. Она, конечно, поворовывала немножко, но не с целью какого-нибудь зверского обогащения, а, можно сказать, для души, потому что супруг у нее был пьющий.

Так что жилось ей и без взяток удовлетворительно, холодильник на зиму не отключался.

Только как-то приходит к ней на службу хорошая знакомая Александра, повариха из ресторана «Воронеж».

— Чувствую, — говорит повариха, — у меня с мировоззрением что-то неладное происходит. Совсем веру в человечность потеряла.

И в таком отчаянии опустилась на какой-то мешок, что даже белая пыль от нее пошла и что-то хрустнуло.

Прояви тут Раиса Ивановна заскорузлую черствость — кто знает, чем бы все окончилось. Но не проявила! Наоборот, отодвинула от себя мятые накладные, улыбнулась ласково и участливо промолвила:

— Встань, Александра, с макарон и расскажи, в чем дело. А то дамочка ты комплектная, и макароны под тобою моментально потеряют товарный вид…

Отчаяние Александры было вполне объяснимо. Полгода жизни потратила она, чтобы найти в Воронежском горисполкоме лицо. На лапу этому лицу хотелось поварихе положить две тысячи двести мудрено добытых рублей. Но сколько ни старалась, с какой стороны ни заходила — ничего не вышло.

— Квартиру? — догадалась Раиса Ивановна.

— Ее!..

— Двухкомнатную?

— Именно.

— С совмещенным санузлом?

— С раздельным, — зардевшись, поправила Александра.

— И не дают?

— Не то чтобы не дают — даже не берут! Такое распроклятое положение: деньги есть, а дать некому. Хоть объявление вешай, хоть сама вешайся! Я полагаю, потому не откликаются, что человек я мелкий, начальству подозрительный. Вы же как-никак заведующая, через вас возьмут.

И вот исключительно ввиду такой безвыходности страдающей поварихи, движимая чувством товарищеской взаимопомощи, по чистой простоте душевной и административной наивности, без единой корыстной мыслишки согласилась Раиса Ивановна посодействовать и деньги полной суммой от Александры приняла.

— Матушка наша заступница! — исступленно возблагодарила повариха и, ублаженная, побежала в ресторан шкварить порционные шницеля.

А Раиса Ивановна осталась с деньгами наедине. И стала думать.

Нельзя сказать, что совсем уж не было у нее знакомых, которые согласились бы те тысячи принять. И взяли бы, и услуги какие-нибудь оказали. По продовольствию или по промтоварной линии. Но такого, кто, получив, квартирой бы отблагодарил, — такого лица на примете не было.

И решила Раиса Ивановна, что незачем горячку пороть, а надо просто выждать, пока сам собою подвернется нужный человек и тогда уж дать на лапу в рабочем порядке.

А деньги пусть полежат. Не усушатся.

Так пробежало несколько недель, лишенных скольнибудь примечательных событий. Разве только стоит упомянуть, что почти каждый день прибегала повариха — поблагодарить.

Да, и еще однажды вечерком Раиса Ивановна подумала так:

«Если я и выявлю лицо, то давать ему две тысячи двести рублей просто глупо. Потому что двести — это вроде как от круглой суммы хвостик, который выглядит несолидно».

И, несолидности избегая, тут же хвостик переложила в свой карман.

А потом, по какому-то теперь уже забытому поводу, взяла еще двести. Конечно, она так в уме планировала, что потом, когда лицо подвернется, она две сотни вернет. Однако возвращать со временем расхотелось, и Раиса Ивановна взяла еще триста. Потому что полторы тысячи хоть и не две, но также звучит округленно.

Тем временем Александра оказалась не в силах утаить свое счастье. Она (по большому, понятно, секрету) рассказала нескольким надежным подругам, что совсем недолго осталось ей до квартиры с раздельным санузлом, потому что завмаг Петрова имеет такой надежный ход наверх, что даже деньги согласилась принять.

Подруги — тоже, конечно, по секрету — своим подругам. Те — своим. Короче: вскоре к Раисе Ивановне явились две труженицы коммунально-бытовой службы и еще один труженик-скорняк. И выложили на стол деньги с письменным примечанием, кому какая и в каком районе квартира надобна.

— Ни-ни! — наотрез отказалась Раиса Ивановна. — Это уже свинство! Сделай одному одолжение — все норовят на шею сесть.

Но тут труженицы принялись рыдать, а скорняк со словами «А как же мужское равноправие, равноправие мужское как!» — ручку лобзать, причем наколол ее усами пребольно. И отчасти по доброте, а отчасти — руку вызволяя, снизошла Раиса Ивановна и деньги общей суммой три тысячи сто пятьдесят рублей приняла.

— Только не всем сразу, — честно предупредила Раиса Ивановна. — Квартиры буду предоставлять в порядке живой очереди.

И загулял по городу слух — липкий, неотвязный. Говорили, что в Воронежском исполкоме берут совершенно уж в открытую, причем суммы назывались с жутким загибом в сторону невообразимости. Орошаемые буйными цифрами, привольно и безответственно прорастало мнение, что не мелкие канцеляристы тут замешаны, а облеченные, президиумные, с колокольчиком. Словом, отцы!..

Хоть ни одной квартиры не обеспечила еще Раиса Ивановна, но сам собою образовался у нее банк. Восемнадцать граждан несли к ней тучные свои накопления! За десять тысяч перевалило! Уж и заимствовала она из кучи, и просто брала не считая — и на ремонт, и на гарнитур после ремонта, на отдых южнобережный. Супруг же что ни день заливался марочным до полнейшей неодушевленности, — а клиент все ждал не ропща.

Потому что: действовала Раиса Ивановна психологично — сперва принимать отказывала, а уж потом уступала.

Потому что: расписки выдавала не морщась. Смешно ей было представить, что захочет скорняк объяснить прокурору, откуда у него взялись тысячи.

Потому что: куда податься поварихе, когда и кооперативная очередь в Воронеже — на несколько лет?

В такой вот обстановке появился на приеме у Раисы Ивановны клиент № 19 — нахал Гришка, Григорий Васильевич, водитель таксомотора. Он оставил каких-то жалких четыреста рублей, недоверчиво осмотрел расписку и пообещал прибыть через неделю.

И что вы думаете, — прибыл. И даже потребовал немедленно показать ему квартиру. Ту, которую получит.

— Ну, знаешь!.. — возмутилась Раиса Ивановна. — Забирай свои паршивые копейки и чтоб духу твоего не было!

— На ваши рекомендации мне начхать! — нагло ответил водитель. — Расписка — вот она. За свою взятку желаю жилплощадь!

Чтобы отвязаться, сообразила Раиса Ивановна чтонибудь ему все-таки показать. Завела в первый попавшийся ладный дом, на третьем этаже наугад позвонила.

— Из райисполкома! — небрежно бросила Петрова открывшей дверь старушке. — На что жалуетесь? Бачок не течет?

Не было у старушки жалоб, да и быть не могло. Потому что зять старушки — надо же случиться такому совпадению! — как раз работал зампредом райисполкома. Понятно, что бачки у него никогда не протекали.

Пока бабушка что-то бормотала, Раиса Ивановна успела показать Гришке всю квартиру. Уютную, просторную.

— Сойдет, — одобрил жилплощадь Гришка. — Выписывай ордер, я согласный. Только учти — без проволочек!

Да, шустр и нагл был водитель таксомотора. Уже на следующее утро прибежал к зампреду поторапливать, чтобы поскорее освобождал помещение.

— Это еще зачем?! — поразился ничего не подозревавший хозяин.

— А затем, что я буду здесь проживать. Давай выматывайся!

— Хулиган!.. Милиция!..

В магазине таксист появился с увесистым гаечным ключом. Но объясниться с Раисой Ивановной в тот день не удалось: она забюллетенила.

— Врешь, не обманешь! — прохрипел Григорий Васильевич и, оформив отпуск, устроил в торговом зале магазина бессменную засаду.

Через него и перезнакомились все вкладчики, терпеливо навещавшие благодетельницу. Тут-то и открылось, сколько их, безрезультатно давших.

Запоздалым прозрением, коллективным походом к прокурору и последующим осуждением Р. И. Петровой нарсудом Коминтерновского района дело не кончилось. Потому, что до сих пор ходит-мотается по Воронежу слушок, что берут в исполкоме совсем уж в открытую. И в доказательство истинности припоминают какого-то усатого скорняка, который, дескать, дал на лапу — и сразу получил. Трехкомнатную. С раздельным санузлом!

ПОЛУСРЕДНЕЕ УХО

В кабинет главврача Одесской портовой поликлиники шаркающей старушечьей походкой вошел человек. Был он молод, широкоплеч, крепконог. Если бы не скорбный взгляд и пук ваты, торчавший из правой ушной раковины, он вполне сошел бы за оживший персонаж иллюстрации на тему: «Здоровье в порядке — спасибо зарядке!»

— Вы ко мне? — спросил вечно занятый главврач.

— Нет, к Пушкину, — с чарующим остроумием отозвался молодой человек. Он с маху опустился на стул, и дерево жалобно застонало под его могучим телом. — Что же ж это такое творится в вашей паршивой лавочке?

Можно легко представить, как поступил бы любой владелец отдельного кабинета в подобной ситуации. Наверное, он вскричал бы громовым голосом: «Да как вы смеете!» или «Вон, наглец!» А может, молча и категорически указал бы зарвавшемуся пришельцу на дверь.

Да, так поступил бы любой владелец служебного кабинета, но только не главврач. Человеку его профессии сердиться не дозволено. Слово дано ему только для того, чтобы ласкать.

Итак, стараясь делать вид, что ничего особого не произошло, главврач участливо спросил:

— Что у вас?

— Вот! — ответил здоровяк и величественным жестом вынул из уха ватку, бросив ее на стол. — Полюбуйтесь!

Главврач послушно склонился над столом. Ватка как ватка, хотя могла бы быть и почище, постерильнее.

— И все же, на что вы жалуетесь?

— Как на что! На вашу ухогорлоносшу! Я к ней, можно сказать, на бровях приполз, а она бюллетень зажиливает. Это надо же, а? Да у меня все полусреднее ухо ярким пламенем пылает!

— Какое ухо?

— Правое полусреднее.

— Понятно, — кивнул главврач, — Вы за какую команду болеете?

— За «Черноморец». А что? — насторожился здоровяк.

— Ничего особенною. Просто советую запомнить: полусредние — это в футболе. Ухо же — внутреннее, среднее и внешнее.

— Не может быть, — на мгновение смутился визитер. Но тут же снова схватился за ухо. — А мне до лампочки, среднее оно или полусреднее! Мне главное бюллетень вынь да положь!

— Вы совершенно напрасно нервничаете, — мягко ответил врач. — И потому второпях схватились не за то ухо, из которого минуту назад вытащили ватку. Но ничего, это бывает. А теперь успокойтесь и идите работать.

— Ага, так ты издеваться! Да я за одно свое ухо трех твоих зубов не пожалею!

— Не волнуйтесь, пожалуйста. Я провожу вас до выхода.

Но едва главврач взял ревущего молодца под локоток, агрессивный пациент свирепо вознес свою копытообразную десницу и…

Тут, пользуясь авторским самовластьем, я должен на некоторое время законсервировать этот эпизод. Знаете, как стоп-кадр в кино. Или как популярная детская игра «Замри-отомри».

Так вот, скомандовав своим невымышленным героям: «Замрите!» — я перехожу к несколько вульгаризованному изложению диалектического закона единства и борьбы противоположностей.

Человечество делится на две части по многим признакам. Спортивный тренер, например, делит все население на перспективных и неперспективных. Последние интересуют его чуть меньше, чем мерцание далеких галактик. Девица предельно допустимого возраста подразделяет всех мужчин на женатых и холостых. При прочих равных условиях холостые, понятно, имеют в ее глазах бесспорное преимущество.

И т. д. и т. п.

Врачи, или, как принято изящно выражаться, люди в белых халатах, проводят не очень четкий водораздел между здоровыми и больными. Не очень четкий потому, что даже на идеальном организме богатыря возможен прыщик, грозящий абсцессом, в то время как мучимый воспаленной надкостницей страдалец может быть обладателем хрестоматийно чистых легких.

Но все же водораздел этот есть, и высшая точка его, по одну сторону которого размещается «то», а по другую — «не то», — больничный лист.

Есть у тебя больничный лист — ты болен.

Нет у тебя больничного листа — ты здоров.

О больных — что о них говорить? С ними и так все неясно: один профессор говорит одно, другой — другое.

Нет, речь пойдет о тех, с которыми полная четкость. Речь пойдет о безусловно здоровых, которые, однако, страстно стремятся воспользоваться единственной привилегией больного — бюллетенем.

К сожалению, всеведущая статистика, в делом не обходящая медиков своим пристальным вниманием, коечего не знает. Ей неведомо, сколько враче-часов (или даже враче-столетий) потеряно совершенно впустую изза нахальных, воинствующих симулянтов.

Поскольку методика симулянтоведения еще теоретически не разработана, прибегнем к спасительному эмпиризму. Если вызвать на Страшный суд любого врача из поликлиники или тем более из «неотложки» и призвать его, положив руку на классическую «Пропедевтику…»

А. Л. Мясникова, говорить правду, и только правду, то выяснится далекая от благодушного лиризма картина. Выяснится, что нет буквально ни одного дня, когда бы не приходилось сталкиваться с очаровательным в своей простодушной наглости аимулянтстворм.

Выработался обширный реестр случаев, когда претендент на больничный лист даже в мыслях не допускает возможности отказа.

Это когда: а) пациент накануне перепил; б) пациент накануне недопил; в) пациент женилсЯЦвышла замуж); г) пациент развелся; д) пациенту влепили строгий выговор за злоупотребление служебным положением; е) к пациенту приехал горячо любимый друг из Буэнос-Айреса (Владивостока, Андижана, Палермо, Кинешмы, Токио, Бердичева — нужное подчеркнуть); ж) у пациента затянулся квартирный ремонт; з) пациент не перепил, не развелся, не встречает гостей. Просто он лежит на диване и заболевание свое квалифицирует просто: «На душе отчевой-то кошки скребут».

Врач, отказавший в выдаче бюллетеня в этих и многих подобных случаях, воспринимается как жуткое чудовище, мерзкое исчадие ада, замшелый бюрократ и даже садист. Клиенты холерического склада психики считают своим священным долгом ткнуть врача локтем «в дыхалку», и приговор приводится в исполнение немедленно. Сангвиники оглашают близлежащий район визгливыми проклятиями. Даже сонливые флегматики и те не могут удержаться от жалобы в райздрав, причем каждая строка протестующего послания украшена восклицательными знаками размером с разбойничью дубину.

Посмотрим правде прямо в зрачки. Признаем честно: симуляция, как явление, многим напоминает насквозь прогнивший ядовитый гриб. И вырос этот гриб на прекрасной почве величайшего завоевания нашего общества — бесплатного медицинского обслуживания. (Заметим в скобках: врач А. Чехов не поминал симулянтствующих вымогателей. Врач В. Аксенов поставил этот тип в центре событий первой же своей повести «Коллеги».)

В том же Одесском порту, где волею автора застыли, настороженно глядя друг на друга, главврач и «полусреднее ухо», полвека назад дело обстояло иначе. Единственный на весь порт Евсей Фридрихыч, фельдшер «Общества спасания на водах», небрежно принимая целковый из рук чрезмерно мнительного биндюжника, отпускал его спустя полминуты поверхностного осмотра небрежным кивком головы:

— Ступай, голубчик. Ты здоров, как бенгальский тигр.

— Премного благодарен, господин дохтур, — кланялся обрадованный «тигр». — Дозвольте рублик в обратное пользование.

— Ступай, ступай! — отрезал «дохтур». — Медицина — наука неточная, денег обратно не возвращаем.

И все.

Конечно, этот исторический эпизод не дает ни малейших оснований, чтобы усомниться в благах нынешней системы народного здравоохранения. Без лишних слов ясно, что полуграмотный Фридрихыч не идет ни в какое сравнение с прекрасной портовой поликлиникой, где рентгенаппаратов — два, а врачей — более полсотни. К старому возврата быть не может! И не только потому, что оно старо, но прежде всего потому, что оно плохо.

Так что же? Запретить людям обращаться к врачу, прежде чем они почувствуют адскую боль? Установить в поликлиниках контрольно-пропускные пункты, где усадить вахтеров с термометрами и при огнестрельном оружии?

Нет, конечно же нет!

Но если мы хотим, чтобы труд медицинского работника был максимально эффективен, надо оградить его от нахального и откровенного симулянта.

Надо чаще обращаться за товарищеской поддержкой к коллективам, от труда в которых хочет увильнуть пронырливый лежебока.

Надо бить рублем великовозрастных озорников, которые вызывают «скорую» только для того, чтобы пьяно ухмыльнуться в лицо запыхавшемуся врачу: «Гы-ы, приехал-таки!..»

Надо судить за оскорбление врачей хотя бы так, как у нас судят за оскорбление прохожих на улице.

Надо чуть-чуть больше верить самим врачам.

И надо…

Впрочем, мы заговорились, а между тем «полусреднее ухо» уже дрожит от нетерпения, чтобы немедленно покарать главврача.

Итак:

— Не волнуйтесь, — сказал главврач. — Я провожу вас до выхода.

И, взяв слабо охнувшего молодца под локоток, врач спокойно выпроводил его из кабинета. А выпроводив, вернулся к своим обычным административно-лечебным хлопотам.

Не обвиняйте меня, дорогой читатель, что столь типичная сценка завершилась неожиданно лирической концовкой. Нет, я не стремился приукрасить суровую действительность. Просто главврач еще в студенческие годы немало повозился со штангой, гантелями и прочим оздоровительным металлом. Левой рукой медик выжимал из динамометра восемьдесят килограммов, а праЕОЙ — и того больше. Так что буян усмирился не потому, что вдруг осознал. Просто, как отмечал классик, сила одолела силу.

Так что же еще надо делать врачам, чтобы успешно бороться с симулянтами?

Надо каждое утро делать физзарядку!

НЕ СОСКУЧИМСЯ!..

Может быть, дело в том, что у нас еще маловато кинокомедий. Может быть, не хватает «комнат смеха», «чертовых колес» и медведей, умеющих играть в хоккей. В общем, назвать твердо причину не берусь. Но бестрепетно знаю, что не редеют еще ряды энергичных граждан, с которыми, что называется, не соскучишься.

Граждане эти не дремлют. Они думают, внедряют, изобретают, и тогда искрометное веселье возникает буквально на ровном месте. Или даже в трамвае.

Недавно один молодой человек ехал в львовском трамвае. Был он мил, симпатичен и предан своему родному предприятию до такой крайней степени, что даже в трамвае делился с милой и симпатичной спутницей не глубиною охвативших его чувств, а передовым производственным опытом.

Уж и не знаю, чем бы кончилась эта безусловно положительная по форме и содержанию беседа, — вероятно, все-таки предложением руки и сердца. Но до лирической точки дело не дошло. В разгар описания трудовых достижений с соседней скамейки поднялся средних лет мужчина и решительно вмешался в разговор:

— А ты, девушка, ему не верь, не надо. Не женится на тебе этот трепач!

— То есть как это — не женюсь? — обиделся молодой человек. — И вообще: какое ваше дело?

— А вот такое! Нечего тут заливать! Ты лучше прямо скажи, где работаешь?

— На лакокрасочном заводе.

— Ив передовиках ходишь?

— Третий год!

— И директор, говоришь, тебе на общем собрании грамоту вручил?

— Позавчера!

— Так вот, не позавчера, а во вторник. И не директор, а главный инженер. И не тебе, а мне!

— По итогам января? — изумился в свою очередь молодой человек.

— По итогам января.

— На Львовском лакокрасочном?!

— На Львовском лакокрасочном! Вот она, грамота, смотри! А твоя где?

— Дома.

— А-а, дома! — торжествующе воскликнул мужчина средних лет, будто контролер, поймавший в электричке «зайца». — Дома все вы «маяки». Не верь ему, девушка, не верь, голубушка, я на лакокрасочном всех до одного знаю. Тгету у нас таких!

Вот какое неожиданное происшествие приключилось в львовском трамвае. И я вполне допускаю, что результатом его станет расстроенная любовь: женщины не любят, когда их обманывают. Но все это тем более печально, что еще каких-нибудь полгода назад любовь не только не захирела бы, но, напротив, росла бы и крепла.

Ибо еще полгода тому во Львове был один Львовский лакокрасочный завод. А теперь есть еще один — тоже Львовский и тоже лакокрасочный. Но входящий, в отличие от первого, не в систему Министерства химической промышленности, а в орбиту облжилснабторга.

Общеизвестны интеллектуальные терзания школьников, путающихся в трех знаменитых писателях Толстых — Л. Н., А. Н. и А. К. Но тут уж ничего не поделаешь! Так уж сложилась ситуация в отечественной изящной словесности.

Но скажите, какие роковые обстоятельства, какие генеалогические совпадения принудили львовских товарищей переименовать комбинат производственных предприятий и наречь его точно так же, как известный завод, существующий с 1898 года? Почему бы не назвать новичка, например, «Радуга»? Ах, уже есть стекольная фирма «Радуга»? Ну, так назовите «Палитра», «Колер», «Майское утро» — да мало ли как!..

Казалось бы, так просто! А вот руководители облкоммунхоза — ни в какую! Там, наверное, считают само по себе название — Львовский лакокрасочный — великой лингвистической находкой. Или просто стремятся разнообразить и увеселять жизнь более тысячи поставщиков и получателей в разных концах страны.

И вот вагоны, предназначенные Львовскому лакокрасочному, приходят-таки Львовскому лакокрасочному — но не тому. И счета выставляют — не тому. И с картотеки списывают — не у того. Вот насчет выговоров только пока обходятся.

И тем не менее заведующий облкоммунхозом В. Булах решительно отвечает на просьбы старшего из лакокрасочных: «Изменить наименование завода облжилкоммунснабторга не представляется возможным».

Не представляется — и точка! Это, кстати, самая употребительная из аргументаций, к которым прибегают веселящие нас граждане.

«Не представляется возможным», — ответила главврач Верх-Исетской поликлиники № 2 одному из пациентов. Ответила спокойно, без раздражения и обиды. А могла бы и попрекнуть пациента в неблагодарности. Ибо своим недавним приказом изрядно оживила его, в общем-то, нормальное бытие.

Приказ же — о шапках. Или, точнее, против шапок. С недавних пор гардеробщице запретили принимать от посетителей меховые шапки. Пальто принимают, шубу берут, кепку, шляпу, капелюх, феску, тюбетейку, брыль, пилотку — все согласны повесить на призреваемый гвоздик. А вот меховые шапки — нет! У кого-то как-то умыкнули меховую шапку, и главврач распорядилась, чтобы гардеробщица не связывалась с шапочной ответственностью.

И не связывается.

Конечно, тем из пациентов, у которых катар верхних дыхательных путей или, предположим, зуб ноет, — тем еще ничего. Ну а если предстоит разоблачиться до того состояния, при котором в дело пускается докторский фонендоскоп, — тут уж, знаете, в шапке сидеть как-то неловко. И поневоле приходится опростоволоситься. В прямом, конечно, смысле. А потом, бывает, — и в переносном.

Этот как раз пациент, который жаловался, шапку свою забыл. Прямо в кабинете, на табуретке, за кушеткой. Вышел, спохватился, вернулся — а там уж другого пациента фонендоскопом прослушивают. А пациент, между нами, — дама. И не просто дама, а этому нашему пациенту — ближайшая соседка. Тут, понятно, недоумение, скандал и прочие развлечения.

И все это, представьте, на ровном месте.

Конечно, может, и найдутся товарищи, одобряющие увеселительную деятельность подобных администраторов. Может, кому и по душе озорная путаница с вагонами и неразбериха с шапками.

Может, кто-нибудь и расхохочется, узнав, что поезд ушел на пять минут раньше времени. Я же лично предпочитаю, чтобы увеличили выпуск кинокомедий. Или, в крайнем случае, наловили бы в тайге побольше медведей и обучили их играть в хоккей.

ФЕХТОВАНИЕ НА ПРОТОКОЛАХ

Жених с мохнатыми ушами вызывает у девушек недоверие. Это печальный факт, но это факт. Если природа безжалостно наградила вас лакированной плешью или тем крупногабаритным носом, который на Украине зовут «бульбой», вам трудно рассчитывать на любовь с первого взгляда. Со второго, с третьего, с десятого — пожалуйста, а вот с первого — сомневаюсь. Даже если плешь — результат плодотворных раздумий, а «бульба» великолепно справляется со своими прямыми функциями, позволяя своему обладателю служить дегустатором на парфюмерной фабрике.

«Зачем вы, девочки, красивых любите?..»

Ах, не пойте и не спрашивайте — и так ясно зачем. Потому что у девушек имеются мечты. И в этих девичьих мечтах сам собою рисуется образ его. И даже не его, а Его! И ни разу не было случая, чтобы Он-из-Мечты рисовался лопоухим и пучеглазым, с руками-хворостинками и кривой редкозубой ухмылкой. Наоборот, Он всегда широкоплеч, Он всегда строен, и мужественный, двухдюймовый подбородок всегда при Нем.

Теперь представьте, что он вышел прямо из вашей мечты и вошел прямо в ваш дом. То есть вы встречались с ним не только в мечтах, а и на улице, но все както мельком… На лице у него ослепительная улыбка, в руках — по пол-литре, по обе стороны от него стоят двое, перевязанные вафельными полотенцами. И сразу становится до сладкого озноба ясным, что двое — это сваты, полотенца — это рушники, а он — это Он.

Итак, он стоит, а рядом, чуть покачиваясь, стоят сваты. Что прикажете предпринять бедной Вере Олищук? Впрочем, приказывать тут нельзя, можно лишь посоветовать. А советуют в таких случаях всегда одно: ни в коем случае не торопиться. Теория бракосочетательства велит, наступив на горло собственному чувству, выяснить нравственную, социальную и финансово-жилищную сущность претендента. Словом, убедиться, на чем именно бродит обольстительная улыбка — на лице или на обличье.

Знала ли Вера теорию? Наверняка, ибо никому в Карловке не удавалось избежать своей дозы лекций «О любви и браке». Но поскольку теоретически наступать на горло чувству куда легче, чем практически, Вера сказала:

— Что ж вы стоите? Сидайте, пожалуйста!

Это была ошибка…

Впрочем, ни за ужином, ни после него Николай Плешко ничего предосудительного себе не позволил, хотя ел с аппетитом. Ласков и сдержан был он и за завтраком, который оказался ничуть не хуже ужина. Обедали прекрасным борщом и полтавскими котлетами, потом ужинали пельменями, потом вареники с курятиной — опять на завтрак… И все эти дни Николай оставался образцом скромности. Хотя, повторяю, закусывал от души.

А потом Николай уехал. Он не мог не уехать, поскольку находился в Карловке в командировке — руководил бригадой, возводившей мачты для высоковольтных передач. Но попросил Веру, работавшую на почте, пока не увольняться, — чтобы она могла первой получить его телеграмму с приглашением приехать к нему навсегда.

Телеграмма так и не пришла. А по Карловке вскоре разнесся слух, что Никола?! передумал. То есть, точнее, и не думал вообще. Коллеги Николая в неофициальных беседах разъяснили причину его скороспелого жениховства. Дело в том, что общественное питание поставлено в Карловке на недостаточно высокий уровень. Угнетенный однообразием питания и прослышавший о том, что Вера на него заглядывается, смазливый молодой техник решил скрасить свое меню домашними яствами временной невесты.

Общественное питание надо улучшать — это бесспорно. Но независимо от этого красавчик Плешко вел себя сугубо безнравственно — это тоже не вызывает сомнений. Но и независимо от последнего Вере Олищук не следовало так опрометчиво давать согласие на брак — и это, пожалуй, бесспорнее всего.

Лодка любви села на мель неосмотрительности, — тут, всплакнув, можно было бы поставить точку. В крайнем случае многоточие, учитывая аппетит пронырливого жениха.

Однако нашлись люди, которые не успокоились, и завершившаяся было история неудачной любви обрела второе дыхание. Веру, отметим, в Карловке уважают. За честность, за доброту, за добросовестность. Ее горькое разочарование не оставило равнодушным никого. А тем более «треугольник» узла связи. Но вместо того чтобы утешить покинутую путем индивидуальной разъяснительной работы, почтовый «треугольник» рассвирепел:

— Наших обижают! Мы ему покажем!

Напрасно Вера умоляла не бередить рану, напрасно уверяла, что сама во всем виновата. «Треугольник» пылал жаждой мщения. Руководителям строительно-монтажного управления было адресовано гневное письмо с изложением событий и требованием примерно покарать коварного обольстителя. Ну и, конечно, к письму была приложена положительная производственная характеристика на тов. Олищук В. И.

Через месяц прибыл ответ. Вопрос, как водится, был заслушан и обсужден, однако… «Однако, учитывая заявление Плешко Н. С. о разлюблении им тов. Олищук В. И. в процессе знакомства, руководство СМУ решило ограничиться обсуждением». Ну и, конечно, к письму была присовокуплена положительная характеристика на техника Плешко Н. С.

— То есть как это — ограничиться!.. — возмутились защитники Веры. — Как борщ кушать, так «ты моя единственная»? А как жениться по-честному, так сразу разлюбление?!

И направили строителям новое письмо с требованием прислать комиссию и расследовать инцидент на месте.

Ох, какое это трудное, какое безнадежное дело — расследовать любовь! Даже в самой запутанной детективной истории есть хоть какие-то вещественные доказательства: следы сапог, запахи, структурный анализ окурка… Но где, скажите, отыщется собака-ищейка, способная разнюхать любовь с первого взгляда? Какой структурный анализ вскроет неискренность вечных слов «Я тебя люблю»? И можно ли считать вещественным доказательством следы сапог, запечатлевшиеся в душе?

Несмотря на эти очевидные трудности, комиссия, представьте себе, прибыла. Их было двое — почтенные люди, уважаемые производственники. Один постоянно выполнял норму на сто сорок процентов, другой и того больше — на двести с чем-то. Они приехали, чтобы раз и навсегда установить, что же произошло в командировке — любовь и разлюбление или разлюбление без любви? У них имелись на это соответствующие полномочия от СМУ. Был доставлен на место и Николай Плешко — для объективности.

— Значит, так… — давал показания Плешко. — Я, как сейчас помню, сначала полюбил. Дай, думаю, женюсь, раз такое дело. А потом чувствую: что-то мне не очень любится. Душа, значит, не лежит…

— Не лежит?! — возмущаются карловские. — Зачем же тогда вареники лопал? Не уверен — не объедай!

Но представители из СМУ репликами не смутились.

— Объективней, товарищи, объективней, — предостерегает тот, который выполняет на сто сорок процентов. — Семья — это ячейка общества.

— Не варениками едиными… — поддерживает тот, который на двести с чем-то. — И не пельменями едиными… И не пампушками едиными…

— Так что же еще вам нужно?

— Документы. Будут документы — женим, а нет — извините.

— Нет, не извиним! Вареник, конечно, не ребенок, но все равно опозорили дивчину…

— А если он заплатит за вареники?

— Деньги у нее у самой есть. Нехай женится!

— В двойном размере, а? Ну, вроде как штраф?

Почтовый треугольник заколебался. Во тьме беспросветности мелькнул лучик компромисса. Но поскольку Вера в этом торжище не участвовала, заседание решили продолжить на следующий день, в ее присутствии.