Командировка на дуэль - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Владимир Надеин (ч. 4)

А на следующий день Вера уехала. Насовсем. «Вера проявила слабость, — написали в редакцию ее рьяные должностные защитники. — Она испугалась встречи лицом к лицу с человеком, который ее оскорбил, и уехала неизвестно куда. Пошла прахом большая оргработа, в которой участвовал почти весь коллектив почты. Помогите нам установить новое местожительство Веры, и мы, безусловно, добьемся от руководителей СМУ положительного решения».

Я читал это письш) и чувствовал облегчение оттого, что «большая оргработа» пошла прахом. Но жгло душу нездоровое любопытство: что произошло бы, если бы все-таки удалось добиться от СМУ положительного решения? Ну, предположим, появилась бы на свет такая формулировка: «Обязать техника Плешко Н. С. в декадный срок возвратить тов. Олищук В. И. руку и сердце. Об исполнении доложить главному инженеру управления». Так, во-первых, не всякий главный инженер — инженер человеческих душ. А во-вторых, Вера наверняка откажется принять на свой баланс нечистую руку и коварное сердце.

«Обман должен быть наказан! Уверены, что редакция в этом нам поможет», — завершается письмо из Карловки.

Конечно, обман достоин кары. Но есть такие случаи, когда на дуэль вызвать можно, а на заседание месткома — нельзя. Когда защита оборачивается бесцеремонностью, а сочувствие — глумлением. Когда влепить пощечину благородно, а влепить строгача — незаконно.

Кстати, тамошний участковый уполномоченный, мудрый и старый старший лейтенант, еще в самом начале предложил:

— Бросьте свои протоколы! Надо отвести его в сторонку и дать разок по шеям. А я отвернусь. Сделаю вид, что ничего не заметил.

Уж не знаю, сколько стоило бы дать по шеям — раз, два или ни разу. Но в главном участковый прав.

105-я СТРАНИЦА ПРО ЛЮБОВЬ

Королева Шантэклера, о несравненная королева!.. Лишь в полдень, с опозданием, вывесили объявление, а к ночи, когда звезды обильно прокомпостировали аспидное южное небо, летний кинотеатр дома отдыха, вездесущей пылью и нетесаными досками забора напоминающий загон для молодняка крупного рогатого скота, был переполнен. Билетов продали втрое больше нормы, и казалось, все Кавказское побережье снесло сюда по двадцать копеек, чтобы на досуге порыдать над историей несчастной любви роскошной королевы, неоднократно и справедливо раскритикованной в печати за художественную неполноценность.

Дети до шестнадцати лет на сеанс, конечно, не допускались, поэтому на коленях у взрослых сидели взрослые же: знакомые, друзья, родственники. Остальные зрители, которым не досталось даже родственных коленей, толпились в проходах.

Перед началом сеанса у пятнистого экрана появился юный киномеханик и сурово произнес:

— Чтоб которые в проходах голову под луч не совали, а кто сунет — вырубаю кино! И тогда хоть просите, хоть не просите!..

И величественно удалился.

Королева пела песенки, ее возлюбленный готовился к своему художественно не оправданному самоубийству, бесчисленные мотыльки метались в проекционном луче, а я думал о Пете.

Петя — это юный киномеханик и по совместительству кассир. Вообще-то он славный и обходительный парень, хотя девятый класс дался ему с превеликим трудом. Но куда девается вся его обходительность, едва Петя приступает к служебным обязанностям? На публику он обычно покрикивает, грозит санкциями, ничуть не смущаясь тем, что в зале почти все старше его. Вот рядом со мною сидит пожилой слесарь, ударник труда, чуть дальше — майор, на коленях у которого примостился кандидат химических наук, его отец… И всем им безусый Петя без тени робости адресует свой ультиматум: «Кто сунется — вырубаю!..».

По всем небесным и земным законам ни слесарь, ни майор, никто вообще из сидящих в зале ничем перед Петей не провинился. Скорее, наоборот. Они приобретали билеты, не подозревая, что за отсутствие мест администрация в лице Пети никакой ответственности не несет. Они шли на полуторачасовое свидание с королевой, пребывая в наивном убеждении, что билет в кино гарантирует местечко на скамейке. А им, солидным, облеченным гражданам, предоставляют «места» в проходе, да еще грозят санкциями как каким-то «зайцам».

Но самое поразительное, что никто из зрителей не протестовал против столь надменного обращения с собою. В душе — может быть, не знаю, чужая душа вообще потемки. Однако вслух никто не возмущался. Потому что хорошо воспитаны? Или привыкли?..

А на экране текла чужая мишурно-красивая жизнь, дамы блистали туалетами, и улыбчивые официантки радушно встречали публику, подъезжавшую на лимузинах. Ну, сами но себе лимузины — ничего особенного, к тому же, по сравнению с «Москвичом-412», явно устаревших конструкций. А вот официантки!.. Я ловлю себя на мысли, что у нас в аналогичных заведениях тоже имеются официантки в роскошных белоснежных кокошниках и, ей-богу, в целом ничуть не менее симпатичные. Но почему-то их миловидные лики, обращенные ко мне, в лучшем случае, скучны и безразличны, а в худшем — отражают какую-то смутную антипатию, будто девушки знают за мною некий пусть давний, но тяжкий грех. И я с невольным самоуничижением начинаю улыбаться официантке, будто тоже помнюоевоем грехе, но этой просительной гримасой надеюсь отбелить пятно минувшего…

Может быть, только я испытываю подобное ощущение? Знаете, бывают физиономии, самой своей конструкцией вызывающие антипатию. Может, мне как раз и досталось от природы подобное обличье, излучающее флюиды враждебности?

Скажу честно: не то чтобы эта мысль меня утешила, но, во всяком случае, она затормозила бы перо, пишущее этот фельетон. Ибо взаимоотношения отдельно взятой личности со сферой обслуживания вряд ли стоит выносить на суд широкой общественности. Однако другие представители этой общественности — знакомые, сослуживцы, люди, чья внешность, уж поверьте взгляду со стороны, при всех индивидуальных особенностях не выходит за рамки общепринятого, — тоже признавались: порою, войдя в кафе или универмаг, они вдруг ловили на себе такой взгляд из-за прилавка, что возникало жгучее желание немедленно за что-то извиниться перед хозяевами и уйти.

Послушайте, как же это получилось? Почему из людей, чьему приходу радуются, мы как-то постепенно и незаметно превратились в людей, чьему уходу радуются? Простите за нескромность, но я сравниваю себя с тем нехорошим журналистом, который обманывал доверчивую королеву Шантэклера. Почему так приветливо встречали его в местах, как принято говорить, массового отдыха? Ладно, он прибарахлился получше меня, весь в индпошиве. Но зато я живу на трудовые доходы, не обманываю актрис и не якшаюсь со шпионами. Да и вообще, может быть, я такой же продавец, только из другого магазина?.. Неужели так уж трудно встретить меня улыбкой?..

Конечно, я об этих терзаниях официантке никогда не скажу, я вообще побаиваюсь официанток. И продавщиц обувных магазинов. Когда я прихожу в обувной магазин, я начинаю заискивающе улыбаться еще с порога. Чувствую, что улыбка никчемная, понимаю, что товарищу с такой подобострастной гримасой даже продавать ничего путного не захочется, а поделать ничего с собою не могу. У меня в общении с ними все время такое ощущение, будто я, бездельник, отрываю от работы занятого человека и это мне так просто с рук не сойдет.

Между прочим, я прекрасно помню, когда в последний раз испугался. Дело было летом, в субботу, и жара стояла, всем нам памятная. Зашел я в пивной бар. Ну, конечно, не сразу так прямо взял и зашел, так и зимою не бывает. Постоял, как водится, полчасика перед дверью, потом столько же в тамбуре, потом между столиками, а потом уж, понятно, и местечко освободилось. У окна.

А рядом гражданин один сел, с виду солидный. С портфелем. Сидим мы с ним десять минут, пятнадцать, полчаса уже сидим, а пива нам не несут. Все мимо да мимо. Мы уж ей: «Девушка!.. Голубушка!.. Товарищ официантка!..» А духотища такая, что хоть на улицу беги, да ведь столько выстояли — обидно.

Потеем. И вдруг с соседом будто тепловой удар: вскочил и кричит: «Требую жалобную книгу!» Он, наверное, думал, что они испугаются и принесут пива. Есть такой метод. Только пива ему не дали, но девушка все же подошла. Очень миловидная и очень сердитая. И говорит:

— Вы почему, гражданин, буяните? Напились?

— Как же я мог напиться, когда пива не несут? Потому и требую жалобную книгу.

— Пожалуйста, — говорит девушка, — будет вам жалобная книга. Только у нас такой порядок, что сначала нужно адрес свой указать.

— Укажу!

— И место работы!

— А мы вам на работу сообщим, что вы в бар пришли пьяным и буянили.

Тут, я вижу, у соседа настроение к книге совсем пропало. Пот по лицу катит, а лицо плаксивое.

— За что? — говорит. — Я больше не буду.

— Нет уж! — говорит сердитая девушка. — Теперь я вас простить не могу. Из принципа.

Гляжу, соседу совсем худо. Я и вступился. Сказал, что готов лично подтвердить: не пил, мол, товарищ, даже пива. А девушка на меня посмотрела пристально и говорит:

— А вы-то сами где работаете? Куда на вас писать от имени администрации, как на собутыльника?

Три месяца с тех пор минуло, а вот рассказываю, до сих пор в жар бросает. В самом деле, ну чем я докажу, что вел себя вполне прилично, пива попить не успел и даже жалобную книгу не требовал?

…А на экране между тем драма. Этот юноша, который любил королеву, проведал, что она, оказывается, из Шантэклера, и теперь горюет. Скоро топиться пойдет. Дескать, певица ему не пара. Такое у него превратное представление о человеческом равноправии… Кандидат химических наук не выдержал, слез с колен сына-майора и ушел…

А я между тем думаю о равноправии. Это ж каким надо быть остолопом, чтобы топиться из-за того, что твоя любимая работает в системе общественного питания или, скажем, розничной торговли! Я даже мысленно не могу представить себе подобного у нас, да еще теперь, когда бурно растущая сфера услуг и торговля стали воистину молодежными отраслями народного хозяйства. Вспоминаю, сколько славных парней толпится вечером по соседству, у галантерейного магазина, ожидая после работы подруг. Нет уж, голубчик из Шантэклера, бреди в одиночку своей последней тропой к волнам, нашим ребятам с тобою не по пути!

Впрочем, вряд ли есть резон слишком азартно доказывать, что социальное положение нашей певицы, официантки или продавщицы телевизоров отнюдь не является препятствием к счастливой любви. Тут все предельно ясно, сто четыре страницы про любовь уже написаны, и я вижу свою задачу только в том, чтобы заполнить страницу сто пятую.

Эта страница тоже про любовь, но особого рода. Эта страница про любовь к своей профессии и любовь к людям. Или, точнее, о том профессионализме, высот которого трудно достичь без любви к людям.

Недавно мне довелось присутствовать на дружеской встрече с коллективом одного универмага. Прекрасные юноши и девушки, красивые, воспитанные и приветливые. Но одна из них сказала:

— Я лично ничего не имею против улыбок, которых от нас требуют. Но надо учесть, что сейчас, при самообслуживании, улыбаться стало труднее. Смотреть надо в оба. И вообще, если уж улыбаться, то друг другу, на основе взаимности.

Да, что может быть лучше взаимности! Покупатель и продавец, будьте взаимно вежливы! Четыре улыбки заменяют стакан пастеризованного молока!

Все так. Но если обоюдная любезность желанна, то обоюдные жалобы как-то идут вразрез с идеальными представлениями о сервисе. И вряд ли дело улучшится, если наряду с обычными жалобными книгами в ателье и буфетах будут заведены жалобные книги на клиентов. Ибо, когда я улыбаюсь продавщице, — это вежливость, любезность, приветливость, а когда она улыбается мне — это тоже вежливость, тоже любезность, тоже приветливость, но плюс служебный долг.

Радушная улыбка… Угодливая осклабленность… Усмешка превосходства… Презрительная ухмылка… Официальная улыбка… Вряд ли редакция позволит мне изводить дефицитную бумагу на изображение мимической гаммы лица, губ и глаз, показывающей расположение и злобу, удовольствие и разочарование, приподнятость и равнодушие. Но может ли обычная девушка, вчерашняя школьница, не только не актриса, но, возможно, потерпевшая сокрушительную неудачу на приемных экзаменах во ВГИК, — под силу ли ей избрать из множества вариантов ту единственную улыбку, которая отражает привет и радушие? Не слишком ли многого требуем мы от простого, так сказать, смертного? Тем более что, будем откровенны, далеко не все покупатели и клиенты являют собою идеал собеседника, эталон душевной устойчивости.

Я видел, как изводил молодого симпатичного официанта некий занудливый старикашка.

— Уберите скатерть, она несвежая!

— Одну минутку, — с любезнейшей улыбкой отвечал официант, смахнув со стола белоснежную скатерть и мгновенно постелив другую, впрочем, такую же идеально накрахмаленную.

— А суп? Это разве суп? Это черт знает что! Надо было сразу предупредить, что у вас бульон мутный, как помои!

— Простите, но, по-моему, бульон прозрачный как стеклышко.

— Плевать я хотел на ваше стеклышко!

— Одну минутку, сейчас заменю.

Старичок подозрительно поковырялся в горчице, уронив изрядный ком ее на скатерть. При этом он не только не извинился, но даже запричитал визгливо:

— Горчицу не умеют заварить как следует, а еще ресторан называется! Безобразие! — И в гневе разбил бокал.

Ни слова упрека не вырвалось из растянутых любезной гримасой губ молодого официанта. И не успел я мысленно восхититься его потрясающим самообладанием, как на столе уже была новая скатерть, новая горчица, новый бокал и новый суп.

Уж не знаю, чем не угодила привередливому старцу прекрасно зажаренная рыба, которую он, ухватив сморщенными пальцами за хвост, чуть ли не тыкал в лицо невозмутимо приветливому парню. Я этого уже не слышал. Весь дрожа от возмущения, я направился к унижаемому и оскорбляемому работнику общепита, чтобы предложить свои услуги для усмирения клиента.

— Ни в коем случае! — испуганно остановил меня официант, — Это наш председатель квалификационной комиссии. Вот если бы не он, а вы разбили бокал, — тут он посмотрел на меня со странной мечтательностью, — я бы показал, как умею улыбаться…

Да, мне бы он, вероятно, улыбнулся не так. Но меня в данном случае заинтересовало другое. Я вдруг предельно четко осознал: большинство тех, молодых работников сферы обслуживания, которые порою облучают клиентов угрюмыми взглядами, прекрасно ведают, что такое хорошо и что такое плохо. Просто экзамен на квалификацию они сдают не каждый день, а раз в несколько лет, а потому далеко не в каждом клиенте видят председателя или, на худой конец, члена комиссии. Все остальные, так сказать, равноправны, они «такие же, как и мы», и улыбаться им можно разве что на основе взаимности. Иначе: «Что я им, холуй!»

Ох уж эта основа взаимности! Хотя мы с вами твердо решили, что ни за что не пойдем топиться, полюбив работницу кафе, все же с подобным «равноправием» следует разобраться.

С тех пор как человечество пришло к выводу, что одному и тому же индивидууму нецелесообразно быть одновременно и академиком, и плотником, и швецом, и жнецом, и на дуде игрецом, словом, с тех пор как всеобщее разделение труда стало свершившимся фактом, основа взаимности далеко ушла от примитивного обмена чем угодно: санями, валенками, самолетами или улыбками. Другими словами, полного, тютелька в тютельку, равноправия в процессе производства нет и быть не может. Я дремлю под гул моторов, а в это время пилот самолета неотрывно следит за приборами. Я читаю газету, шевеля пальцами в безразмерном носке, а сапожник спешно и качественно вгоняет гвозди в мою прохудившуюся подошву. Вы сейчас сладко спите, а я пишу этот фельетон… И так во всем!

Давно и неопровержимо установлена четкая взаимосвязь между ростом товарооборота и качеством товаров. Но, вероятно, если бы мы обратились к экономистам и социологам, они сумели бы показать не менее четкую, в цифрах выраженную взаимосвязь между ростом товарооборота и качеством улыбок, между выполнением торговых планов и любезностью продавцов, официантов, работников бытового обслуживания. Сегодня все больше товаров навсегда лишаются надоевшего определения «дефицитный», и соответственно особенно заметным и нетерпимым становится дефицит профессионального мастерства, профессиональной четкости и профессиональной культуры.

Впрочем, профессиональная культура вряд ли возможна без культуры общей. Я в этом лишний раз убедился, когда свидание с королевой Шантэклера подошло к концу и в зале вспыхнул свет. У выхода я встретил Петю и сказал:

— Напрасно ты так грубо разговаривал с людьми. Вот напишут об этом, и тебе еще попадет.

— Пускай только попробуют! Они бездельники, а я работаю! За кого поверят — за меня или за них?

— Петя, ну разве так можно говорить о людях? И кроме того: не «за кого поверят», а «кому»!

Петя подумал и признал ошибку:

— Так у меня ж по русскому переэкзаменовка…

МИР УДАЧИ

Все совершенствуется: в телевизорах поселилась радуга, чай в поездах крепчает, орлята учатся летать. И зажим критики, исходящей снизу, тоже не стоит на месте. Теперь не встретить уже такого начальника, который в перерыве собрания вызывал бы к себе в кабинет нижестоящего критика и вопил бы, брызжа слюною и круша полумягкий инвентарь: «Закопаю! Растопчу! Со свету сживу в двадцать четыре часа и с лишением жилплощади!»

Нет, теперь вам не увидеть такого — повымерли. А если вдруг ненароком повстречаетесь, знайте: это не настоящий зажимщик. Это пережиток, редкостный экспонат, дедушка отечественного волюнтаризма. А что данный дедушка слишком громко вопит, так ведь шепотом лебединую песню петь неинтересно.

Все это, понятно, не означает, что с голым администрированием совсем уж покончено — просто нынче оно не такое уж голое. Чаще всего оно до бровей запахнуто в маскировочный халат невозмутимой объективности. Сегодняшний зажимщик не суетится, не порет горячку и вообще всячески избегает внешних эффектов. Он подкарауливает миг удачи, как умудренная жизненным опытом кошка ждет притаившуюся мышь: благодушно прижмурившись и даже чуть отвернувшись в сторону. Потом внезапный прыжок, короткий писк, и вот уже автор критических замечаний, растерянно улыбаясь и не до конца еще понимая, как это все случилось и в какие именно вечера, несет заявление: «Прошу по собственному…» И объясняет потом причину ухода своим друзьям и знакомым: «А-а, надоело!..»

Но это не ему надоело. Это он надоел.

Да и как же мог не надоесть, скажем, машинист тепловоза Белан директору шиферного завода Гончаренко? Кто выступал на собрании заводского актива с острой критикой администрации? Кто сообщил областному комитету народного контроля о приписках, перерасходе сырья, покровительстве явно не заслуживавшим доверия гражданам? Он, Белан! Кого благодарила прибывшая комиссия, когда факты подтвердились? Его, Белана! Кому исключительно обязан директор сгущавшейся над ним, но, к счастью, не разразившейся грозой? Да все ему же, Белану!

Ну так что, прикажете разбивать в щепу полированные столы? Бессильно скрежетать зубами, укрывшись в тени президиумного графина?

Директор отверг и то, и другое. Ну и молодец, и умница. Потому что всего, чего хочешь, можно дождаться, было бы здоровье.

А тут как раз и случай подоспел: пришли к директору утверждать список тех, кого поощряют бесплатной туристской путевкой по республикам Средней Азии. Глянул он в список, и аж сердце зашлось: первою строкою в списке — Белан.

Вычеркнуть? Да, конечно, вычеркнуть! Толстовцы мы, что ли?

Правда, будь это тот самый Белан, в вычеркивании его содержалось бы не много удовольствия. Прежде всего, могли бы укорить местью за критику и голым администрированием, а Владимир Михайлович терпеть не мог этих формулировок. Затем, если говорить по душам, до души машиниста этим не достанешь, он и без экскурсий знает о директорской к нему неприязни.

Но в том-то и прелесть, что это был не тот Белан. Или, точнее, не та Белан. Или, еще точнее, не совсем та Белан. Это Галя Белан, девятиклассница, дочь машиниста. А вот сам машинист — это уж точно, это уж тот.

Благоразумно придержав свой решительный карандаш, директор решил нанести неотразимый удар, но, понятно, чужими руками. Чьими именно? Ну, хотя бы милыми ручками вот этой учительницы Пеньковой, которая пришла для согласования списка.

— Так-так, — приступил к операции директор. — Это вы очень правильно сделали, что пришли посоветоваться.

— Конечно, Владимир Михайлович, — поспешила согласиться Пенькова.

При этом и учительница, и сам директор прекрасно понимали, что решительно ничего правильного тут нет и зря явилась учительница к директору для согласования списка. И впрямь: профсоюзный комитет шиферного завода приобрел путевки для подшефной школы, выставив перед педагогами лишь два условия: во-первых, чтобы путевки достались лучшим ученикам, а во-вторых, чтобы родители этих учеников работали на заводе. А коль скоро место работы родителей не вызывало сомнений, то к чему директорская виза? Школа и только школа могла решить, кто из ребят худший, кто лучший, кому ехать и кому оставаться.

Да она уже решила сама: до отъезда оставался один день, и счастливые мамы счастливых детишек собирали чемоданы. Вышестоящий просмотр экскурсантов казался пустой формальностью.

Но тут-то у Владимира Михайловича и прорезался повышенный интерес к профсоюзному мероприятию:

— Так-так… Начнем с самого начала: Белан. Как у нее с выполнением… Я имею в виду: уроки готовит регулярно?

— Регулярно, — ответила учительница.

— Это хорошо. А в смысле общественной активности?

— Пример для класса.

— Совсем удовлетворительно. И давно она у вас такая передовая?

— Давно.

— Ай, молодец! — радостно воскликнул директор, как будто все это было для него внове, будто его дочь не училась с дочерью машиниста в одном классе. И тут же сердобольно вздохнул: — Эх-хе! Жалко девочку, не повезло ей с отцом. Лодырь, пьяница, бракодел, склочник, анонимщик и тэ дэ и тэ пэ. Как говорится, дети, будьте осторожны в выборе родителей. В общем, придется нашей отличнице посидеть дома. Правильно я говорю?

— Правильно, Владимир Михайлович, — поспешила согласиться учительница. — Но, может быть, всетаки?..

— Что — все-таки? — с грозной любезностью прервал Владимир Михайлович.

Конечно, и директор, и учительница прекрасно сознавали, что решительно ничего правильного в отстранении девочки от экскурсии не было, совсем даже наоборот. Ну, во-первых, Белана никак нельзя было счесть ни лодырем, ни пьяницей, ни бракоделом, ни и т. д., ни и т. п. Впрочем, Пенькова могла об этом и не знать — в отличие, понятно, от самого Владимира Михайловича. Но, во-вторых, будь даже директорская характеристика машиниста безукоризненно справедливой, будь он еще гаже и омерзительнее, при чем тут, скажите на милость, его дочь? Нет, даже не так: тем более важно было бы поощрить прилежную ученицу, рвущуюся сквозь тернии к звездам.

— Так что — все-таки? — еще тише и еще грознее переспросил директор.

— Нет, ничего, — уклонилась Пенькова от опасной дискуссии.

У нее ведь, у учительницы, тоже собран уже был чемодан. А тот, кто вычеркивает из списка дочь строптивого рабочего, вряд ли постесняется вычеркнуть заодно и строптивую руководительницу экскурсии. Да и многие ли в городке осмелились бы ссориться с всевластным Гончаренко? Это большому директору в большом городе надобно сверяться с законом до мелочей — маленькому директору в маленьком поселке оно куда вольготнее.

— Итак, Белан отстраняется в согласии с педагогической общественностью, — благоразумно уточнил Владимир Михайлович и велел немедленно вызвать машиниста.

Ибо особой поучительностью и душевной сладостью наполнено было вычеркивание дочери на глазах у отца: на, мол, смотри, к чему приводит дурное твое поведение! Из-за тебя бедная девочка не едет в заслуженную экскурсию, из-за тебя одного!

— Я буду на вас жаловаться, — предупредил машинист.

— Это пожалуйста, — охотно согласился директор, едва сдерживая ликование, — Это ты умеешь.

А ликовал Владимир Михайлович оттого, что не был он ни музейным экспонатом, ни дедушкой волюнтаризма, но зажимщиком утонченным, новейшего образца. Заранее выяснив, что и в минувшем году Галя Белан поощрялась экскурсией в Прибалтику, он повелел учительнице именно это обстоятельство назвать причиной внезапного отстранения. О, разумеется, из сугубо гуманных, человеколюбивых побуждений! Чтобы не травмировать, сами понимаете, душу ребенка.

В этих пикантных условиях педагогический коллектив подшефной школы блистательно проявил полнейшую растерянность. Он заметался, как трамвайный «заяц», к которому с обеих сторон приближаются строгие ревизоры. Сначала во всеуслышание, при классе, объявили внезапное отстранение тем, что ее отец «недостоин». Потом вспомнили об уговоре с директором и перелицевали причину: хорошего, мол, понемножку, побывала в минувшем году в Прибалтике — хватит. (Мда, но ведь то было поощрение за восьмой класс, а нынче — за девятый. К тому же другие, многие другие ученики и в Прибалтику ездили, и нынче едут.) И тогда вернулись к прежней мотивировке: мы, мол, тут ни при чем, это завод возражает…

Слабое перо мое отказывается живописать кошмарную семейную сцену, и я предлагаю читателям самим вообразить слезы дочери, объяснение отца («Не плачь, ты тут ни при чем!»), робкие вопросы («А ты, папка, пьяница, да?»). Сообщу лишь финал: схватив лист бумаги, машинист начал писать заявление, бормоча про себя: «А-а, надоело!..»

Что и требовалось доказать.

Впрочем, тут вмешалась мама Белан, вернувшая главу семейства к реальности: уволиться легко, а куда потом? Не лучше ли все-таки обратиться повыше, например в центральную газету? Ведь не бросят же, не оставят без внимания такой вопиющий зажим критики?

Нет, не оставили, не бросили. Но директор в ответ изумленно вздел брови:

— Помилуйте, какой зажим критики? Ну, каков клеветник! Галя хорошая девочка, но отстранили ее педагоги. А я только согласился.

— Мы? — изумился директор школы Петр Трофимович Филиппов, — А нам что, с какой бы стати обижать хорошую ученицу? Кто платил, тот и вычеркнул. А мы только согласились.

Согласитесь и вы, читатели, что сегодняшний зажимщик критики — не чета своему предшественнику. Прежний, он только и умел стулья ломать, дубина. А этот и сам из себя интеллигентный, и не без внимания наблюдает, как орлята учатся летать.

СКРИП ИЗВИЛИН

Посреди заводского двора возлежал моток спутанной проволоки.

Одного взгляда на громадный проволочный клуб было достаточно, чтобы невольно зародилась мысль о пионерах или иных поборниках экономии и бережливости. Но за долгие годы к ржавому мотку как-то притерпелись, привыкли, он стал казаться естественной и неотторжимой деталью внутризаводского пейзажа. И лишь после того как приехавший из главка товарищ, указав на проволоку, строго спросил: «А это у вас что?», директор вызвал к себе заведующего складским хозяйством и приказал немедленно навести порядок. Немедленно!..

— Слушаюсь! — ответил тот, а потом спросил: — А привлечь к распутыванию — кого?

— Кого хочешь! Даю тебе все полномочия. Но, сам понимаешь, без ущерба для плана.

Полномочный завхоз отправился по цехам, выглядывая, кого бы привлечь без ущерба. Но все в цехах трудились в поте лица, всюду царил напряженный конвейерный ритм, и постепенно, из цеха в цех, из отдела в отдел, завхоз прибрел в конструкторское бюро.

— Вот вы здесь покуриваете себе, ребята, — укоризненно сказал он, — а во дворе работа стоит. Пошли!..

«Человек сидит за пишущей машинкой, курит запоем, сдувает пылинки с клавиш, откусывает яблоко и вспоминает Шиллера, тупо глядит на нетронутый лист бумаги, потом на часы, счищает с литеры «а» краску, закуривает очередную сигарету — и все это называется работой.

Он подкарауливает мысль.

Мысль выглянула из-за угла, немножко помедлила, но в конце концов подобралась поближе».

Так, чуть иронично, но вполне правдиво, описывает немецкий писатель Герман Кант обстановку, в которой проистекает мыслительный процесс.

Завхоз явился в заводское КБ как раз в тот момент, когда искомая конструкторами мысль вот-вот должна была выглянуть из-за угла. То есть это была еще даже не мысль, а некий призрак ее, догадка, неуловимое и ничем не доказуемое предчувствие приближающегося решения.

— Сейчас не можем, — ответили конструкторы, — У нас работа: бьемся над плановым узлом.

Завхоз рассмеялся. Его ошеломило наглое бесстыдство этого заявления. Он только что ходил по цехам и воочию наблюдал настоящую работу, настоящую битву за план. А тут — ничего! Тишина и табачный дым. Тут был если не ресторан, то уж во всяком случае кафе. Бутылка кефира белела на подоконнике, и кто-то в углу, за кульманом, насвистывал цыганщину…

— А я говорю — пошли! — сурово повелел завхоз. — У меня приказ директора!.. Артисты…

Приходилось ли вам придумывать, дорогой читатель? Я имею в виду не отговорку перед начальством по случаю опоздания на работу, а нечто такое, что можно назвать пусть маленьким, но открытием, духовной ценностью. Тогда вам ведомо то сумеречное состояние души, когда «не получается», «не вытанцовывается», «не клеится», когда человек сомневается во всем, но прежде всего — в себе. Возникает жгучее желание как минимум бросить все к чертям и как максимум — отложить на послезавтра. И только ощущение необходимости, сознание того, что от тебя ждут результатов, ждут не когда-нибудь потом, а как можно быстрее, заставляет вновь и вновь изнурять кору полушарий.

Но вдруг является завхоз с особыми полномочиями. Но вдруг оказывается, что возня с узлом ржавой проволоки срочнее и необходимее технического узла. Ваше собственное сомнение, прежде гонимое, теперь злорадно хихикает над нами: что, съел? И подкрадывается желание как максимум отпроситься с работы и как минимум поболтать о футболе…

Злополучная проволока была распутана. Может быть, за счет технической проблемы, которую в тот день распутать так и не удалось.

Я пишу «может быть», потому что иначе я должен прямо обвинить наивного завхоза в нанесении производству крупного ущерба. Но где доказательства? Распутанная проволока имеет вполне определенную материальную ценность, и в этом смысле день у конструкторов не сгинул понапрасну. Ну а если бы завхоз оставил их в покое? Если бы они выкурили еще по десятку сигарет и так ничего и не придумали? Ведь никто не осмелится дать гарантию, что даже самое напряженное думанье уже сегодня увенчается придуманьем. Так не прав ли, в конце концов, именно хозяйственник, который предпочел синицу в руках журавлю в небе?

Очень легко и просто подсчитать, сколько стоят изржавевшие метизы, невыкопанная картошка или прокисший суп. Но скажите, где тот арифмометр, на котором подсчитываются убытки от улизнувшей мысли?

Собственно, проблема относительной ценности синицы в руках и журавля в небе всегда была в достаточной мере спорной. Но сейчас, в эпоху научно-технической революции, над головою удоболовимой синички погас привычный ореол мудрости, ибо самые ценные, решающие открытия — это, как правило, итог дерзкой ориентации на поднебесного журавля.

Все это слишком общепризнанно, чтобы тратить время на доказательства. Однако тонкость состоит в том, что уважение к плодотворной мысли начинается с уважения к самому процессу мышления, с понимания специфики творчества.

Вы слышите визг пилы или скрип уключин — и знаете, что пилят дрова или плывет, качаясь, лодочка. Но кому дано услышать скрип и визг напряженно работающего мозга? Наверное, больше всего смущает иных ретивых завхозов как раз то, что ни один вид деятельности внешне так не походит на безделье, как умственная. В самом деле, даже ночной сторож обязан по уставу шагать вдоль охраняемого объекта. А что делает напряженно размышляющий человек? «Закуривает очередую сигарету?»

Впрочем, вряд ли Курчатову, Королеву, Арцимовичу все это казалось объективными трудностями — только объективными обстоятельствами. Глубоко творческие натуры, они не нуждались в специальных приборах, чтобы отличить насвистывающего творца от насвистывающего лодыря с рейсфедером в руке. Им и в голову не пришло бы упрекать инженера за то, что он «тупо глядит на нетронутый лист бумаги». В ведущих инженерных содружествах страны иное отношение к мыслящему просто немыслимо.

Однако наряду с конструкторами спутников, лазеров и блюмингов есть немало таких, кто посвятил свои силы и знания кастрюлям-скороваркам, детским коляскам и баллончикам для газовых зажигалок. И почему-то именно те, кто создает обиходные изделия, чаще всего страдают от завхозовской ретивости. То их бросают на покраску забора. То в полном составе командируют на уборку территории. То велят срочно размотать клубок проволоки, как об этом пишет в редакцию инженер Семипалатинского производственного кожмехобъединения В. А. Попов.

Не это ли одна из причин, что наше кожсырье- хуже наших лазеров?..

МАЛО ДАЛИ!

Фельетон в пяти письмах по поводу и без повода

Письмо первое

Дорогой товарищ В. Надеин (извините, не знаю, как вас по имени, а также по отчеству, о чем очень сожалею!).

Прочитал я ваш прекрасный фельетон «Вот такие пироги», в котором вы с несравненным талантом бичуете и пригвождаете к позорному столбу злостных бюрократов, которые отстают с внедрением новых галстуков, которые нужны народу. Я, правда, лично галстуков не пользую, здоровье не позволяет. Я больше интересуюсь насчет пива, где каждый день также вижу безобразия, достойные принципиального пера классика сатиры М. В. Гоголя, а может, даже ОБХСС. Поэтому приезжайте! Палатка наша находится у рынка за углом, пиво с утра там свежее, а очередь вам я займу. А можете, если командировки не дадут, и не приезжать, тут у нас такие преступления с неотстоем пены, что чего хошь распиши — все равно мало будет. А зовут ее, чтоб вы знали, Клавдия, фамилии не знаю, но когда будете писать сатирический фельетон, то непременно потребуйте, чтобы ей дали лет пять, не меньше. Хотя давать больше тоже не стоит, потому что работает она недавно, пиво пока не разбавляет и недолива тоже не совершает — боится. Так лучше бы ее посадить, пока еще не испортилась окончательно.

Теперь, когда я высказал вам заслуженное восхищение перед вашим разящим талантом, хочу откровенно высказать отдельные мелкие и несущественные замечания, которые имеют большое общественное звучание вокруг нашей палатки. Обратите, пожалуйста, внимание, какими нехорошими словами вы озаглавили свой замечательный фельетон. Вместо того чтобы потребовать сурового наказания нарушителей норм и принципов удовлетворения потребностей в галстуках, вы проявили, извините за правду, сплошной волюнтаризм. Вы перенесли испепеляющий огонь своего таланта с конкретных материально ответственных лиц на ни в чем не повинные хлебобулочные изделия. Нехорошо, дорогой товарищ Надеин! Ведь сатира — это что? Настоящая сатира, это когда всем невзирая на лица дают по мозгам. Настоящий сатирик никогда не будет прятаться в кусты, а прямо потребует осуждения бюрократов, оставивших наш великий народ-труженик без галстуков, на семь лет строгой изоляции по статье 129 УК РСФСР, часть вторая. Иначе фельетон получается беззубый.

Уверен, что в ближайших номерах вы исправите допущенную оплошку и опубликуете мое опровержение. Не стоит благодарить меня за критику — это мой долг по воспитанию подрастающего и всякого другого поколения. Не в моих правилах жить по принципу «Моя хата с краю…»

Гонорар когда будете высылать, то обязательно напишите «В собственные руки», чтобы я имел фактические основания от собственной супруги, которая имеет отдельные пережитки прошлого в разрезе моей зарплаты.

К сему Жмулькин Ф.

Письмо второе

Фельетонисту тов. Надеину В.!

Когда простой рядовой читатель, наткнувшись с вашей стороны на черствость и непонимание, то как это прикажете понимать, а? Тем более чтоб вы знали: я состою в переписке заказными письмами с газетой «Молодой фитилек», с журналами «Млечный путь» и «За рублем», однако от них ничего плохого, кроме хорошего, не отмечал. За два года не было случая, чтобы ответственные литературные сотрудники не благодарили меня за выраженное мнение и не обещали учесть мои справедливые замечания в своей дальнейшей работе. И никто из них не делал намеков, будто я вроде бы шуток не понимаю, хотя там товарищи не глупее вашего.

Да я не желаю понимать ваших шуточек! Я спрашиваю прямо: где галстук ч? Где? Нету? Вот то-то и оно! Тут не шутить надо, а бить по рукам, чтобы ребра трещали. Судить надо, а не шутить!

Теперь скажу о деле. Вы пишете, что читатели имеют право одобрять или критиковать решения суда, но определять меру наказания имеет право только суд. Здрасьте, откуда такие новости? А мы все тогда для чего? Для мебели?

Тогда для чего, скажите на милость, отпечатаны в типографиях и выпущены в широкую продажу полезные книги под названием «Уголовный кодекс»? Не знаете? Так я вам скажу. Для того специально, чтобы мы все как один помогали судам давать сроки. Потому что в разрезе сроков у нас наблюдаются отдельные вопиющие безобразия, а также, извините за резкость, упущения.

За примерами, как говорится, недалеко ходить. Директора галстучной фабрики Лошаденко, про которого ваш фельетон был, не посадили, даже не арестовали, а всего лишь сняли с работы. И ваша редакция сообщила об этом на весь мир, да еще под бесстыдным заголовком «Меры приняты». Тьфу, да разве ж это меры? Разве хуже было бы для широкой общественности, если бы Лошаденке впаяли пять, а еще лучше десять лет строгой изоляции? Вот это, я понимаю, меры, тут уж ничего, кроме спасиба, не скажешь. Теперь же этот ваш Лошаденко месяца три походит без работы, а потом все равно куда-нибудь устроится, потому что — без судимости. А три месяца — это что? Это, если говорить принципиально, один профсоюзный отпуск и два за свой счет. Потом еще удивляемся, откуда берутся недоливы. Кто же станет доливать при таком либерализме? Вот если бы Клавка знала, что ее за одну кружку пива на веки вечные упекут, куда Макар телят не гонял, она бы не только пену сдувала — свои еще приплачивала. Что в свою очередь обеспечивало бы рост благосостояния ценителей отечественного, а также зарубежного пива.

Обращаю внимание редакции, что гонорара за свое первое письмо я еще не получил, что для кое-кого будет чревато.

К сему Филипп Жмулькин.

Письмо третье

Гр-ну Надеину, который подвизается!

Слишком много ты о себе возомнил, вот что я тебе скажу. Еще по тому фельетону я сразу раскусил, что никакая это не критика, а сплошное выгораживание преступника-рецидивиста Лошаденки, только связываться не хотелось. Сколько галстуков он тебе дал, что ты его от решетки спасаешь?

И нечего передо мною оправдываться, что действия Лошаденки не подпадают под статью. Было бы желание — статья найдется! Миндальничаете вы все слишком много, а от такого миндализма и происходят недоливы, и кружек не хватает, и молодежь танцует, чего ей танцевать не положено. У нас в подъезде тоже один такой проживает, по вечерам, как преступник, с гитарой ходит. Может, и его, скажете, сажать не надо? Сегодня у него гитара, а завтра, глядишь, камнем по башке огреет или газету с ящика сопрет. Зачем же ждать, пока вырастет? Он выросши и уехать может — ищи тогда его по всей стране всесоюзным розыском, вроде как Клавку, которую вовремя не прихватили, а она раз — и в декрет ушла. Я же вам сигнал своевременно подал — вы-то, законники, и проворонили.

А какие упреки содержались в твоем так называемом «Ответе», — я их отвергаю. И нечего мне под нос «Уголовный кодекс» тыкать. Пускай Клавку и нельзя по статье 129, которая, как в «ответе» сказано, не про хищения, а про неоказание капитаном помощи на море, — мне все равно! Срок я назвал, это главное. И никто меня не обвинит, что я за общее дело не болею, потому что борюсь с безобразиями изо всех сил и сроков никому не жалею.

А фельетончиков ты, Надеин, больше не пиши, брось! Не Гоголь ты, не Райкин, а самый настоящий, извиняюсь, адвокат, если чего-нибудь не хуже.

В случае ненапечатывания моего опровержения вынужден буду обратиться выше, вплоть до «Союзпечати».

К сему Филипп С. Жмулькин.

Письмо четвертое

В местком редакции

Уважаемый товарищ председатель местного комитета!

В вверенной Вам редакции ошивается некий Надеин, пописывающий с целью выгораживания фельетоны о лицах, недостойных даже общественного порицания. Вместо того чтобы ответить мне, представителю широких масс, по существу поставленного вопроса, он категорически отказывается выполнить свой долг по вынесению суровых, но справедливых приговоров с лишением свободы. Он малодушно отделывается шуточками, прячется за спину суда и живет по принципу «Моя хата с краю», к чему пытается склонить и меня.

Между тем из таких популярных и любимых изданий, как газета «Молодой фитилек», журналы «Млечный путь» и «За рублем», мне никогда не советовали «умерить пыл», неизменно давая конкретные ответы следующего содержания:

«Уважаемый товарищ Жмулькин! Благодарим Вас за ценные замечания, которые постараемся использовать в дальнейшей работе».

Видите — люди стараются, а не отделываются разговорчиками о законности, статьях и прочей чепухой.

Прошу и требую внимательно присмотреться к личности Надеина В., для чего объявить ему строгое внушение.

Жмулькин Ф. С., читатель с 1968 года.

Письмо пятое

Уважаемый товарищ Жмулькин!

Благодарим вас за ценные замечания, которые постараемся использовать в дальнейшей работе.

Копии писем сколол скрепкой и внимательно вычитал после набора

В. Надеин.

КОМАНДИРОВКА НА ДУЭЛЬ

До свидания, товарищи! Или, уточняю, — прощайте! Там, на безлюдной опушке, меня ждет мужчина с тяжелой и острой шпагой в руке. Это Г. Кустоусов, управляющий выходной базой Рособувьторга, расположенной в Кировской области. Взгляд управляющего будет холоден и непримирим. Голосом звучным и гневным он восклицает:

— Я приехал в командировку для последнего предупреждения. Откажитесь!

— Нет, — отвечу я, превозмогая страх. — У меня документы.

— Ах, так?! Тогда защищайтесь!

И сталь ударится о сталь… А потом надо мною, поверженным и бездыханным, управляющий мстительно произнесет:

— Я бы многое простил ему (то есть мне. — Авт.) Будь он моим потребителем — я простил бы ему несвоевременную оплату отгруженной продукции! Будь поставщиком — я закрыл бы глаза на эпизодический срыв поставок! И даже критическое выступление персонально в мой адрес на общем собрании не зажгло бы столь жарко пламени моего гнева. Ко он посмел публично посягнуть на святая святых делового человека — на мою деловую репутацию! И планета сразу стала тесной для двоих. И кто-то один должен был уйти…

Что ж, даже уходя от вас, дорогие читатели, я должен признать: да, управляющий прав. Я действительно посягнул на его деловую репутацию. Или, точнее, сейчас приступаю к посяганию. На ваших глазах.

Итак, в городе Кропоткине Краснодарского края проживает один видный из себя мужчина, по профессии шофер, а фамилия его — Жиреев. Такая деликатная подробность: сапоги он носит — размер 47, полнота 8. И еще одна подробность, хотя уже и не столь деликатная: сапог размер 47, полнота 8 в кропоткинских магазинах нет.

И вот, воспользовавшись законной привилегией нестандартных потребителей, шофер сделал запрос в Кропоткинский торг на две пары таких сапог, а торг переадресовал просьбу дальше — на выходную базу Рособувьторга.

Случилось это дело в январе.

Ну, а дальше все происходит банально: зима кончается, весна миновала, лето уже, а сапог, как вы догадываетесь, нет, на телеграммы и письма база не откликается, и все это, сказать правду, скучновато описывать: мало ли у нас еще не отвечают на разные запросы и просьбы? Прошел даже слух, что фельетонов об этом сочинять впредь не будут, а будут просто отсылать читателя к предыдущим публикациям на эту тему: так сказать, регенерация острот и каламбуров в замкнутом цикле.

— Полгода — это обычно достаточный срок молчания, чтобы самая настырная организация поняла тщетность своих усилий и угомонилась. Но вы ведь знаете, как трудно обрести душевное равновесие в тесной обуви! Старые сапоги давили шоферу, шофер давил на торг, а торг, в свою очередь, надавил на базу через органы народного контроля.

И тут-то началось самое интересное.

Во-первых, от выходной базы почти сразу же прибыло письмо. Оно пришло в Кропоткин в середине лета, а датировано концом мая — впечатление такое, будто база потерпела крушение где-то посреди Тихого океана и теперь ведет деловую переписку по: редством бросаемых в волны бутылок. И, во-вторых, совсем уж поражало содержание письма. Главный товаровед базы Г. Кустоусов сообщил, что «сапоги мужские юфтевые 47 размера две пары посылкой наложенным платежом высланы 15 марта, однако Кропоткинский торг отказался от получения посылки и возвратил обратно».

Работники Кропоткинского торга провели на почте изыскательские работы, никаких следов посылки не обнаружили и смиренно попросили сообщить номер квитанции — для прояснения обстановки и наказания виновных. Кроме того, торг попросил все же прислать шоферу сапоги.

Но ответ Г. Кустоусова, успевшего стать и. о. управляющего базой, не принес ничего: ни прояснения, ни сапог. И. о. гордо заявил, что возвращенные торгом без объяснения причин юфтевые сапоги базой реализованы, однако обида, нанесенная торгом, надолго останется занозой в сердце, каковое…

— А номер, номер-то какой? — снова вопрошает торг.

…каковое тоже не камень, ибо удовлетворение нужд трудящихся было и остается основой основ…

— Да сообщите же наконец номер квитанции! — надрывается торг на исходе девятого месяца переписки.

…основ всей деятельности базы, всецело подчиненной задаче упрочения стабильных контактов и взаимного доверия предприятий оптовой и розничной торговли.

Шофер Жиреев, вконец изнемогший от изобильной переписки (все копии направлялись ему!) и тесной обуви, обратился в редакцию. Клянусь: в тот миг у меня и в мыслях не было упрекать Г. Кустоусова в злостной неделовитости. Хотелось самой малости — выяснить номер квитанции. И я позвонил на базу.

— Номер? — переспросил Г. Кустоусов, успевший из и. о. управляющего вырасти в управляющего без и. о. — По рукам нужно давать дезорганизаторам торговли — вот какой нужен номер! Правильно я говорю?

— Правильно, — говорю и я, — А комер-то какой?

— Номер — это пустяк. Номер я вам хоть через секунду назову. А вот взаимное доверие в секунду не восстановишь. Прав я или не прав?

— Правы. А номер?

— Это пожалуйста! Записывать будете или запомните?

— Запомню. Впрочем, могу и записать.

— Тогда лучше запишите: люблю точность! Ручку взяли или подождать?

— Ручку взял, ждать не надо.

— Гм… Вам именно на эти сапоги или на другие?

— Хотелось бы именно на эти.

— Тогда давайте так: я позвоню вам завтра и сообщу точный номер. Договорились?

— Договорились.

Но завтра он не позвонил. Через месяц тоже. И я теперь во всеуслышание заявляю: в деловую репутацию управляющего базой верить нельзя!

Представляю, какая паника возникнет в деловых кругах Кировской области. Г. Кустоусова наверняка пригласят в большую красивую комнату, и суровые распорядители кредитов скажут:

— Коллега, вы грубо нарушили незыблемый моральный кодекс хозяйственника! Честное слово распорядителя кредитов — это тоже фактор экономического прогресса. Так вот: или вы, коллега, докажете свою невиновность, или вы нам больше не коллега!

Напрасно Г. Кустоусов будет трясти положительными характеристиками с прежних мест! Напрасно станет упирать на аккуратную уплату взносов и моральную устойчивость — ему не поможет ничто. Разве что дуэль! Гневный и оскорбленный, он будет ждать меня на пустынной опушке с острой шпагой в руке.

…Нет, не отговаривайте меня, гуманный читатель! Что сделано, то сделано, и я ни о чем не жалею. Пусть даже у Г. Кустоусова в решающий миг дрогнет рука — все равно жребий мой измерен. Ибо на той же опушке, чуть подальше, будет нетерпеливо мерцать мстительной шпагой заместитель директора Северского лесоперевалочного комбината Р. Рохлинский. Или не шпагой, а просто дубиной — не в этом суть.

А суть в том, что в конце сентября минувшего года заместитель начальника управления треста «Тюменьгазмеханизация» Н. Балалаев заключил с Р. Рохлинским джентльменское соглашение на аренду баржи. Взамен газовики передавали лесоперевалочному комбинату трубоукладчики. Срок соглашения — месяц.

Когда месяц истек, оказалось, что Р. Рохлинский… ну, как бы эта помягче?., полуджентльмен. То есть он не такой нахал и клятвопреступник, чтобы вчистую отрицать наличие устного соглашения. Но и не настолько безупречен, чтобы достойно возвратить долг. Более того, он высказал глубокое убеждение, что Балалаев, поверив ему, Рохлинскому, на слово, совершил большую глупость, и если он, Рохлинский, не воспользуется этим счастливым случаем, то над ним будет смеяться «вся Тюмень».

Не сомневаюсь: уж теперь-то вся деловая Тюмень возмутится до глубины души поступком обесчестившего ее Р. Рохлинского. Этим и объясняется нетерпение, с которым он будет ждать исхода моего первого поединка.

Но даже удачно миновав второй барьер, я не смогу считать себя в безопасности. Ибо чуть дальше, за кустом орешника, ждет немедленной сатисфакции начальник комбината «Донбассантрацит» Ворошиловградской области.

Горнообогатительные фабрики этого комбината поставляют топливо Змиевской ГРЭС. И буквально каждый вагон, прибыв к месту назначения, весит меньше чем положено.

Что это — усушка? Утруска? Пыль, сдутая ветром дальних странствий? Увы? В каждом вагоне недостает от 1 до 12 тонн. Столько угля степным ветерком не сдуешь — это под силу разве что урагану «Алиса».

Но поскольку страшный ураган в нашем полушарии не наблюдается, остается предположить одно: вагоны систематически недогружаются на обогатительных фабриках. Систематически и, добавлю, сознательно. Ибо весь этот недогруз исправно включается в план, за перевыполненный план начисляют премии, а потом… Потом, когда премии уже получены, комбинат тихонько возвращает деньги за недопоставку. Впрочем, возвращает добродушно, без пререканий.

127 тысяч рублей только за первый квартал этого года возвращено змиевским энергетикам — скандал, а? Ведь это, если перевести на язык будней, значит: ежедневно ворошиловградцы стремятся залезть в чужой карман и ежедневно же их ловят за руку. Тут уж и без топлива — от стыда сгоришь!

Может, они и горят, но — не сгорают. И, признаться, это обстоятельство внушает мне некоторый оптимизм в личном плане. В плане дуэли и сохранения здоровья.

Я ведь из чего исходил в своих пессимистических прогнозах? Из того, что безупречная деловая репутация хозяйственному руководителю дороже жизни. Она не прихоть, не хобби, а насущная необходимость. Значительная доля удушающей переписки является на свет только потому, что порою руководители двух сотрудничающих предприятий не верят друг другу на слово. Лишь бумажное слово служит им надежной гарантией, все остальное — лирика. Более того, такие, как Рохлинский, не прочь и надуть своего же собрата.

Даже непосредственный ущерб от деловой распущенности не столь уж мал. На Змиевской ГРЭС, например, содержат специальную группу (оклады, конторские помещения, накладные расходы) только для того, чтобы круглосуточными бдениями хватать за руку шкодливых поставщиков. Но и эти жалкие тысячи рублей — что они значат в сравнении с тем несчитанным ущербом, который несут с собою базарные нравы иных должностных лиц?

С горечью допускаю, что искренний Балалаев, многократно изруганный своим руководством за «недальновидность», впредь поостережется верить на слово хоть кому-нибудь. Вероятно, он постарается запастись лишней бумагой, даже если успех дела будут решать секунды. От частых столкновений с должностной неискренностью происходит перевоспитание чувств, которое то тут, то там может отозваться перестраховкой, бюрократизмом, заболачиванием инициативы. Даже у тех, кто ко всему этому не был предрасположен.

«Единожды солгавши — кто тебе поверит!» — безапелляционно заметил Козьма Прутков. Напрашивается апелляция. Оказывается, верят. Как видите, поручают распоряжение кредитами. И даже, сколь ни странно, нахваливают за неправедно добытый трубоукладчик, одаривают премиями за преднамеренный недогруз… И потому, сдается мне, что вряд ли выстроится на опушке толпа жаждущих сатисфакции. Командировки на дуэль ведь не дадут, а за свои-то деньги?.. Скорее, дело ограничится признанием упущений и привычной постановкой на вид.

Так стоит ли нам торопиться с прощаниями? Вряд ли. Здравствуйте, товарищи!..

Содержание

Дают ли юношам полки?

Стрекоза на окладе

Коньяк для деверя

Мысленно с вами…

Сердце в процентах

Пошлый анекдот

Впредь именуемые

Перст несчастного индюка

Никто не хотел подписать…

Вот такой вышины!