- Подъем!!! - послышался голос старшины.
... Все... Наступал решающий день в его жизни. Сегодня он отомстит за отца, или он не сможет называться мужчиной...
... Лейтенант Явных с хитреньким прищуром глядел на избитого им накануне солдата. Но Гришка отвечал ему спокойным, в меру кротким взглядом, делая вид, что абсолютно ничего не произошло.
Их накормили, погрузили в автобус и повезли в особняк. День был холодный, пасмурный, начинал накрапывать дождик.
"А не зря ли я все это затеял?" - подумалось вдруг Гришке. - "Я же обречен, что будет с мамой? Мало ей гибели отца, теперь и я еще... К тому же она даже не поймет, в чем дело, никто же кроме меня не знает тех, кто убил отца... Нет, ничего, об этом ей расскажет Николаев. И она одобрит мой поступок..."
И все же ему было страшно. Сердце стучало словно маятник. Дрожали пальцы. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь заметил его волнение. Надо держать себя в руках...
Рядом в автобусе о чем-то болтали его товарищи, с хитрецой поглядывал на солдат лейтенант Явных, бывший в прекрасном настроении от того, что Вера Георгиевна за хорошую работу обещала ему энную сумму в твердой валюте. Да и о повышении в звании она не просто так сказала. Для таких людей это раз плюнуть... Она слово мужу, он их начальству, вот и быть ему скоро старлеем... А и всего делов-то угодить богатенькой барыньке... Это тебе не башку под чеченские пули подставлять. Удачно он, однако, устроился...
Подъехали к особняку. И тут-то Гришку ждало глубокое разочарование. В воротах их встретил начальник охраны, который сообщил, что Веры Георгиевны сегодня вообще не будет, так как она повезла своих гостей режиссера Траяна и актрису Опрышко по местным достопримечательным местам. Принимать работу было велено ему самому.
"Вчера надо было её мочить", - подумал с жуткой досадой Гришка.
Доделывали работу спокойно, без особого энтузиазма. Вальяжно расхаживал по дорожкам Явных, делая необходимые указания...
И наконец работа была закончена.
- Молодцы, ребята! - гаркнул Явных, хлопая одного из солдат по плечу. - Будет вам сегодня и водочка и закусочка, а, может быть, и ещё что-нибудь сладенькое, - прищурил он водянистые глазенки. - Стройсь! заорал он. - Шагом марш на выход!!!
"Все сорвалось", - чуть не плача, подумал Гришка, закусывая губу. "Как я мог отложить все на последний день? Теперь меня сюда и на пушечный выстрел не подпустят... Мудак..."
... Солдаты уже сделали первые шаги к выходу, как вдруг за домом послышался шум двигателя. Затем оживленные голоса людей.
- Так что, теперь извольте приезжать в ноябре, дорогие гости, и тогда будете жить в построенном специально для вас доме..., - раздался звонкий голос из-за дома, и у Гришки бешено заколотилось сердце. "Она... Теперь главное, чтобы они пришли сюда, и тогда все получится..." Он поймал себя на мысли, что при всем желании отомстить за отца, он испытывал некоторое облегчение от того, что все срывается не по его вине. А теперь стыдился своих мыслей. Ему вспомнился сон, мигом в памяти пронеслось детство, затем похороны отца, бледное, искаженное неутешным горем, лицо матери...
Вот она!
Из-за дома, шествуя впереди своих разряженных гостей, появилась хозяйка. В алом брючном костюме, как всегда в золоченых очках. Сзади шел высоченный совершенно седой красавец в джинсовом костюме. Под руку его держала миниатюрная женщина лет двадцати пяти в коротеньком и, видимо, очень дорогом платье. Троица вальяжно прошествовала к новому дому. Солдаты робко посторонились.
- Жанна Опрышко, - прошелестело в толпе солдат.
Жанна покровительственно улыбалась. Такая же улыбочка играла и на тонких губах седого красавца.
- Ну вот, дорогие мои, полюбопытствуйте, - сказала Вера Георгиевна. Это и есть ваше жилище. Обязательно приезжайте в ноябре, поселитесь здесь и тогда уж полностью испейте чашу нашего сибирского гостеприимства... Но... Ваши дела киношные, богемные... Завтра - столица, затем Париж, Лондон и так далее... Но в следующий приезд именно здесь вы и будете жить. Ой, ребятушки уже все закончили, какие вы у меня молодцы! Савелий Авдеевич, ребята заслуживают награды, нет, вы поглядите, как все здорово, чисто, ну просто стерильно... Ну, изумительно... Сюда, Альберт Анатольевич, обозрейте, так сказать, апартаменты... Не люблю, правда, в сыром виде показывать, отделка ещё не закончена, но очень уж хочется похвастаться... Жанночка, Жанночка, вы у себя дома, прошу, прошу... Как жаль, что Эдик сегодня так занят...
Гришка напрягся. "Вот он, момент. Все! Или сейчас, или никогда!" Он уже было сделал движение к урне, под которой лежал пистолет, но тут снова послышался шум двигателя машины.
- Эге! - крикнула Вера Георгиевна. - Это, вроде бы, Эдик. Узнаю шепот его "Мерседеса". Ну, не ожидала от него такой прыти. Сейчас, подождите, господа, он к нам присоединится. Так, Савелий Авдеевич, солдатики свободны. А вы сюда, на минутку, на пару слов
Угодливо склоняясь, Явных засепетил вслед за хозяйкой.
Она вытащила из сумочки конверт и протянула его лейтенанту.
- За труды ваши праведные. И чтобы солдат как следует отблагодарили. Я проверю, - строго произнесла она.
- Все будет как надо, Вера Георгиевна, - угодливо улыбался Явных. Вы что-то там говорили насчет капитана...
Верещагина с плохо скрываемым презрением поглядела на него.
- Капитан, капитан, улыбнитесь, - пропела она. - Я поговорю с Эдиком, а он уж разберется, кому звякнуть. Во всяком случае, я вам благодарна за хорошую работу. Действительно, чисто до умопомрачения...
"Только бы подольше говорили", - молил Гришка. - "Как повезло, сейчас они будут вдвоем. И сейчас я их обоих. Сначала её, потом его... Ну... Быстрее, Верещагин, помедленней, хозяйка..."
И вот на дорожке появился своей суетливой походкой мэр города в темно-синем костюме и бордовом галстуке. На тонких губах играла улыбочка.
- Альберт Анатольевич! - крикнул он на ходу. - Дорогой! Ты что, все растешь, что ли? А я вот расту вниз, у меня такое ощущение! Верочка, распорядись насчет шампанского, пусть подадут на розовой веранде, я хочу прямо сейчас выпить за встречу!
Режиссер Траян зашагал навстречу Верещагину.
- Эдуард Григорьевич, как я рад! - Траян даже попытался как-то пригнуться, чтобы уменьшиться в размерах. - Я так вам благодарен, так благодарен, если бы не вы...
- Ой, не надо, не надо, - скривился Верещагин. - Помогать искусству это наша священная обязанность. И не благодарите меня, ради Бога. Приедем в Москву на премьеру, если пригласите...
- Скоро, уже скоро, наверное, в октябре... А что касается помощи, далеко не все помогают. - Траян сделал суровое лицо, но пригнулся совсем уже низко. Они с Верещагиным стали почти одного роста.
- А это кто у нас? - расплылся в широченной улыбке Верещагин, уставившись на точеные ножки Жанны. - А это не Жанночка ли, часом? Не наша ли это кинозвезда? Нет, это не она, это какая-то семнадцатилетняя фотомодель, так похожая на нашу Жанночку. Нет! - закрыл он лицо маленькой ладошкой. - Не могу глядеть, эта женщина ослепляет меня!
В глазах Веры Георгиевны появилось нечто лютое, но в сочетании с улыбкой на губах. Верещагин же, не взирая на реакцию супруги, подвалил к Жанне и поцеловал её в крашеные губы взасос. Даже Траян не мог скрыть своего изумления от наглости Верещагина.
- Ну ладно, ладно, дамский угодник, - дотронулась до его покатого плеча Вера Георгиевна. - Будет тебе. Ты нашей Жанночке весь антураж попортил...
- Все! - крикнул мэр, хлопая в ладошки. - Все за мной на розовую веранду, там нам подадут шампанское! Давайте, давайте!!!
... И тут произошло неожиданное. Неожиданное для всех, кроме, разумеется, Гришки. Он резко рванулся с места, подбежал к урне, ударил её ногой, быстрым движением вытащил из-под плитки ПМ и направил дуло в голову остолбеневшей Веры Георгиевны... Но... судьба хранила авантюристку. Оказавшаяся рядом кинозвезда Жанна Опрышко не растерялась и толкнула в локоть целившегося в мэршу солдата. И тут же пришел в себя лейтенант Явных и, выбросив вперед левую ногу, мощным ударом выбил пистолет из рук Гришки. Тот так и не успел нажать курок. Затем Явных кулаком сбил Гришку с ног на дорожку и начал пинать сапогами. А на помощь ему уже спешили охранники. Бледная и дрожащая Вера Георгиевна инстинктивно прижалась к хилому плечу мужа. Но это плечо тоже дрожало мелкой дрожью.
- Мудак, блядь... , - постоянно повторял Явных, пытаясь пробить сапогом голову Гришки, который вертелся, весь в крови на дорожке, стараясь спасти от мощных ударов свою голову. Дюжие охранники присоединились к Явных и сделали из Гришки нечто вроде футбольного мяча.
Жанна, Траян и чета Верещагиных молча взирали на это жуткое зрелище.
- Хватит, может быть, - шепнула Жанна. - Его надо увезти.
- Кто тебя послал? Кто заказчик? - басил самый дюжий охранник с безразмерной шеей и коротко стрижеными черными волосами. - Говори, паскудина! Говори, кто тебя подослал?
- Хватит, хватит, - наконец, обрел дар речи и Верещагин, делая шаг по направлению к бьющим. - А тебе, - он вдруг посуровел, глядя сквозь роговые очки в глаза охраннику, - надо быть рядом с тем, кого тебе поручено охранять... Если бы не эта женщина и бравый лейтенант, нет, уверен, уже старший лейтенант или даже капитан, Вера Георгиевна была бы уже... Верочка, - вдруг расстрогался он, чуть не прослезившись и приобнял свою дрожащую супругу. - Боже мой, как ужасна современная жизнь, нигде, просто нигде не возможно спастись от пуль киллеров, даже за этими двухметровыми стенами. Прекратите же вы, наконец! - закричал он на лейтенанта Явных и охранников, никак не могущих остановить свой верноподданнический пыл. Проще простого бить лежачего, гораздо труднее обеспечить безопасность мэра города!
Но те настолько увлеклись избиением Гришки, который был уже не в силах защищаться, а только слегка дергался на дорожке и слабо взмахивал окровавленными руками, что даже не внимали приказам шефа.
Вера Георгиевна же не вмешивалась в процесс. Она сквозь золоченые очки молча взирала на происходящее. Ей вдруг вспомнились глаза этого солдата, когда он вчера на неё поглядел. "Почему он это сделал?" - подумала она. - "Простая ненависть бедного к богатым? Не думаю..." Почему-то вдруг вспомнились события пятилетней давности, когда она была похищена прямо от ворот дома, и из неё крутой и неотесанный крымский оперативник выбил признания обо всей операции по сокровищам Остермана и мэрстве Верещагина. Слава Богу, Эдик оказался настолько оперативен, что в ту же ночь бравого оперативника застрелили прямо у дверей его симферопольского домишки. Как же была фамилия того оперативника? Столько людей прошло перед ней за эти годы, что она начисто забыла фамилию того капитана, который встречал её и покойного Кирюшу Воропаева в Симферопольском аэропорту, а затем возил её на опознание трупа девушки. А, интересно, не сообщил ли он кому-нибудь о том, что узнал ее? Ведь он где-то пропадал, будучи в Москве и скрывшись от наблюдения. Она его узнала, когда он выкрал её из особняка, но он умудрился обмануть преследователей... Неужели он успел рассказать обо всем, что узнал? Да не может быть, ведь прошло уже более пяти лет, и больше ничего, никаких напоминаний о той истории...
Странная мысль пришла в голову Верещагиной, и она открыла было рот, чтобы задать один интересующий её вопрос избиваемому солдату, но тут откуда-то сзади послышался уверенный басок.
- Что тут происходит?
Все оглянулись и поразились, насколько незаметно подошли к ним сзади два человека. Один был монголоидной внешности, с желтым лицом, зверскими косыми глазками и обилием морщин. Одет он был в черную тройку. Рядом стоял светловолосый мужчина лет сорока пяти в голубом костюме и сером галстуке.
- Я спрашиваю, что тут происходит? - спросил желтолицый, уставившись на охранников.
Явных при этом, не обратив внимания на него и его вопрос внимания, так сильно наподдал ногой Гришке в солнечное сплетение, что тот перестал шевелиться.
- Да вы же убьете его! - вскрикнула Жанна Опрышко, делая шаг в сторону Явных.
Желтолицый сделал этот шаг быстрее и, схватив блюдолиза за рукав гимнастерки, резко отдернул его в сторону.
- Да ты кто такой? - нахмурился озверевший Явных и замахнулся было, но тут же получил удар в лицо такой чудовищной силы, что грохнулся на затылок, отлетев метра на два и тут же схватился за рот, так как желтолицый выбил ему своим чугунным кулаком передние зубы.
- Я советник губернатора области Иляс Джумаевич Джумабеков, спокойно произнес он, тщательно вытирая руку носовым платком, а затем вытащил из кармана удостоверение. - И я хочу знать, что тут происходит?
- Что вы, что вы, Иляс, - подошел к нему Верещагин. - Не надо никаких удостоверений. Только что этот лейтенант спас Веру Георгиевну от выстрела этого безумца. Вот и увлекся немного, поймите... Это покушение, понимаете вы?
- Да, я это понимаю. Олег Александрович, - обратился Иляс к стоявшему сзади мужчине в голубом костюме. - Помогите юноше встать.
Жерех подошел к Гришке и стал поднимать его, что было очень непросто. На помощь ему поспешили два оторопевших охранника, в отличие от лейтенанта Явных хорошо знавшие советника губернатора Лузгина и не имеющие ни малейшего желания иметь с ним дело.
Гришка был избит настолько, что находился без сознания. Жерех и охранники потащили его к машине.
- Его надо в "Скорую", - пробасил Иляс.
- Его, прежде всего, надо в управление по борьбе с организованной преступностью, - процедила сквозь зубы Вера Георгиевна, с затаенной ненавистью глядя на Иляса.
- Сначала его надо привести в нормальное состояние, - спокойно возразил Иляс. - А то как же он будет давать показания? Олег Александрович, в нашу машину его, и в больницу. Как его фамилия, этого солдата? - спросил он Верещагина, даже не глядя на барахтающегося на земле лейтенанта Явных.
- А я и не знаю... Вот..., - покосился мэр на лейтенанта, выплевывающего с кровью выбитые кулаком советника зубы. - Этот... Он знает.
- Так как же его фамилия, Савелий Авдеевич? - наконец-то задала свой давно мучивший её вопрос Вера Георгиевна.
- Рядовой Клементьев, - прохрипел Явных, глядя куда-то в сторону.
Что-то лютое и одновременно радостное мелькнуло в звериных глазках Иляса, он молниеносно переглянулся с обернувшимся в этот момент Жерехом, а затем бросил ещё более молниеносный взгляд на Веру Георгиевну, которая, естественно, тут же вспомнила фамилию бравого симферопольского мента, вытрясшего из неё столь важные показания. Но взгляд Иляса она не успела поймать, так как в его планы это не входило.
- Пройдемте отсюда, - взял под руку Верещагина Иляс. - Мне не хочется беседовать в такой обстановке.
- Кстати, познакомьтесь, - улыбнулся Верещагин, желая произвести впечатление на дикого советника своими лестными знакомствами со столичной элитой. - Это кинорежиссер Альберт Анатольевич Траян, а это киноактриса Жанна Опрышко. Наши гости из Москвы...
Иляс мрачно поглядел на гостей.
- Здравствуйте, - пробасил он, не подавая руки режиссеру. - Очень приятно. Извините, не слышал про вас...
- Ну, Иляс Джумаевич человек далекий от киноискусства, - процедила Вера Георгиевна. - Он практик, незаменимый практик...
- Я не так уж далек от киноискусства, как вам это кажется, Вера Георгиевна, - возразил Иляс. - Я слышал, например, про Феллини и Антониони, про Тарантино и Спилберга. И смотрел их фильмы, что ещё важнее. А мой любимый актер Чарльз Бронсон. А вот про Траяна и Жанну Опрышко, простите, действительно, не слышал. Впрочем, все это суета сует. Вы скажите лучше, Эдуард Григорьевич, как вы полагаете, чем вызван этот безумный шаг несчастного солдата?
- Но я не знаю, Иляс, честное слово, не знаю. Все произошло так неожиданно... - Они шли по дорожке и Верещагин рассказывал Илясу предысторию появления на их территории солдат из близлежащей части.
- Зато я, кажется, знаю, - вдруг заявил Иляс. - И должен поделиться своей догадкой с вашими гостями и вообще всеми присутствующими. Эй! крикнул он охранникам, втаскивающим Гришку в илясовский джип. - Идите сюда! И ты, Олег Александрович тоже. На пару минут!
Он попросил всех встать в небольшой кружок, а, когда получилось некое странное сообщество, он заявил:
- Я полагаю, господа, что этот солдат безумец, что он, глядя на всю эту роскошь, на столь высоких, хорошо одетых гостей, просто проявил некий революционный пыл и совершил акт идиотизма и невыдержанности. Разумеется, если бы его акт имел успех, разговор был бы иным. Но... - Он поднял вверх свое крепкий указательный палец, которым мог запросто лишить человека жизни, - к счастью, его акт не удался! И я прошу вас всех об этом инциденте забыть, понимаете? Как будто его и не было! Эй, солдаты! - крикнул он толпившимся сзади одуревшим от увиденного и обрадованных унижением поганого Явных солдатам. - А ну, марш сюда! Ваш товарищ совершил необдуманный поступок, но вы-то не хотите, чтобы его судили, отправили в дисбат, приговорили к длительному сроку заключения, не так ли?
- Конечно нет! - забасили солдаты.
- Так вот, этому не бывать. Потому что ничего не было. Н и ч е г о. А если кто-нибудь про это забудет, то я напомню. Напомню, что н и ч е г о не было. Вообще ничего!
На топтавшегося сзади всех Явных Иляс вообще не обращал ни малейшего внимания. Верещагин покосился на него.
- А лейтенант ввязался в драку и получил травму, - подсказал Иляс. Бывает у настоящих мужчин. Вообще, лейтенант, ты, я вижу, мужик крутой, и место тебе не здесь. Я похлопочу, чтобы тебя с повышением в звании перевели на другое место службы. Оно будет лестно для тебя! Ты далеко пойдешь! - С этими словам он снова повернулся к гостям.
- Итак, договорились? - улыбнулся он своими желтыми зубами.
- Но, позвольте, - попыталась возразить Вера Георгиевна . - Он ведь хотел убить меня...
- Ну и что с того? Меня, например, десятки раз пытались убить, и что, я должен из-за этого усеять нашу необъятную родину горами трупов? Меня убивали с детства, когда я был несчастным бездомным сиротой, потом детдомовцем, и некому было за меня заступиться. Так я вовсе не рассчитывался со своими обидчиками, некогда, понимаете? Дела надо делать, а не заниматься кровной местью. Кровная месть - это дикое дело, и не вам, высококультурной женщине, водящей знакомство с цветом общества, - он покосился на седую голову примолкнувшего Траяна, - сводить счеты с зачуханным полубезумным солдатом. Так что, вопрос решен, - подвел итог он. - А вообще-то, я приехал сюда для того, чтобы побеседовать с вами, Эдуард Григорьевич. Пусть гости отдыхают, а я на несколько минут похищу вас. Вы не расстраивайтесь, Вера Георгиевна, - успокоил Верещагину Иляс. То, что вы узнаете от своего мужа в ближайшее время, будет для вас куда серьезнее, чем этот дурацкий инцидент с солдатиком, уверяю вас...
Верещагина побледнела и закусила губу. Она начинала понимать причину визита этого негодяя, которого ненавидела с первой секунды, когда он вместе с Лузгиным появился в их доме. От него за версту веяло уголовщиной. На вопрос, заданный мужу, что это за человек, он лишь шепнул: "Опасен. Очень опасен. Помнишь, Верочка, был такой фильм "Вооружен и очень опасен". Так вот, тот опасен не был, а этот есть..." И лукаво улыбнулся. Потом крепко взял её за локоть и пролепетал, словно проворковал: "Если бы не такие, как он, наше правое дело просто бы провалилось в тартарары... И мы с тобой не настолько глупы и самонадеянны, чтобы это забывать." Отпустил руку и запел, маршируя по огромнейшей, шикарно обставленной зале: "Не забывается, не забывается, не забывается такое никогда!!!" После чего он дико расхохотался и убежал плавать в бассейне, куда ему подали его любимое пиво "Амстел".
Вера Георгиевна задумалась. "Он прав, как всегда, за все надо платить. И принимать у себя этих братков, коль скоро именно они помогли Эдику стать мэром города и одним из крупнейших акционеров нефтеперерабатывающего комбината".
Она стоически терпела в своем шикарном особняке и присутствие нелепого неотесанного губернатора Лузгина и его крутых сподвижников.
А теперь? Что он имел в виду? Неужели все идет к концу? Не может быть!
Пока она, оторопевшая от того, что произошло, пыталась взять себя в руки и снова возобновить светскую беседу со столичными знаменитостями, Иляс отвел Верещагина в сторону и без предисловий произнес, глядя ему в глаза сквозь его роговые очки:
- Слушай, Эдуард Григорьевич. Слушай меня очень внимательно. Ты должен немедленно снять свою кандидатуру на выборах мэра города. Понял меня?
Верещагин оторопел. Он раскрыл рот и не знал, как ему реагировать на это. Говорить такие вещи за месяц до выборов, когда всем было известно, что согласно рейтингу за него должны проголосовать не менее шестидесяти процентов жителей города.
- Почему? - задал глупый вопрос Верещагин, выдержав полуминутное молчание.
- На тебя есть компромат. Серьезный. И твоя главная задача это сохранить за собой комбинат, не отдать его в лапы нашему злейшему врагу Белогорцеву, который начинает набирать вес. Он копает под тебя, а, значит, и под губернатора. У него есть неопровержимые доказательства того, что комбинат был приватизирован с грубейшими нарушениями закона, а я имею сведения, что он собирается представить эти доказательства в Генеральную прокуратуру.
- Да пусть попробует, докажет, - надул щеки Верещагин. - Кишка у него тонка.
- Не так уж тонка, как тебе кажется. Я тебе пока ещё не говорю всего, но раз ты такой тупой и самонадеянный, то объясню ещё кое-что. Мало того, что у Белогорцева сейчас очень серьезные покровители в Москве и в частности, в Генеральной прокуратуре, мало того, что против тебя может быть возбуждено уголовное дело по статьям 159-й за мошенничество в особо крупных размерах и 285-й за злоупотребление служебными полномочиями, ещё есть интересные данные о твоем моральном облике. Например, кассета, записанная в одном из притонов твоего любимого Амстердама. Ну? - сверлил его раскосыми глазками Иляс. - Помнишь славное путешествие с вице-премьерами и губернаторами? Крутая у вас была компашка... Я вот эту кассету видел, и размер твоего полового органа знаю точно. Если пошлешь за презервативами, я сбегаю по дружбе и куплю тебе самый маленький размер, какой только есть в ларьке. - Покрасневший как рак, Верещагин хотел было оборвать наглеца, но наткнулся на жестокий лютый взгляд. И вспомнил свои веселые похождения в шикарном отеле Амстердама. Какие с ним были тогда люди! И их всех снимали на видеокамеру! Боже мой! Что они там творили, вспомнить страшно...
- Откуда у тебя, Эдик, шрам на правой ягодице? - спокойным тоном спросил Иляс. - Поделись по дружбе...
- Эт-т-то с детства, напоролся на корягу в речке..., - теперь уже бледный как смерть, пробормотал Верещагин.
- Аккуратней надо, - посоветовал Иляс. - Тем более, если в будущем собираешься стать государственным деятелем. Впрочем, в те безмятежные годы ты ещё хотел стать пожарным, так что за это тебя осуждать грешно. Но уж если имеешь такой знак, так не показывай кому не лень свою кругленькую жопу. Понял? - опять налился кровью он. - Жопу свою не показывай людям!!! Ты не один работаешь, даже не так - работают за тебя другие, а ты плаваешь как говно на поверхности, устроил тут себе бомонд с саунами, бассейнами и шампанским в розовой гостиной. И в третий раз хочешь стать мэром после всего этого! Все! Мне некогда! Меня ждет губернатор! Он тебя вызовет, когда будет нужно. А станешь возникать, цена твоей поганой жизни копейка! Все!
Он повернулся, кивнул топтавшимся в сторонке гостям и пошел к выходу.
- Где моя машина? - крикнул он. - Ах, да, - вспомнил он про солдата Клементьева. - Эй, ты! - сказал он шоферу Верещагина. - Отвези меня к губернатору!
Почти бежавший вслед за ним Верещагин дал знак шоферу, чтобы он делал, как приказано.
Перед тем, как усесться в шестисотый "Мерседес" Верещагина, Иляс заметил около ворот лейтенанта Явных. Подошел к нему и положил свою жесткую руку ему на плечо.
- Я навещу солдатика в госпитале, - пообещал он. - И очень попрошу его, чтобы он тебя не трогал после выписки. И знаешь, почему?
Явных стоял, дрожа, открыв рот, не в состоянии произнести ни слова.
- Потому что он сделает это из рук вон плохо. Он салажонок, вот в чем дело. Ничего пока не умеет. А вот я, например, этим указательным пальцем могу пробить тебе твою пустую голову. Мой палец войдет тебе в мозг или то, что у тебя там вместо мозга. - Для пущей убедительности он показал палец и поднес его почти к самому лбу Явных, однако, не дотрагиваясь до этого крохотного лобика. - Это очень неприятная процедура... Ничего не было, лейтенант, - вдруг улыбнулся он. - Правда?
- П-п-правда..., - заикаясь, пролепетал Явных.
- Ты молодец, понимаешь все с полуслова. Нет, определенно надо похлопотать за тебя, ты заслужил лучшей участи, мы вызовем к себе начальника округа Орлова и поговорим о тебе. Ты будешь незаменим в борьбе с боевиками, в рукопашной схватке тебе равных мало...
С этими словами он плюхнулся на заднее сидение белого "Мерседеса" и рявкнул водителю:
- К губернатору!!!
В это самое время Вера Георгиевна подошла сзади к мужу, положила ему руку на плечо и тихо спросила:
- Что происходит, Эдик? Зачем он приезжал?
Помолчав немного, Верещагин произнес:
- Что происходит, Верочка? - Поглядел на неё сквозь роговые очки и ответил: - Это все... Это конец...
4.
К обшарпанному облупленному двухэтажному зданию ядовито-желтого цвета на узенькой улочке подъехал шикарный джип "Крайслер". Приоткрылась задняя дверь, из неё вылез двухметровый телохранитель и выпустил из машины облаченного в ослепительно белый костюм-тройку Иляса Джумаевича Джумабекова, советника губернатора области. В то же время, открыв правую переднюю дверцу, из джипа вышел одетый в тройку цвета воронова крыла Олег Александрович Муромцев. Ни говоря ни слова, мрачные как туча, в сопровождении охранника они прошествовали к облупленному зданию. Иляс, нахмурив жиденькие брови, взглянул на вывеску на фасаде здания: "Областная организация КПРФ". Таким же взором окинул вывеску и Жерех, а охранник вообще не повернул головы.
- Вы к кому? - спросил сторож на вахте.
- К Рахимбаеву, - не глядя на него ответил Иляс. - Я советник губернатора области. Вот мое удостоверение. - Сунул в нос сторожу коленкоровую корочку, не открывая её и прошествовал дальше.
В приемной у Рахимбаева толпились какие-то убогие старушки, жаловавшиеся на горькое житье-бытье крутогрудому, белому, как лунь, ветерану с полным иконостасом орденов и медалей на черном, обильно украшенном перхотью, пиджаке. Не взирая на них, троица шагала к двери, на которой красовалась надпись: "Секретарь областной организации КПРФ тов. Рахимбаев Ю. А."
Двухметровый телохранитель схватился ручищей за дверную ручку и распахнул обитую дешевым дерматином дверь.
- Вы куда? - вскочила было с места сорокалетняя секретарша, пытаясь помешать им войти к секретарю.
- К секретарю обкома, по срочному делу! - рявкнул Жерех. - От губернатора Лузгина!
Этих слов было достаточно, чтобы секретарша ретировалась и снова уселась за мосдревовский стол со стеклом на нем. С противоположной стены на неё с лукавым прищуром глядел самый человечный человек. Троица же была уже в кабинете.
Из-за огромного письменного стола приподнялся статный черноволосый мужчина лет пятидесяти пяти. На мясистом носу были каплевидные очки в скромной оправе. Напротив него сидела крохотная старушонка, похожая на Стасову или Землячку в сталинском костюме, украшенном орденом Ленина. Со стены на это взирал уже довольно строгий Ильич, взирал величественно и гордо.
- Слушаю вас, - насторожился Рахимбаев.
- Ассалом алейкум, Юнус-аке, - произнес Иляс и начал было говорить на каком-то непонятном остальным языке. Впрочем, самому Рахимбаеву этот язык, видимо, тоже был незнаком, так как он с тупым выражением лица глядел на оживленно болтающего Иляса.
- Эх, Юнус Абибуллаевич, - покачал головой Иляс. - Оторвались вы от родных корней, родного языка не понимаете. Я же по-татарски говорю. Вы ведь татарин? - нагло спросил он секретаря обкома.
- Я интернационалист, - насупился Рахимбаев, взглянув на вождя мирового пролетариата, словно ища у него поддержки в своем интернационализме. - А в чем, собственно говоря, дело? Вы кто такие, почему без очереди? У меня сидит женщина, ветеран партии, кавалер ордена Ленина, а вы врываетесь, понимаете ли...
Иляс пробормотал про себя какое-то слово на непонятном никому языке, но судя по реакции Рахимбаева, это слово он прекрасно понял, потому что его передернуло, и он гневно поглядел на непрошеного визитера.
- Вижу, Юнус Абибуллаевич, что вы кое-что из родного языка все же понимаете, - улыбнулся Иляс. - Извините меня, я грубый человек, у меня была суровая жизненная школа. И, может быть, я бы стал активным членом вашей партии, таким, как, например, был товарищ Сталин. Юность Сталина во многом напоминает мне мою юность, например, ограбления инкассаторов в пользу родной партии и её кассы. Но... не судьба, иные нынче времена. Я советник губернатора Семена Петровича Лузгина. Моя фамилия Джумабеков. Вот мое удостоверение. Я по очень важному делу. К о н - ф и д е н ц и а л ь н о м у, Юнус Абибуллаевич!
- Ну хорошо, - сменил гнев на милость Рахимбаев. Он встал, по сыновнему приобнял крохотную старушку и помог ей встать. Старушке было, видимо, не менее ста лет, странно было, что она вообще ещё жива. - Ольга Феоктистовна, ваш вопрос мы практически решили. Быть в нашем краю дому ветеранов партии! Я вам это обещаю, Ольга Феоктистовна, и именно вы, член партии с двадцать второго года, будете открывать это учреждение. А пока идите, вас отвезут домой. - Он нажал кнопку звонка. - Товарищ Агеев, отвезите Ольгу Феоктистовну домой и проследите, чтобы у неё было все необходимое - продукты, бытовые мелочи. Мы должны ценить таких людей...
- Я вам тоже обещаю, Ольга Феоктистовна, что будет дом ветеранов партии, - подтвердил слова секретаря Иляс. - Кстати, этот вопрос уже решен губернатором. Мы отдаем под дом ветеранов бывший санаторий обкома партии. Там ведь очень уютно, правда, Юнус Абибуллаевич? Наверняка, немало славных воспоминаний связано у вас с этим местом?
Рахимбаев густо покраснел, глядя в наглые глаза Иляса. Воспоминания, действительно, были. Хороша была в санатории сауна, тогда единственная в регионе... Эх, сколько плотской радости принесла эта сауна им, молодым обкомовским работникам... Да и немолодым тоже...
- Идите, Ольга Феоктистовна, идите, - Рахимбаев стал легонько подталкивать старушонку к выходу, где её уже ждал строгий шофер-охранник товарищ Агеев.
- Спасибо, Юнус Абибуллаевич, - улыбалась беззубым ртом столетняя старуха. - Я всегда говорю молодым, что партия...
При этих словах шофер, выпустив старушку из кабинета, захлопнул дверь.
- Господин Муромцев и вы, Шурик, тоже свободны, - сказал Иляс, садясь на место старушки напротив Рахимбаева. На колени он положил черную папку.
Жерех и охранник вышли, а Рахимбаев подозрительно поглядел в желтые глаза Иляса.
- Слушаю вас, - уселся он в кресло и снова уставился на Иляса.
Иляс выдержал паузу и произнес:
- Мэром Южносибирска хотите быть?
- Что?! - раскрыл от удивления рот Рахимбаев.
- Вы вообще на каком языке говорите, кроме интернационального, Юнус Абибуллаевич? Вы и русского тоже не понимаете? - раздраженно спросил Иляс. - Мэром, говорю, хотите быть? Насколько я понимаю, у вас прежде было такое желание. Неужели теперь оно пропало?
- Оно не пропало, и если сограждане сочтут нужным отдать свои голоса мне..., - начал было Рахимбаев, но у Иляса не было времени слушать эту чушь.
- На выборах мэра Верещагин наберет шестьдесят процентов, ну плюс минус два-три. Белогорцев набирает двадцать процентов, а вы, Юнус Абибуллаевич, извините меня за горькую правду, процентов пять - семь. И вы это знаете не хуже меня. Так что не надо насчет сограждан. Я вам предлагаю отобрать у Верещагина все его голоса. Совершенно серьезно. И стать мэром Южносибирска.
- А как же... Эдуард Григорьевич? - промямлил Рахимбаев.
- Он не оправдал оказанного ему высокого доверия. Он фраер и позер, простите за жаргон. И им скоро займется Генеральная прокуратура. К тому же он развратный человек и на него имеется компромат. Короче, Верещагин снимает свою кандидатуру, и вы остаетесь один на один с Белогорцевым. Мы вам даем эфирное время, мы агитируем за вас и в то же время льем потоки грязи на Белогорцева. И через месяц вы из этой халупы перебираетесь в особняк Верещагина.
- А как же...? - Рахимбаев опасливо поглядел на строгого вождя на стене.
- Это пускай, он нам не мешает, - махнул рукой Иляс. - Нам мешает закрутившееся дело вокруг нефтеперерабатывающего комбината. Белогорцев имеет на руках серьезные компрометирующие документы, и вскоре тут может завязаться очень серьезная возня, которая, скрывать не стану, нам вовсе не на руку. А вы, когда станете мэром, закроете глаза на все, что там творилось и будет твориться. На депутатские выборы идем нога в ногу - наше "Единство" или "Медведь", как его теперь называют и ваша КПРФ. В Думе будем заседать на равных, а Белогорцева, которого поддерживает "Отечество - Вся Россия", задавим. Ладно, детали обсудим позже. А пока у меня к вам один вопрос. Вы согласны, или мне подыскать другую кандидатуру?
- Согласен, - ни секунды не думая, ответил Рахимбаев. Но стыдливо поглядел на вождя и добавил: - Но ведь на этом комбинате творятся жуткие дела, ведь обманывают народ...
- Вы семьдесят лет обманывали народ, - спокойно ответил Иляс. - И то, как ни странно, многие вам до сих пор верят. А тут, подумаешь, не так приватизировали, вместо сотни хозяев всего-то трое. А скоро будет только двое, третий отколется, как ненужный нарост. Вы понимаете, кого я имею в виду, Юнус Абибуллаевич?
- Разумеется, - побагровел Рахимбаев, вспомнив ледяную улыбочку Верещагина и его роговые очки. А потом вспомнил вальяжную Веру Георгиевну и побагровел ещё сильнее. Как же он ненавидел эту сладкую парочку...
- Я делюсь с вами, как со своим человеком, обратите внимание и на этот аспект нашего разговора. После того, что вы уже знаете, вам отсюда только две дороги - либо в мэрский особняк, либо на городское кладбище. И то, что вы выбрали особняк, это, я полагаю, правильное решение. Разумеется, ваши действия будут контролировать наши люди. Вашим доверенным лицом на выборах отныне будет Олег Александрович Муромцев, активный, исполнительный человек и мой близкий друг. Он вежлив, аккуратен, очень смел, умеет делать абсолютно все - водить все виды машин, стрелять с обеих рук, драться всеми возможными способами, танцевать вальс, готовить бешбармак, лазать по стенам. И главное - врать, безобразно врать всем. Кроме меня, разумеется. добавил он. - Олег Александрович! - крикнул он, приоткрывая дверь. Пройдите сюда, нам нужны ваши консультации.
Жерех с постным лицом зашел в кабинет и скромно сел у двери, строго глядя на Рахимбаева и Иляса.
- Олег Александрович, вы немедленно должны ехать на телевидение и сообщить гражданам, что Верещагин снимает свою кандидатуру. Затем слово будет предоставлено Юнусу Абибуллаевичу. А вы должны за эти пару-тройку часов хорошенько обдумать, что вы будете говорить избирателям. Говорите все, что угодно. Кроме одного. - Он зверским взглядом поглядел на воспрявшего духом Рахимбаева. - Кроме дел на комбинате. Об этом ни слова, ни намека. Если будут вопросы на эту тему, ответите, что, на ваш взгляд, там все происходит согласно закону. Итак, действуйте. А завтра, я полагаю, по телевидению выступит сам Семен Петрович. И вы воочию убедитесь в его поддержке. Мы верим в вас, Юнус Абибуллаевич! Мы полагаем, что вы будете достойным мэром маленького, но очень важного для России города. И не позволите себе того, что позволял этот Верещагин. Кстати, чтобы не быть голословным, могу показать вам его заявление в Избирком, где он просит снять с выборов его кандидатуру. - Он вытащил из черной папочки бумагу и протянул её Рахимбаеву. Увидев документ воочию, Рахимбаев затрепетал от радости. Уж не сон ли это? Уж не небесные ли силы пришли к нему на помощь? Нет, скорее, силы другие. А, впрочем, все равно, хоть с дьяволом, но против этих выскочек, ворюг, позеров, наживающихся на народной нищете! Поглядит тогда на него Верещагин! Из-за решетки поглядит... Воистину, смеется тот, кто смеется последним. Рахимбаев вспомнил какой-то прием у губернатора области, куда пригласили и его, как руководителя местной организации КПРФ. Как смаковала эта сучка, жена Верещагина, его имя-отчество, как она иронизировала над его низкими процентами, над его постоянным упорным желанием стать мэром. Ему доложили, что за глаза Верещагина называет его "упорный Юн-су." Да, порадовались тогда на него эти золоченые господа... От блеска её бриллиантов слепило в глазах, платье на ней было не иначе как от Версаче или Валентино. И он, в своем мешковато сидящем сером костюме, не успевший даже погладить брюки, он, безнадежно проигравший выборы, вторично проигравший. Он уже не мог заикаться о фальсификации результатов выборов, какая там фальсификация, когда девять процентов против семидесяти пяти? С каждым разом все меньше и меньше... Неужели эти люди настолько всесильны, что могут из его семи сделать семьдесят? А ведь могут, он верит, что могут...
- Итак, господа или товарищи, как вам будет угодно, - сказал, вставая с аскетического стула Иляс. - Я поехал. Вы, Олег Александрович, теперь будете неотлучно при товарище Рахимбаеве. Ну а вы, Юнус Абибуллаевич, загадочно улыбнулся Иляс, - теперь неотлучно при господине Муромцеве. Как сиамские близнецы. И уж совсем напоследок. Никаких шуток, Юнус Абибуллаевич, никаких лишних слов и жестов. Я понимаю, вы окрылены и настроены на борьбу, но учтите, в нашем деле главное - терпение и выдержка. Впрочем, я в вас верю, вы были первым секретарем райкома, как раз, когда я чалился тут неподалеку, - откровенно сказал Иляс. - Ваша фамилия произносилась в нашем цугундере с большим уважением, чем имя Господа Бога или Аллаха. А пути господни неисповедимы, сегодня ты на дне жизни, завтра на гребне славы, а послезавтра опять на дне. И ничего страшного я в этом не вижу. Действуйте господа-товарищи, я поехал...
Он повернулся и быстро вышел в дверь, в приемной строго поглядел на секретаршу и старушек и исчез...
5.
...Застолье получилось довольно мрачным. Верещагин не мог скрыть своего угнетенного состояния, жестокие слова Иляса не выходили у него из головы. На фоне того, что он сказал, давешний инцидент с солдатиком и его выстрелом и впрямь казался детской игрой. А вот его супруге казалось по-другому. Она даже склонна была полагать, что все это не случайность, и это несостоявшееся покушение подстроено врагами Эдика. Но, подумав, все же решила, что это хоть и очень неприятная, но случайность. Если бы Иляс хотел расправиться с мэром, вряд ли бы он прибег к столь ничтожному исполнителю. А то, что солдатик, пытавшийся стрелять в нее, был сыном того самого крутого бравого капитана, это безусловно. Значит, он давно готовился, с первого дня его появления на их территории... А, может быть, и раньше... Но, самое главное, откуда он узнал обо всем этом? Если сейчас ему лет девятнадцать, то тогда было четырнадцать. Да и какая разница, сколько ему было? Откуда он узнал, вот что интересно? От симферопольских оперативников? Вряд ли... От исполнителей? Вообще нереально, они почили в бозе уже через несколько дней после выстрелов, их усердие было вознаграждено соответствующим образом. "Эти вещи я беру на себя", - шепнул ей тогда Эдик. - "Это, как теперь говорится, мои проблемы". Но когда она спустя некоторое время спросила его насчет возможности распространения нежелательных сведений, он зловеще поглядел на неё сквозь роговые очки и, чеканя слова, тихо произнес: "Никто ничего никогда уже не скажет." И она прекрасно поняла мужа, в очередной раз подивилась на него. А ведь когда она затевала всю эту историю, она не верила ему, она считала его слишком мягким, интеллигентным для осуществления такого грандиозного плана. И лишь одна его черта обнадеживала - полное отсутствие нравственных принципов. Она знала, что для своей выгоды он готов переступить любую черту, только не думала, что у него хватит смелости, изобретательности, а, главное - такой жестокости в выборе средств. А он оказался неутомим в этом коварстве. История с сокровищами Остермана вдохновила его на подвиги, словно полководец он обдумывал каждый шаг, каждую мелочь... И как все замечательно получилось... А теперь? Неужели фортуна отвернулась от них?
"Я, кажется, знаю, кто рассказал обо всем этом солдату", - поняла Вера Георгиевна. - "Это ни кто иной, как следователь Николаев, дотошный, въедливый сухой человек. Какую мы сделали глупость, что не ликвидировали и его, почивали на лаврах. Когда этот Клементьев оторвался от хвостов в Москве, он безусловно встречался с Николаевым и все ему рассказал. Почему же тогда Николаев ничего не предпринял? А что он мог сделать? Понял, что слишком неравны силы... А теперь... Что будет теперь?"
Отсидев тягостное застолье, ещё раз расцеловав Жанну Опрышко за то, что она спасла ей жизнь, Вера Георгиевна проводила гостей и вернулась к сидящему за столом и цедящему виски мужу. Положила ему руку на седую лысеющую голову.
- Рано ты сдаешься, Эдик. Не ожидала от тебя такой слабости.
- Что рано?! Что?! - вскочил с места Верещагин. - Он требует, чтобы я снял свою кандидатуру, и тогда они помогут мне уладить дела на комбинате. Но разве им можно верить? Это же совершенно беспринципные люди, это бандиты, понимаешь ты - б а н д и т ы! Надо, наконец, назвать вещи своими именами. Мы связались с бандитами, и разбогатели благодаря бандитам, а теперь мы стали им не нужны. И он совершенно прав, этот воин Чингисхана, цена моей жизни отныне копейка!
- Тому, кто не умеет держать себя в руках, всегда цена копейка, заметила Вера Георгиевна. - Тут важно не горячиться и проанализировать ситуацию. Про ту историю он тебе ничего не говорил? Ну, с сокровищами Остермана и... тому подобным...?
- Нет, - твердо ответил Верещагин. - Насчет этого ни намеком, ни единым. Он другое кое-что говорил... Но это не важно, - отвел глаза он.
- Ты не темни! - рявкнула на него супруга. - Нам сейчас не до церемоний. Говори прямо, чем он тебя шантажировал?
- Во-первых, делами на комбинате, а во-вторых, ну... была одна поездочка с правительственной делегацией в Амстердам. Там один... Белый его фамилия... Он устраивает высоким людям... как тебе сказать...
- Высоким людям интересный досуг, - охотно подсказала жена. - Это уже проходили на самом высоком уровне. Короче, тебя там снимали на видеокамеру. Так?
- Я там не один был, там были... ой, страшно сказать...
- Потом расскажешь, на д о с у г е, - скаламбурила супруга. - А пока нам не до них. Нам до нас. И что, ты там узнаваем на этой кассете?
- Я её не смотрел! - заорал Верещагин и залпом выпил рюмку виски. Но... судя по тому, что он говорит... Ты помнишь мой шрам...?
Вера Георгиевна не удержалась и плюнула в сторону.
- Тварь, - прошептала она. - Поганая тварь...
- Заткнись!!! - надрывая глотку, орал мэр, бегая по зале туда-сюда. Нечего тут ярлыки вешать. Можно подумать, что ты высоконравственная личность... Забыла...
Вера Георгиевна приложила палец к губам и зловеще улыбнулась.
- Тихо, - прошипела она. - Т и х о... Тут кругом уши... Вся прислуга продажная. Т и х о...
- Короче, насчет э т о г о он ничего не говорил...
- Я тебе скажу. Солдатик этот, который хотел в меня стрелять, это сын того самого капитана Клементьева, который в Симферополе расследовал это дело и который...
- Нет, я не знаю, можно подумать, я не знаю, к о - т о р ы й! выпучил глаза от ярости Верещагин. - Не который, а к о т о р о г о... Я все понял, все... Все это заговор, заговор против нас!
- Никакой это не заговор, это случайность, понимаешь ты, случайность, совпадение! Эти бандиты сами по себе, а солдат сам по себе. Но ему кто-то рассказал про нас с тобой. И я знаю, кто это. Это следователь Николаев, который вел это дело в Москве. Мы должны убрать Николаева и ликвидировать как угодно этого солдатика, пока он не раскрыл свою пасть. Вот каким языком приходится изъясняться бывшей учительнице! А кандидатуру снимай, раз говорят... И вообще, Эдичка, не пора ли нам рвать отсюда когти, пока не поздно...?
- Куда? К Ленке, что ли?
- А хоть бы и к ней. Ведь о ней никто ничего не знает. Н и к т о! То есть знают только, что она жива, но где она, я этому капитанишке не рассказала. Сказала - режь, коли, но не скажу. И она будет жить по-человечески. Так что, и она, и банковский счет в безопасности. А с такими деньгами нам весь мир - дом родной, - успокаивала сама себя Верещагина.
- Что ты говоришь? - всплеснул руками Верещагин. - Неужели ты всерьез думаешь, что я брошу все, брошу комбинат, в котором у меня такое количество акций и сбегу, как преступник, рассовав по карманам доллары?
- По карманам? - усмехнулась Вера Георгиевна. - А счет-то? Ты совсем обезумел от горя? Да мы на наш счет сто лет проживем, и ещё на тысячу лет останется...
- У нас с тобой никаких счетов нет. Счет на имя Лены, - уточнил Верещагин.
- Ну и что? Что она не отдаст нам наших денег?
- Всякое может быть. Этот господин Шварценберг гусь ещё тот... Скряга и хитрец, каких свет не видел...
- Он законник, Эдичка, он больше всего на свете уважает закон. А боится больше всего различных неприятностей и недомолвок. И учти, он стар и болен, ему недолго осталось, так что со временем и его имущество будет нашим...
- Боже мой! Да ему только шестьдесят три года, он всех нас переживет!
- Ну и пусть переживает, его имущество такая мелочь по сравнению с... Мы свое возьмем, только он нас и видел.
- Я, Верочка, никуда не желаю бежать! - патетически произнес Верещагин. - Здесь моя родина!
- Тогда ты имеешь неплохие шансы загреметь лет эдак на двадцать пять в места, не столь уж отсюда отдаленные. А я лучше закончу свой век где-нибудь в тихих штатах, чем на родине за решеткой. А вообще-то, хватит болтать попусту. У тебя ведь остались нужные людишки, никак не связанные с этим мерзавцем Лузгиным и его братками-подручными. Надо устранить Николаева и солдатика. Это во-первых.
- А во-вторых что?
- А во-вторых, делай все, что говорит тебе этот косоглазый дьявол. И главное, слушай все, о чем он умалчивает. Он может блефовать, чтобы оттяпать у тебя твою долю в комбинате. Им всего мало, только что дрались за пайку на нарах, а теперь им подавай миллионы долларов, сотни тысяч их никак не устраивают. А не жирно ли им, придуркам, будет?
- Не жирно. Недооценивать их тоже нельзя. Это очень коварные и опасные люди. А заявление в избирком о просьбе снять мою кандидатуру я напишу. Не блефует он, я знаю, что не блефует.
- Но сначала все-таки съезди к Лузгину. Поговори с ним. Это не помешает...
На том и порешили. Наутро после кошмарнейшей бессонной ночи Верещагин отправился к губернатору области.
Начало визита уже внушало мрачные мысли. Лузгин заставил его долго ждать в приемной, чего раньше никогда не было. А когда Эдуард Григорьевич наконец-то вошел в кабинет губернатора, он увидел на противоположном конце стола чужие, злые глазенки, буравившие его насквозь. Верещагин улыбнулся ему как своему, но улыбка получилась угоднической, потому что на неё Лузгин не ответил, а, напротив, нахмурился ещё сильнее.
- Такие вот дела, Семен Петрович, - не нашел ничего лучшего сказать Верещагин.
- Дела неважнецкие, Эдуард Григорьевич, - покачал головой Лузгин. Сами понимаете, что указание снять вашу кандидатуру с выборов мэра дано мной. Генеральная прокуратура всерьез заинтересовалась вашей личностью. Имеются документы, которые доказывают, что комбинат был приватизирован совершенно противозаконным путем. Во-вторых вы подозреваетесь в сокрытии многомиллионных доходов от налоговой инспекции. А в-третьих, ваш моральный облик, мягко говоря, оставляет желать лучшего.
Верещагин поражался переменам, происшедшим с Лузгиным. Он заматерел, забурел, а своей речью и манерами пытался подражать не то Ельцину, не то Примакову. Получался некий синтез, и, надо заметить, весьма удачный для того, чтобы сбить человека с толку. А к этой ситуации тон, выбранный губернатором и вовсе подходил как нельзя лучше. Верещагин весь как-то сжался, уменьшился в размерах, а Лузгин наоборот очень вырос, расширился. Верещагин прекрасно знал происхождение Семена Петровича, для него не было секретом, что перед ним сидит самый обычный уголовник, дорвавшийся до высот власти и, похоже, не желающий на этом останавливаться.
- Итак, Эдуард Григорьевич, - подвел итог Лузгин. - Времени у меня мало, я вас сюда не вызывал, все необходимое просил передать через советника по оргвопросам господина Джумабекова. А раз уж вы пришли, даю совет... - Он понизил голос, хотя их и так никто не слышал. - Мало того, что вы снимаете свою кандидатуру, вам желательно вообще отсюда убраться. Не бежать, разумеется, как воришка, а спокойно, уверенно купить билетик куда-нибудь подальше и... скатертью дорожка. За вас тут никто краснеть не собирается. О возможной компенсации за некоторые материальные потери с вами поговорят дополнительно. А посему все! Будьте здоровы!
Лузгин встал и дал понять, что аудиенция закончена. Верещагин тоже встал и, словно побитый пес, поплелся к выходу. Это был удар, куда посерьезнее вчерашнего. "Боже мой, боже мой", - думал он. - "И это ещё при том, что они ничего не знают о тех делах шестилетней давности... Нет, Верочка права, надо что-то срочно делать. Самое опасное в этой ситуации это дожидаться у моря погоды".
Он вышел из правительственного здания, сел в свой белый "Мерседес" и скомандовал шоферу:
- Вези меня в Карелино.
Дорогу верный шофер знал хорошо. В поселке Карелино проживал некто Палый, внештатный советник мэра по особым вопросам, то есть особо преданная ему личность. С ним Верещагин имел дело напрямую.
... - Сколько? - мрачно спросил Палый, худощавый жилистый человек лет тридцати пяти, покуривая беломорину.
- За солдатика пять, за следователя пятнадцать. Сейчас аванс - две пятьсот. Завтра после исполнения получаешь остальные, потом вылетаешь в Москву. Получаешь аванс - пять. Приезжаешь с доказательствами, получаешь десять.
- За солдата нормально, за мента двадцать пять, на меньшее не согласен. Другие больше берут. Это я так, из уважения к вам. По старой, так сказать, дружбе.
- Ничего себе уважение и дружба! Я сам скоро по миру пойду, Палый. Подумаешь, следователь какой-то. Невелика птица...
- А невелика, сами и убивайте, - усмехнулся как-то криво и неприятно Палый. - Вам нужно, а спрос рождает предложение. А моя фирма веников не вяжет. Было хоть раз, чтобы я вас подвел? А?
- Кстати, было, - оживился Верещагин, надеясь сэкономить. Портфельчик-то у моря помнишь?
- Вот оно как, - ещё кривее и ещё неприятнее усмехнулся Палый. - Это я у вас неустойку должен требовать, а не вы у меня. Я подписывался на интеллигента-недотепу, а он только что-то почуял, шмалять начал. Из-за вашей жадности я чуть жизни не лишился. Так что, не скупитесь. Я же предполагаю, какими деньгами вы ворочаете, а вы со мной торгуетесь за десять штук зелени. Нехорошо...
- Ладно. Двадцать, и точка. Аванс десять, потом ещё десять. Больше не дам ни цента!
- Грабите вы меня, а ведь за убийство мента вышак или пожизненное, Эдуард Григорьевич, этого вы не учитываете.
- Ты на пять вышаков уже заработал, а все на свободе гуляешь. Не дам больше!
- Ладно, согласен из уважения к вам, хороший вы человек, мудрый. Работенку мне дали, когда я по помойкам мыкался. Я ведь ничего не умею, кроме как стрелять. Другие что-то делали, учились чему-то, в институтах, техникумах, а я только стрелял, стрелял и стрелял. До мастера дострелялся, и все. И дальше никуда! Только бомжевать и бутылки собирать. А вы... Не забуду никогда. А потому согласен и на такую мелочевку.
- Живешь ты как-то нескладно, - покривился Верещагин. - Заработал-то уже немало. Ни семьи, ни детей, ни мебели приличной. Домик такой неказистый, машины нет... Нехорошо...
- Коплю на черный день, - ответил Палый.
- Ну это твое дело. А завтра ты отправляешь в лучший мир солдатика Клементьева Григория. Он находится в районной больнице, отделение травматологии, палата номер шесть. Как у Чехова.
- Чехов это кто? Заведующий наркодиспансером? - поинтересовался Палый. Верещагин только отмахнулся. И вышел вон. Очень уж противно пахло в халупе у Палого.
6.
- Ох, и отделали тебя, солдатик, - качал головой кудрявый врач-травматолог. - Кто же это тебя так?
- Да..., - прохрипел, превозмогая боль в ребрах, Гришка. - Неуставные отношения...
- В суд надо, в суд на них подавать, на гадов таких! - возмущался врач. - Сволочи, изверги! Глаз чуть не выбили, передние зубы повыбивали, ребра переломаны, сотрясение мозга. Спасибо еще, что живой остался! Ладно, - вздохнул он. - Наше дело лечить...
... На следующий день из реанимационного отделения Гришку перевели в отделение травматологии в палату номер шесть.
Он пытался что-то есть, ночью стонал от боли, а, главное, казнил себя за то, что не выполнил свой план. Не отомстил за отца. Палец не успел нажать на курок, что-то заклинило в мозгу... Нерешительность, трусость... Но происшедшее после его неудачного покушения поражало его. Почему за него заступился этот странный косоглазый желтолицый человек? Кто он такой? Кажется, он сказал, что он советник губернатора. Почему он решил заступиться за него? Правда, все происшедшее он помнил словно в каком-то тумане, но вот удар, нанесенный советником лейтенанту Явных, он помнил. Странные творятся дела, однако...
На следующий день к нему пришел чиновник Муромцев, принес пакет с мандаринами, яблоками и конфетами, посидел немного, попытался подбодрить Гришку. На прощание спросил:
- Капитан из Симферополя Клементьев твой отец?
Гришка молча кивнул. Чиновник ничего не сказал и вышел, подмигнув Гришке.
... Наступила ночь. Гришка долго не мог заснуть, боли в ребрах донимали его. Наконец, он почувствовал, что засыпает...
... Через пару часов после этого в проходной районной больницы появился крепкий, среднего роста мужчина. Его сопровождал ещё один мужчина, который показал охраннику удостоверение администрации губернатора.
- Этот человек, - указал он сторожу на первого, - будет работать у вас санитаром. Приступить к работе он должен немедленно. Будет дежурить в травматологическом отделении. Прошу пропустить.
- Это как скажете, раз так, то какие же вопросы, - развел руками охранник. - Наше дело какое...? Начальство сказало, значит, все... Конечно, надо бы разрешения главврача, но... Раз так...
- Да так, - кивнул головой чиновник мэрии, пожал руку своему спутнику и тот, в сопровождении охранника поднялся в травматологическое отделение. Там ему выдали халат и шапочку, и он, отпустив домой обрадованного санитара, занял его место. Чиновник уехал, охранник вернулся на свое место.
А ещё через полтора часа к больнице подъехала "Газель". Из неё вышли шофер и худой сухощавый мужчина с бородой и усами. Они несли какие-то мешки.
- Продукты привезли, - буркнул шофер охраннику. - От спонсоров, отъедятся завтра ваши больные.
- Пропуск давайте, - потребовал охранник.
- Пропуск это что, пропуск-то у нас в порядке, - пробурчал шофер. - У нас всегда все в порядке. Что мы, порядка не знаем...? - С этими словами он нанес охраннику короткий удар в солнечное сплетение, от которого тот присел. Вторым ударом, нанесенным ребром ладони по шее сверху, шофер вырубил охранника, и тот замер на кафельном полу больницы.
- Хорошо, - похвалил бородач. - Чисто, аккуратно, без шороха. Тащи его в машину.
Они быстро отволокли охранника в машину и положили его в кузов. Затем шофер отогнал машину за угол, а сам вернулся и занял место охранника.
Бородатый же, оглядевшись по сторонам, прошествовал на второй этаж, держа свой путь к травматологическому отделению. За поясом у него был его верный друг ПМ с глушителем. "Так, где тут палата номер шесть?" - спокойно глядел по сторонам киллер. - "И все же, о каком таком Чехове говорил мэр, никак в толк не возьму..."
В коридоре за столом дежурной сидел крепкий санитар в дурацкой шапочке и белом халате.
- Здорово! - шепотом, чтобы не разбудить больных, приветствовал его бородатый. - Слушай, я тут кое-что привез для больницы и заблудился.
- Привет! - широко улыбнулся санитар. - А что же ты им привез, в честь чего такие щедроты? От кого такие подарки? Деду Морозу, вроде бы, ещё рановато...
- Ты, вижу, парень юморной, - отчего-то помрачнел бородатый. Чем-то не приглянулся ему этот крепенький веселенький санитар с пшеничными, коротко подстриженными усиками и в идиотском высоченном белом колпаке. - А подарки от спонсоров, там печенье, конфеты, соки. Ну полный набор, короче говоря.
- Так это же в столовую надо, все в столовую, а тут-то травматологическое отделение, пойдем, я тебе покажу, куда идти.
- Давай, давай, ты покажи, а продукты-то у меня внизу, вот, заставили ночью везти, поспать не дадут, сволочи. Что взбредет в голову, то и творят...
- Да, это точно, - кивал головой санитар, продолжая скверно улыбаться. - Наше дело маленько, что скажут, то и будем делать...
При этих словах он слегка дотронулся до жилистого плеча бородатого. Тот вздрогнул.
- Ты что-то нервный какой-то, - улыбался санитар. - И борода твоя мне что-то не нравится, странно растет, клочками какими-то, побрился бы ты, что ли...
В это время они уже прошли по коридору назад и были уже почти у выхода. Но слева была дверь подсобного помещения.
- А что ещё тебе не нравится? - насторожился бородатый.
- А ещё мне не нравится то, что ты держишь за поясом, - вдруг убрал улыбку с губ санитар и почти незаметным, без замаха, ударом ладони ударил бородатого в горло, да так ловко, что тот улетел прямо в распахнувшуюся дверь подсобки. Санитар резким движением захлопнул дверь, и они оказались в кромешной темноте. Однако, челюсть бородатого санитар успел определить и ударом ботинка отключил его. А затем уже нащупал выключатель и зажег свет. Бородатый валялся на полу на каких-то швабрах и тряпках. Санитар прыгнул на него, ловким движение вытащил из-за его пояса пистолет и сунул к себе в карман халата, а затем сорвал с него бороду и усы.
В это время киллер очухался и попытался ткнул санитара растопыренными пальцами в глаза. Но санитар оказался проворнее, глаз не подставил, схватил за грудь киллера и мощным ударом затылком об пол отключил его.
Когда он понял, что сопротивления уже не будет, он стал обыскивать лежавшего. Но, кроме пистолета у того не было ничего, лишь в кармане пиджака лежал баллончик с перцовым аэрозолем. "Предусмотрительный, гад", подумал санитар. - "Так, теперь дело предстоит куда более сложное, незаметно вытащить это на улицу, так как никакого шума нам не надо... Как это сделать, ума не приложу. Зря я, все-таки один пошел на такое дело, советовали же они взять кого-нибудь для страховки, все делалось сумбурно, кое-как... Впрочем, слава Богу, что делалось вообще. А то не дожил бы наш солдатик до своего двадцатилетия," Убедившись, что киллер лежит крепко, да плюс к тому же обезоружен, санитар решил обратиться к помощи охранника, строго предупредив о том, чтобы молчал об увиденном. Он спустился вниз и увидел на месте охранника совершенно другого человека. Это ему очень не понравилось.
- Сменились? - блаженно улыбаясь, спросил санитар.
- Ага, вызвали вот, он плохо себя почувствовал, с желудком что-то...
- Наверное, что-то съел, - высказал предположение санитар И, продолжая держать под усами идиотскую улыбочку, нанес охраннику короткий удар полусогнутым средним пальцем в висок. Удар получился удачным, и псевдоохранник ничком упал на пол. Санитар выскочил на улицу, обежал больницу кругом и на одной аллее между могучими елями обнаружил мирно стоявшую там "Газель". Открыв кузов, он увидел там стонущего настоящего охранника. Санитар стал приводить его в чувство, тряся, хлопая по щекам.
- Очнись, браток, очнись, - говорил он.
- А? Что? Кто меня? - никак не мог прийти в себя охранник.
- Очнись, нападение, помощь твоя нужна...Да приди же в себя, мужик ведь ты, больницу охраняешь, валяешься тут, как тюфяк! - закричал санитар. - Времени нет, едрена мать!
Охранник очнулся и приподнялся, озираясь по сторонам.
- Слушай меня, - быстро заговорил санитар. - Готовилось преступление, я его предотвратил. Я действую по поручению правоохранительных органов. Там в приемной валяется один бандит, в подсобке другой. У первого я изъял пистолет с глушителем. Наше с тобой дело притащить их сюда, в эту машину и увезти отсюда куда подальше. Я один не могу, потому что боюсь, что кто-нибудь заметит. Это нежелательно, преступление должно быть обезврежено тихо и бесшумно. Больше сказать ничего не могу. Делай, что я говорю! Возьми себя в руки!
Охранник встряхнул своей большой, коротко стриженой головой, встал и молча поплелся за санитаром.
Они довольно быстро и удачно сделали все, что требовалось, никто их не заметил, лишь в самом конце высунула голову заспанная санитарка.
- Что тут у вас за шум? - недовольно произнесла она. - Случилось что?
- Да ничего не случилось, - отмахнулся охранник. - Больному одному плохо стало, нога у него заныла, ну, оказали помощь...
- А мне показалось, кого-то по коридору тащат...
- Иди спи, дура, - выругался охранник. - Пить меньше надо перед сном! Тащат кого-то, болтаешь черт знает что...
Погрузили бандитов в кузов, охранник вернулся на место, а санитар сел за руль "Газели" и уехал в известном ему одному направлении.
А Гришка Клементьев, ничего не зная, продолжал спать тяжелым сном, накачанный снотворными и сквозь этот тяжелый сон, ощущая боли в всем теле.
"Газель" мчалась по ночной дороге с предельной скоростью. Санитар едва не пропустил нужный поворот, но вовремя нажал на тормоза и с визгом повернул направо. Проехал ещё метров пятьсот, повернул налево и увидел перед собой железные ворота. Бибикнул. Из будки высунулось мрачное лицо сторожа.
- Чего надо? - проворчал сторож, держась правой рукой за левый бок, где покоился ТТ.
- Сообщи хозяину, Савельев приехал. С грузом, - добавил санитар.
- Не велено будить. Не любит он.
- Ты сообщи, сообщи, не разбудишь, тебе влетит потом...
Нехотя сторож набрал местный номер.
- Проезжай, - произнес он. На лице появилась приветливая улыбка.
... - Работает у тебя, однако, головушка, - продирая заспанные глазки, сказал Иляс и широко зевнул. - Как в воду глядел. Надо же, а я был уверен, что они на это не пойдут, побоятся... Подмогу не стал давать... Неправ, неправ, признаю... Где они?
- В кузове.
- Эй! - хлопнул Иляс в ладоши и тут же из левой двери показались две физиономии устрашающего вида. - Помогите вытащить груз. Но аккуратно, не кантовать, это нам ещё понадобится.
Тела киллера и шофера аккуратно вынесли из машины. При этом киллер приоткрыл глаза.
- Эге! - крикнул Иляс, вглядываясь в его лицо. - Рожа-то какая-то знакомая. А ну-ка, сюда их...
Их втащили в маленькую комнату для охраны. Усадили на стулья и крепко-накрепко привязали толстенными веревками к спинкам. При этом открыл глаза и шофер. Хлопая глазами, они испуганно глядели на обитателей этого дома.
- Да, я не ошибся, - произнес Иляс, ходя туда-сюда по маленькой комнате в своем длинном халате с кистями. - Я узнал тебя, ты Палый. Тебе же полагалось еще, насколько я помню, находиться в местах, не столь отдаленных, не менее лет пяти. Ты же за убийство сидел. Это наемный убийца Палый, мастер по стрельбе, - представил он киллера Косте. - Вот что, Палый, времени у нас разбираться с тобой нет, выведывать у тебя что-то никакого смысла тоже нет, все и так яснее ясного. Мы тебя сейчас просто прикончим, и все. Я так думаю, а, Константин? Ты согласен со мной?
- Пожалуй, - кивнул головой Костя, превозмогая лютую усталость. Прошлой ночью он прилетел из Москвы, узнав о несостоявшемся покушении и попытался убедить Иляса в том, что надо охранять солдата Клементьева от вполне вероятного нападения. Иляс сомневался в такой необходимости, но все же согласился, и ночью под видом санитара в сопровождении помощника Иляса Костя проник в больницу. И тут же предотвратил известные события.
- Не надо!!! - кричал напуганный их страшным разговором и спокойным равнодушным тоном. - Я хочу жить! Я только начал жить по-человечески! За что? Я простой исполнитель! Я назову заказчика! Только сохраните мне жизнь!
- Дурак ты, - хмыкнул Иляс, закуривая сигарету и пуская кольца дыма в лицо привязанному Палому. - Заказчик мне и так прекрасно известен. Это мэр Верещагин. Ты же видишь, что нам все известно. И зачем теперь нужны твои сведения и вообще твоя поганая жизнь? Мы очень устали и хотим спать. Кончайте их, ребята, только тихо. Потом вывезете и закопаете, знаете где. Пошли, Константин. Выпьем коньячка, есть у меня хороший коньячок. А потом отоспимся...
Они уже сделали шаги к двери, а телохранители вытащили из-за поясов здоровенные пистолеты с глушителями. И тут Палый истошным голосом завопил:
- Это не все! Я скажу, у меня есть ещё заказ!
- И это я знаю, - не оборачиваясь, произнес Иляс. - Ты должен убить в Москве следователя Николаева. Но ты не убьешь его, потому что не сможешь, так как сам через полминуты будешь трупом. А во-вторых, Николаев предупрежден, и примет свои меры для безопасности. Так что, не надо... А вы вот что, не пачкайте здесь, суньте им в нос по тряпке с эфиром, а кончать будете там, прямо на месте. И поживее, пожалуйста, ни днем ни ночью покоя нет...
Телохранитель быстро вытащил откуда-то склянку с эфиром и тряпку, намочил её жидкостью и сунул в нос одуревшему от ужаса шоферу. Уже собирался сделать то же и с Палым, как Иляс жестом остановил его.
- Имеешь шанец, доходяга, - зверским взглядом глядя на Палого, процедил он сквозь зубы. - Если выполнишь все, что я тебе скажу. Более того, хорошо выполнишь. Как по заказу.
- Сделаю, все сделаю! - кричал Палый, дергаясь на стуле, к которому был привязан.
- А ну-ка, отвяжите его, - сказал Иляс, подмигивая Косте.
Палого отвязали, он стал трясти жилистыми, затекшими от веревок руками, при этом просительно глядя на Иляса.
- Того в расход, - скомандовал Иляс телохранителям. - Нечего ему небо коптить. Что, спрашивается, ему солдатик плохого сделал, заморенный, избитый сирота-солдатик, а? И тебе, Палый, что он сделал плохого? Отвечай, сволочь!
Разъярившись, он сильно ударил Палого кулаком в челюсть, и Палый вместе со стулом грохнулся на пол.
- Я тебя спросил, просто спросил, а твое дело отвечать, когда я спрашиваю. Ну?
- Ничего он мне не сделал, работа такая..., - прохрипел Палый, тяжело поднимаясь с пола.
- Работа, говоришь? - хмыкнул Иляс. - Работа такая бывает, когда убивают банкиров, предпринимателей, бандитов. А простой солдат тебе на что? Потому что Верещагин обещал тебе за него деньги. Сколько, кстати?
- Пять.
- А за Николаева?
- Двадцать.
- Вот так-то, - усмехнулся Иляс. - Как все просто и четко, за рядового пять, за полковника двадцать. Кстати, почему так мало? Ты что, дешевка, Палый? Мог бы и больше запросить с мэра. Если бы ты знал, какой у него в швейцарском банке счет. Если бы ты знал, какой у него процент акций на нефтеперерабатывающем комбинате, ты бы за такие гроши не пошел на расстрельное дело. Дурила ты, Палый, гнусная паскудная дурила. И никакой жалости к тебе у меня нет. А дело есть. Вставай и слушай, нечего тут корячиться...
Палый поднялся, снова уселся на стул.
- Поедешь к Верещагину и скажешь, что все сделано. И мы почву подготовим. Получишь с него деньги и отдашь их мне. Все до копейки. И за солдатика и аванс за полковника. Все отдашь мне. А я их передам солдату Клементьеву, по-моему, это будет справедливо. Пожалуй, маловато только. Ты вот что, добавь ещё из своих. У тебя деньги есть?
Палый замялся, услышав о деньгах. Но Иляс вывел его из раздумий новым ударом. Палый снова загремел на пол.
- Сколько у тебя есть?! Говори!!!
- У меня есть тридцать тысяч долларов, - пролепетал, барахтаясь на полу, Палый.
- Из этой суммы вытекает, что ты отправил в расход несколько человек. Потому что других источников дохода у тебя быть не может. И я догадываюсь кого ты лишил жизни, зная, что ты работаешь на эту паскуду мэра. Это, разумеется, редактор районной газеты Прошина, это, разумеется, следователь Яницкий. Ну? И ещё кто? Говори, собака, если хочешь жить!
- Это... ну... те, кто убил девушку и двух мужчин в Ялте и... ну... капитана Клементьева в Симферополе.
- Твое счастье, что не ты убил девушку и Клементьева. Тогда бы никакой мой интерес тебя бы не спас, здесь на месте бы тебе размозжил башку. А так... получается, что ты что-то путевое в жизни сделал, некую, так сказать, санацию общества... И я выражаю тебе за это свою личную благодарность и на некоторое время дарю жизнь. Значит так, едешь к Верещагину, говоришь ему, что все о, кей. Почва будет подготовлена, он тебе поверит. Потом берешь с него деньги за полковника, едешь за своими деньгами, все привозишь мне и сматываешься куда-нибудь подальше. Через Москву, разумеется, якобы едешь выполнять задание. И все. Тебя здесь не должно быть никогда. Избави Бог тебя когда-нибудь попасться мне на глаза. А так, глядишь, и поживешь еще, пока тебя кто-нибудь другой не ухлопает.
- Но ведь мэр обязательно проверит, выполнил ли я свое задание, робко произнес Палый.
Иляс молча набрал номер телефона мэра. Долго никто не подходил. Наконец, трубку взяли.
- Здравствуйте. Джумабеков беспокоит, - четко произнес Иляс. - Мне срочно Эдуарда Григорьевича к телефону. Срочное дело.
Минут через пять Верещагин взял трубку.
- Слушай, ты, - не здороваясь, прорычал Иляс. - Ты, сволочь! Это по твоему приказу убили несчастного солдатика, я понял? Что он тебе сделал? Мстите за его необдуманный поступок? Я был более высокого о тебе мнения, не ждал, что ты опустишься до подобного...
- При чем здесь я? - недоуменно спросил Верещагин, чувствуя прилив радости, несмотря на брань Иляса. - Мне-то он зачем? А что там произошло?
- Как что? Приехали двое, на "Газели". Проникли в больницу, избили охранника, застрелили солдата Клементьева в палате и сгинули. А потом, некоторое время спустя эту "Газель" нашли на трассе, на двадцать третьем километре. Рядом труп шофера, это один из тех двоих. Его опознал охранник, пришедший в себя. Второго нет.
- Черт знает, что в городе творится... Но я тут совершенно не при чем, я сделал, что ты просил, подал заявление о снятии кандидатуры, так зачем вешать на меня всех собак? Не понимаю...
- Не понимаешь, и ладно. Ты всегда умел прятать концы в воду. Хотя... с другой стороны, зачем тебе эта кровь? Я погорячился спросонья, извини. Действительно, на хрена тебе эта кровь? Завтра я к тебе приеду, Семен Петрович поручил мне переговорить с тобой о гораздо более важном деле. Что нам жизнь этого солдатика? О каждому будем жалеть, жалости не хватит. Просто странно, кому он мог понадобиться? Ума не приложу...
- Да и я ума не приложу. Но уж мне-то это совсем не нужно, сам понимаешь...
- Понимаю, понимаю... Пока, до завтра, Эдуард Григорьевич.
Иляс, положив трубку, тут же набрал номер мобильника своих телохранителей.
- Как? - коротко спросил он.
- Готов, - ответили ему. - "Газель" у трассы на обочине.
- Теперь мухой в больницу. Забирайте солдата, подкупайте охранника, чтобы молчал, солдата ко мне, а так, чтобы после вашего отъезда шуму побольше. Мол, выкрали солдата из больницы. Понятно? Действуйте, я на вас надеюсь... Все! ... Ну а ты, Палый, дуй домой и оттуда рапортуй шефу о совершении очередного злодеяния. Но учти, от меня ты никуда не денешься. Из-под земли откопаю, если попытаешься улизнуть. А уж если я тебя найду, по кускам разрежу. Лично. Пошел отсюда!
- Зря ты отпускаешь его, Иляс, - покачал головой Костя, когда Палый юркнул в дверь. - Разве ему можно верить?
- Да за ним хвост будет до самой Москвы, - усмехнулся Иляс. - За кого ты меня держишь, детектив? Все, давай пить коньяк и говорить о деле. Вчера такой сумбур был, я мало, что из твоего рассказа понял, очень уж ты был взволнован. И справедливо, надо сказать...
Они прошли в богато убранную в восточном стиле гостиную и сели напротив друг друга на низенькие, обитые красным бархатом мягкие креслица, стоящие вокруг столь же низенького столика. Вошла с подносом в руках темноволосая молоденькая горничная в восточном платье и шелковых шароварах. Костя с удивлением поглядел на все это зрелище, на туркменские ковры, турецкие кальяны, сосуды на тумбах, на эту экзотическую горничную. Иляс подмигнул ему.
- Не надо отрываться от обычаев родины, - сказал он, - даже не зная, где она. Устроил тут себе все в восточном стиле. Только вот на полу не могу сидеть, обложенный подушками, не привык...
Горничная поставила на столик два чайника с зеленым чаем, две пиалки и вазочки с кишмишом, курагой, черносливом, орехами. Затем принесла фрукты и овощи. Из миниатюрного бара Иляс достал бутылку кизлярского коньяка.
- Выпьем по маленькой, Константин. Что-то ты очень бледен с лица, стареешь, что ли? А ведь ты младше меня, насколько я помню. Мне-то в декабре стукнет полвека. Да, полвека непрерывной борьбы за выживание... Сколько же я видел в жизни мерзости, больше меня видел, наверное, только дьявол.
- Эта фраза, по-моему, из "Острова сокровищ", - заметил Костя.
- Так здесь и есть остров сокровищ, - расхохотался Иляс. - А вот когда мы отберем нефтеперерабатывающий комбинат у господина Верещагина, тогда уж будет совсем настоящий остров сокровищ. Давай, - налил он коньяк в крохотные рюмочки. - За успех нашего дела. За с п р а в е д л и в о с т ь... По-моему, я в последнее время шагаю с тобой в ногу по части восстановления справедливости...
Костя промолчал, они чокнулись и выпили.
- Славный коньячок, - похвалил Иляс. - А теперь кушай сухофрукты, так полезные для здоровья и вещай о своих подвигах и достижениях. Потому что, когда ты отведаешь настоящего узбекского плова, тебе будет не до рассказов. Ты погрузишься в блаженство и начнешь клевать носом... Слушаю тебя, коньяк должен взбодрить. Это его предназначение.
- Нашел я специалистов, - начал без предисловия Костя. - Из отдела антропологии Академии наук. Подкупил кладбищенских работников. Вскрыли могилу Елены Воропаевой, отвезли гроб в заранее приготовленное место. Там специалисты что-то колдовали с черепом покойной. Череп, кстати, был сильно поврежден. Мне говорили, что лицо было изуродовано до неузнаваемости, покуражились они над ней. Правда, похоже, что уже над мертвой. Убита она была ударом ножа в сердце. Но, видимо, некоторые удары в лицо она получила ещё живая. В частности, удар чем-то тяжелым в глаз...
- Собаки, - прошептал Иляс. - Грязные собаки. Так издеваться над сиротой... Ответит мне этот деятель, отец русской демократии, ох, ответит... Ну а исполнителей, сам знаешь, ликвидировал наш дорогой друг Палый, любитель зеленых бумажек с портретами президентов. Впрочем, кто их не любит, раз на такие дела из-за них идут? А ведь все преступления происходят из-за них, абсолютно все, как ни копни... До чего же, однако, поган человек, не устаю удивляться целых пятьдесят без малого лет... Итак, продолжай...
- Вскоре будет сделан портрет убитой девушки. С максимальной точностью. Потом в Крыму мы отыщем её фотографии. Все совпадет, разумеется, никаких сомнений быть не может. И тогда можно будет задать господам Верещагиным несколько интересных вопросов.
- Этого мэра можно было бы ликвидировать вместе с его надменной супругой в пять минут. Но это не интересно. Они должны оказаться на скамье подсудимых, а затем там, где я провел свои лучшие годы. Это наша цель. Возможны варианты, разумеется. Но получить пулю в лоб для них слишком хороший выход. А резней заниматься это не эстетично, если речь не идет о каком-то Палом или ему подобным, а о столь важных персонах. С ними надо поизощреннее... Кстати, Семен Петрович был не в большом восторге от начатой мной кампании против Верещагина, он вообще перестал любить шум и гам, любит, чтобы все было чинно, степенно... Пришлось кое о чем ему напомнить, кое во что посвятить. Да и личная антипатия к мэру сыграла свое. Слишком уж презрительно относятся они к нашему славному губернатору... Вот уж воистину, не буди лихо, пока тихо. А ты не клюй носом, детектив, а выпей лучше ещё коньяка и позвони-ка своему другу полковнику в Москву. Мало ли что, пусть бережется, дурацкое дело нехитрое, наш мерзкий мэр на все способен, у него, кроме Палого может быть и запасной вариант. О, великий аллах, что я творю?! Сохраняю ментам жизнь, мщу за убитого мента, спасаю сына убитого мента! Воистину, пути господни неисповедимы...
- Для меня один критерий, - сказал Костя, закуривая сигарету. Человек ты ли нет. Остальное неважно.
- Ты прав, Константин. А я с твоего разрешения покурю что-нибудь покрепче сигарет. Надо расслабиться основательно.
Он раскурил длинную трубку, и комната наполнилась ароматным дымом. В желтых глазах Иляса появилось блаженное выражение.
- Не желаешь? - предложил он. - Снимает напряжение.
- Нет, вот этого не надо, спасибо, - отказался Костя.
Иляс при этих словах дико расхохотался, глазки его сузились до предела, лицо покрылось множеством мелких морщинок.
- Напрасно отказываешься, напрасно, хорошая вещь, здесь это умеют приготовить согласно моему вкусу. Крепкого не употребляю, а марихуану, например, в Голландии и за наркотик-то никто не считает... Доводилось бывать в Голландии?
- Да нет, к сожалению, между прочим, всю жизнь мечтал...
- Стоит, стоит побывать, чудесная страна. Интернациональная, поразительная страна! Какие города, какие дороги, мельницы, каналы, люди на коньках, на велосипедах, воздушные шары над головами вдоль дороги... Ледяная красота... И увеселительные мероприятия там поставлены на профессиональном уровне. А для элиты уготованы особые. Хотя, правда, для этого не надо ездить в Голландию, досуг можно организовать и в родных краях. Но... ездят... И сейчас я кое-что тебе покажу. Тебе понравится, уверяю...
Он включил телевизор с огромным экраном, вытащил откуда-то кассету и сунул её в видеомагнитофон.
- Не люблю я этого, - поморщился Костя.
- Это полюбишь, когда узнаешь действующих лиц и одновременно исполнителей, - уверял Иляс. - Дорого бы кое-кто дал за такой чудесный фильм...
... Он оказался прав. На экране телевизора в шикарных апартаментах развлекались несколько мужчин. Сначала они появились вместе. Костя, разинув рот, узнал вице-премьера, министра и суетящегося седого, с залысинами Верещагина. Его Костя, собственно, видел до этого только на фотографии, да пару раз по телевизору, когда мэр хвастался своими Южносибирскими достижениями перед тележурналистом. Тогда он был солиден, интеллигентен... На этой же кассете он был во всей своей красе. Снято все было профессионально, мэр просматривался с разных точек. Он уединился с тремя красотками восточного типа, которые в клубах пара, источаемого от голубого бассейна, творили с разомлевшим мэром столь любопытные штучки, что Костя даже покраснел и закурил очередную сигарету. Иляс с блаженной улыбкой взирал на экран и реакцию Кости. Верещагин на экране что-то бормотал по-английски, одобряя действия сисястых, жопастых красавиц...
- Однако, невелики его мужские достоинства, - заметил Иляс. - Зато шрам на ягодице совершенно очевиден. Ну, кто скажет, что это не наш обожаемый Эдик, избранный и переизбранный благодарным народом, пусть плюнет мне в глаза. - С этими словами он выключил телевизор. Как раз в этот момент Верещагин орал от наслаждения, закатив глаза.
- Хорош? - искренне наслаждался Иляс.
- Хорош, - посуровел Костя, вспомнив труп девушки, извлеченный им из могилы на Востряковском кладбище. Тут же подошел к телефону и позвонил Николаеву. Сообщил ему о том, что произошло здесь. Тот поблагодарил, сказал, что побережется. Хотя и не думает, что мэр будет подключать к этому делу нескольких человек, скорее всего, у него один киллер для подобных случаев. Слишком уж деликатен вопрос. Николаев же сообщил, что портрет девушки уже сделан, что он вчера видел его, и он практически совпадает с той фотографией, которую показывал ему покойный Клементьев. На том и распрощались.
Подали ароматный плов. Костя накинулся на угощение, как будто он не ел неделю, до того все это было вкусно. Иляс ел мало, посмеивался над изголодавшимся гостем. В это время в дверь постучали, она приоткрылась и в щель просунулась круглая голова илясовского телохранителя.
- Привезли, - коротко сообщил он.
Костя и Иляс встали и вышли из комнаты. В холле двое держали на носилках спящего крепким сном солдата Клементьева.
- Шуму понаделали? - спросил Иляс.
- Еще какого! Там все уверены, что произошло похищение. Мы даже шмальнули для виду. А охранник упакован нами до предела, скажет, что угодно. Все в порядке.
- Отлично, - скупо похвалил Иляс. - И там тоже в порядке?
- Двадцать третий километр. Выстрел в голову. "Газель" на трассе у обочины.
- Молодцы... А, Константин, видишь, как я уверен в своих людях, докладываю мэру о случившемся, ещё не получив подтверждения... Ладно, перехваливать не стану... Отнесите солдата в гостевую спальню, положите на курпачи, накройте атласным одеялом. Завтра будет врач. Спит он, во всяком случае, крепко. Здоровый парень... Впрочем, меня ломали ещё не так, и ни в каких больницах я не валялся, вставал и шел дальше, как упрямый ишак... Ладно, все! Пора спать! Или ещё закусим, Константин?
- Нет, не могу, - отчаянно зевал Костя. - В Афгане по три ночи не спал, а сейчас... возраст...
- Не прибедняйся, детектив! Какие наши годы? - говорил Иляс. Но хлопнул в ладоши и распорядился постелить Косте в комнате для почетных гостей.
Его провели в комнату, обитую голубым шелком. На полу были разложены обитые атласом курпачи, на них лежали огромные подушки. По бокам комнаты висели маленькие китайские фонарики, источавшие приятный зеленоватый свет. И пахло в комнате чем-то удивительно приятным, располагающем к безмятежному сну. Впрочем, сейчас он заснул бы хоть на скамейке в сквере, до того ему хотелось спать.
Горничная в шароварах поставила на маленький столик графин с каким-то холодным напитком красного цвета, бокал, вазу с фруктами, улыбнулась и пожелала спокойной ночи.
Затем дверь открылась и вошел хозяин.
- Будешь почивать? - спросил он. - Или ты вдохновился просмотренной кассетой и жаждешь плотских наслаждений? Тут не Амстердам, но наслаждения могут быть ничуть не хуже. Только не подумай, что я эту девушку имею в виду, она под моей опекой. Для наслаждений имеются специальные кадры. Как? Есть силы и желание?
- Нет, нет, - замахал руками Костя, вытягивая уставшие ноги на мягкой курпаче. - Только спать, только спать...
Иляс расхохотался, пожелал ему спокойной ночи и вышел...
7.
... В это же время в туманной Германии в земле Рейнланд-Пфальц, у слияния Рейна и Мозеля в славном городе Кобленце в красивом особняке, в аккуратной, чисто прибранной спальне ворочалась на широкой кровати тридцатилетняя женщина. Ей не спалось. Кошмары донимали её. Она закрывала глаза и постоянно видела перед собой какую-то страшную рожу, смеющуюся, гримасничающую, ходящую ходуном. Женщина открывала глаза и видела перед собой выбеленный потолок и большой абажур, но ей хотелось спать, и она снова закрывала глаза. И снова эта жуткая смеющаяся рожа...
Она вскочила с постели, накинула пеньюар и подошла к окну. Приоткрыла занавески. За окном была чудесная лунная ночь. За окном был ухоженный, аккуратно подстриженный, словно кукольный, садик, в котором она так любила гулять. Вернее сказать, любила бы гулять. Все у неё было хорошо прекрасный дом, богатый внимательный муж, деньги, машины, полная свобода действий, молодость... Все хорошо... Все было бы хорошо... Если бы не эта жуткая рожа, паясничающая по ночам... Нет, днем было гораздо лучше, повседневные приятные заботы заслоняли прошлое. Но к вечеру тревога снова глубоко проникала в её душу. И поделиться этой тревогой ей было не с кем. Сухощавый, подтянутый шестидесятитрехлетний супруг коммерсант Генрих не принадлежал к числу тех людей, перед которыми можно раскрыть душу. Так, по крайней мере, ей казалось. Да и что она могла сказать своему идеальному во всех отношениях мужу? Что её зовут вовсе не Барбара? Что она по национальности не полька? Что у неё есть проблемы и большие проблемы? Он бы всего этого не понял, отпрыск старинного немецкого рода, шесть лет назад посетивший Вроцлав и познакомившийся на улице при парковке машин с очаровательной двадцатичетырехлетней полькой Барбарой Врублевской, завязавший с ней неторопливый диалог, пригласивший её в ресторан, а затем предложивший ей руку и сердце. У неё был уютный домик на окраине Вроцлава, она туда его пригласила. Родители коммерсанты, имеют бизнес в России, в Польше она одна. Все это его вполне устроило. Они обвенчались в Кобленце, а на свадебное путешествие поехали на машине по Европе. Были в Париже, останавливались в отеле "Ритц" на Вандомской площади, том самом, откуда выехала спустя три года в свой последний путь принцесса Диана, затем проехались по Бельгии, Голландии, Англии. Уже позже Генрих показал жене самые любимые им уголки родной Германии. Она тоже полюбила эту прекрасную страну, поражалась многообразию её природы, равнинам Баварии, горам Тюрингии, Шварцвальдским лесам. Родным стал для неё и уютнейший город Кобленц. Они жили неподалеку от базилики святого Кастора, и она любила посещать эту церковь. Когда она заходила в этот всегда почти пустой храм, её охватывал священный трепет, к груди подкатывалось какое-то щемящее сладко-горькое чувство, и из глаз начинали течь слезы. Генрих поражался её набожности, поражался тому, что она могла подолгу стоять перед распятым Христом на коленях и молиться. Ему нравилось это. Пожилой бездетный вдовец нашел то, что он искал всю свою жизнь. Он окружил молодую жену заботой и вниманием, она ни в чем не знала отказа. Ему нравилась постоянная печаль в её голубых глазах, ему казалось, что она несет в себе какую-то тайну, и в эту тайну он не старался проникнуть. Генрих фон Шварценберг был воспитан на Гете и Шиллере и представлял свою жену романтической Гретхен. Он не любил веселых разбитных бабенок, не терпел и сухощавых деловых практичных женщин. Барбара была именно тем, что ему нужно. Между ними всегда словно висела некая завеса таинственности. Надо заметить, что такой муж, как Генрих тоже очень подходил Барбаре. Его выдержанность, умение не задавать никаких лишних вопросов нравились ей. Тем более, что она была бы не в состоянии ответить на эти вопросы, если бы он ей их задал. Она говорила ему, что у неё натянутые отношения с родителями, что у них своя жизнь, а у неё своя. И родители никогда не посещали их. Так она пожелала, и его это вполне устраивало. Генрих любил уединенный образ жизни, и знакомства у него были чисто деловые. Иногда к нему приезжали старые друзья, и все они были похожи на него, такие же немногословные, вежливые, тактичные.
Прислуга в их доме была немногочисленна и вышколена. Никакого панибратства, никакой вольности в обращении. Все, как положено, все, как надо. Заведенный порядок жизни. Раннее вставание, отъезд Генриха в офис, поездки Барбары по магазинам, обед в пять часов вечера, прогулки, иногда выезды на природу, рестораны. Вечером ужин при свечах. По воскресеньям церковь. Впрочем, сама она в церковь ходила гораздо чаще, почти каждый день. У неё был БМВ, который она научилась хорошо водить. На машине она ездила, куда хотела, иногда заезжала очень далеко, например, в соседний Люксембург. Садилась утром за руль и ехала по прекрасным немецким дорогам куда глаза глядят. И не знал Генрих, какое порой возникало у его жены жуткое желание повернуть руль в сторону, чтобы машина грудой металла свалилась под откос с крутой, поросшей густым лесом горы. Но руль не поворачивался, машина ехала прямо, доезжала докуда нибудь, а затем поворачивала обратно... И снова вечером был ужин при свечах...
Она по-своему любила Генриха, она была очень благодарна ему. И со временем её стало тяготить то, что она не может раскрыть перед ним свою истерзанную переживаниями о прошлом душу, не может сказать ему, что зовут её не Барбара, а Елена, что в Москве у неё растет дочь Вика, что в город Вроцлав её привели страшные события, что в Европу она попала через кровь. Чужую кровь... Она представляла себе, какими станут серые глаза мужа, как вытянется его лицо, когда он услышит про сокровища хирурга Остермана, про своего любовника Полещука, про мужа Кирилла Воропаева, про убитую девушку, похожую на нее. Она имела тайную переписку с матерью, о которой Генрих, разумеется, ничего не знал. Она знала, что её отец, бросивший их, когда ей было два годика, стал мэром небольшого, но очень богатого сибирского городка, что они снова воссоединились с матерью, она знала, что в одном из швейцарских банков на её имя лежит счет в несколько десятков миллионов долларов. Сколько именно, она даже не знала, ведь мать сообщила ей, что счет этот постоянно пополняется. На насущные нужды у неё был открыт счет во Вроцлаве, ещё с девяносто третьего года, когда она туда попала. Эти деньги не скрывались от мужа, впоследствии эта сумма почти в миллион долларов была переведена в Германию. Но она давно уже не трогала и эти деньги, они лежали, как говорил Генрих, на черный день. Им и так хватало всего свыше всяких мер, дела в фирме Генриха шли успешно. А уж сколько было там, в Швейцарии, она не знала. Раньше узнавала и поражалась величине этой суммы, а потом перестала делать это. Потому что её это не интересовало. Ей не нужны были эти деньги. Ей вообще ничего не было нужно. Она жила, стиснув зубы. Каждую ночь перед глазами вставали страшные рожи, издевающиеся над ней, она видела во сне растущую прямо на её глазах дочь, которая за несколько минут превращалась из пухленького малыша в дряхлую старуху, ей снился окровавленный труп любящего её Андрея Полещука, ей снились водянистые глаза мужа Кирилла Воропаева, осуждающе глядящие на нее. Ей снились хохочущие отец и мать, причем, мать была уже в возрасте, а отец совсем молодой, тот, который на фотографии из альбома, ведь она его совершенно не знала и не представляла, какой он теперь. И пожилая мать, и молодой отец хохотали над ней темной бессонной ночью. Она вскакивала с постели и подбегала к окну. Глядела на полную луну и чувствовала, как мурашки пробегают по коже, до того ей становилось страшно при виде этой безмолвной луны, словно осуждающей её за то, что она совершила в этой жизни за прожитые тридцать лет...
... Она не знала, что ей делать дальше. Иногда ей хотелось уговорить мужа посетить Россию, посетить Москву, а там наведаться на Тверскую улицу и обнять свою доченьку, которой уже было двенадцать лет... Боже мой, через четыре-пять лет она станет взрослой девушкой. Что ей рассказывают дедушка и бабушка про её преступную мать? Страшно подумать, в какой ненависти к ней может вырасти Вика... Она возбуждала в себе мечты о том, как приедет Москву, придет к дочке, обнимет её и расскажет все... Но тут же кусала губы - что она расскажет? И вообще, после того, как обнаружит себя, где она окажется? В тюрьме? На нарах? В советской тюрьме, наверняка, самом страшном месте в мире? И ведь не по оговору, не по доносу, а за дело, за преступления, которые совершались с её ведома, при её участии... Трупы, трупы, трупы...
"То о трупы, трупы, трупы спотыкаются копыта", - вспоминались чеканные строки серебряного века. Она перешагнула через кровь в своей жажде денег и каждый день платит за это по большому счету. Ей не давали спать мысли о дочери, ей не давали спать воспоминания, её одолевала жгучая ненависть к матери, втянувшей её в этот жуткий клубок преступлений. Когда она рассказала матери о сокровищах Остермана, список которых обнаружила в квартир, она не предполагала, какими последствиями этот рассказ обернется. Она не представляла, на что окажется способна её сухощавая строгая мать, воспитывавшая её в духе порядочности, в духе строгих нравственных правил. Откуда вдруг у неё взялась такая изобретательность, такая склонность к авантюрам?... Причем, Лена заметила, как приходит к ней во время еды аппетит, как разгораются её глаза, как она придумывает все новые и новые коварные планы, чтобы завладеть сокровищами и чтобы никто ничего об этом не узнал. Мать словно зомбировала её. Лена с детства уважала и боялась мать, она считала, что она все делает правильно, и она продолжала беспрекословно подчиняться её воле. Теперь же Лена поражалась самой себе. Как она могла сидеть в свой день рождения с Андреем Полещуком в ресторане "Ялта", не отдавая себе отчет в том, что его вскоре должны убить? На протяжении того, довольно длительного периода времени Лена находилась в неком сомнамбулическом состоянии. Ведомая мощной волей матери, она полностью положилась на неё и никак не могла поверить в то, что её замыслы преступны, чудовищны. Уже позднее, из жестокого, не щадящего её письма матери, она узнала последствия этого дела - гибель Андрея, гибель Кирилла, убийство девушки, внешне похожей на нее. А тогда, в марте девяносто третьего года она в состоянии некой прострации благополучно пересекла воздушную границу России с заранее заготовленным польским паспортом и прибыла во Вроцлав, где на её имя был открыт счет. С матерью она с тех пор не виделась ни разу. Ну а уж во Вроцлаве сам Господь Бог послал ей Генриха.
С тех пор прошло шесть лет... Она живет здесь, в Германии, в Кобленце, в прекрасном уютном доме, с прекрасным мужем, лучше которого невозможно и пожелать, У неё есть все, что нужно для более чем благополучной жизни. Но у неё нет главного - нет душевного покоя, у неё нет сна, у неё нет счастья... Как ей плохо, как плохо, и та спокойная красота, которая за окном освещается светом полной луны, ещё более оттеняет её ужасное душевное состояние...
Спит ли Генрих? Трудно сказать. Его спальня рядом, через стену. У него традиция ложиться рано, вставать тоже очень рано, пить кофе, просматривать деловые бумаги. А сейчас? Который сейчас час? Лена, не зажигая свет, поднесла к окну часы - три минуты пятого... Значит, в Москве сейчас три минуты седьмого. Скоро встанет Вика, скоро ей в школу... Боже мой, боже мой...
В каком-то диком отчаянии Лена бросилась к шкафу, вытащила оттуда толстую веревку, связывавшую какой-то пакет с покупками, сняла со стены тяжелую картину с изображением протекавшей между лесистыми холмами реки Рейн, накинула веревку на мощный крюк. "Не могу больше", - шептала она, и слезы текли по её щекам. - "Не могу... Доченька моя..."
Она сделала петлю и набросила её на шею. Затем опять сняла, принесла обитую бархатом табуретку и поставила под крюк. А затем снова накинула петлю на шею. Встала на табуретку.
"Пропади все пропадом", - сказала она и резким движением вытолкнула табуретку из-под себя. Повисла на крюке, крепкая веревка сразу сдавила горло, перехватила дыхание... Глаза выкатились из орбит, ей стало страшно, она судорожно захрипела, ей захотелось, чтобы табуретка опять оказалась под её ногами, но все... было уже поздно... Конец... Страшный конец...
... Резким ударом ноги Генрих фон Шварценберг выбил дверь спальни, подбежал к висящей на крюке жене и схватил её на руки. Она хрипела и задыхалась.
- Ко мне! - закричал Генрих, держа жену на руках.
Через две минуты горничная Магда уже была в комнате.
- О, майн Готт, - прошептала Магда.
- Нож, немедленно нож, - приказал хозяин.
Магда побежала за ножом, а Генрих продолжал бережно держать на руках жену, боясь надышаться на нее. "Жива", - шептал он помертвелыми губами. "Жива..."
Перерезали веревку, и Генрих уложил Барбару на постель.
- С тобой все в порядке? - спросил он.
- Я сделаю это ещё раз, - ответила она. - И более удачно, будь уверен.
Еще несколько минут назад, когда она висела на крюке, она молила Бога, чтобы он поставил под её ноги табуретку. А теперь она была жива, она дышала и не знала, что она может сказать Генриху. Ей было мучительно больно от того, что их отношения с этой минуты вступили в некую иную фазу, что отныне уже будет совершенно невозможно продолжать играть в благополучие, и необходимо давать объяснения, чтобы избежать фальши в этих отношениях. А объяснять ничего было нельзя.
- Ты не сделаешь этого, - возразил Генрих. - Потому что я не отпущу тебя от себя ни на секунду. Я брошу все дела, я стар, я богат, мне больше ничего не нужно. Мне нужна только ты...
- А почему ты не спрашиваешь меня, зачем я это сделала? помертвелыми губами шептала Барбара.
- Потому что не в моих правилах задавать лишние вопросы. Если будет надо, ты поделишься со мной своей болью.
Барбара со слезами на глазах с чувством благодарности поглядела на мужа, на его точеное, какого-то пергаментного цвета лицо, на подслеповатые без очков глаза. "Удивительный человек", - подумалось ей. И тут же перед её глазами пронеслась та история пятилетней давности, и таким контрастом с этой уютной комнатой, с мудрым, тактичным и справедливым Генрихом показались те кровавые грязные события, что она застонала и закрыла себе рот рукой.
В это время принесли лекарства и чай. Генрих заставил Барбару выпить успокоительные капли, а потом горячего крепкого чаю. Ей стало легче, и она почувствовала, что ужасно хочет спать... Она закрыла глаза, и уже не увидела той страшной красной смеющейся рожи. Она видела что-то изумрудно-зеленое, ковер зеленой травы, по которому бежали навстречу друг дружке она и Вика, совсем маленькая, двух или трехлетняя девочка, бежали босиком и никак не могли добежать, не могли обнять друг дружку. И было тепло, ласково светило солнце, пели птички... А потом все потемнело, и она провалилась в тяжелый крепкий сон...
Когда она проснулась, то почувствовала, что на её плече лежит седая голова Генриха. Он спал, полусидя, полулежа... Моментально почувствовал, что она проснулась и открыл глаза...
- Я видела во сне свою дочь, - тихо сказала Барбара.
- Сколько ей лет? - спросил Генрих, нимало не удивляясь, что у его жены есть дочь.
- Двенадцать, - ответила Барбара.
- Где она?
- В Москве, на Тверской улице, с бабушкой и дедушкой. Это родители моего покойного мужа.
- И ты хочешь повидаться с ней?
- Да. Но это невозможно сделать.
- Возможно. Все возможно, - спокойно возразил Генрих. - Пошли пить кофе, что-то я проголодался за эту ночь. Откуда взялся такой зверский аппетит? - расхохотался Генрих своей ослепительно белозубой улыбкой.
- Ты что, больше ничего меня не хочешь спросить? - не уставала поражаться Барбара. - Например, как мое настоящее имя? Какой я национальности? Я ведь все солгала тебе.
- Я знаю тебя как Барбару, для меня ты Барбара и я буду называть тебя так, даже если твое настоящее имя Маша, Ингрид, Индира или, например, Ревекка. А национальность меня вообще не интересует, это праздный интерес.
- Ты поразительный человек, Генрих, - нежно прикоснулась к его руке Барбара.
Они спустились вниз в гостиную, пили кофе с теплыми булочками, и Генрих глядел на Барбару нежным, полным любви взглядом. На её тонкой шее до сих пор виднелись следы веревки, на которой она пыталась повеситься. Генрих непроизвольно вздрогнул.
- И все же, я хотела тебе рассказать кое-что, - тихо произнесла она.
- А стоит ли?
- Стоит. Я не могу жить, когда между нами пролегает тайна. Твоя безупречная жизнь и мое прошлое. Оно давит меня, тянет в могилу. Я расскажу все, а там суди сам...
И Барбара, свернувшись клубком в кресле, рассказала мужу ту темную страшную историю, произошедшую в девяносто втором и девяносто третьем годах. Генрих слушал внимательно, в его серых глазах трудно было прочитать хоть какую-нибудь реакцию, лишь, когда речь зашла о девушке, убитой вместо нее, он нервно повел плечами и поглядел куда-то в окно, на осенний германский пейзаж.
- Ты меня извини, - произнес он, когда Барбара закончила свой рассказ. - Но я должен сказать, что твоя мать ужасная женщина. И отец тоже... Я не могу не сделать такие выводы...
- А я? Я-то? Главное, что я ужасная женщина, вот что самое страшное, Генрих! Я преступница, из-за меня погибли ни в чем не повинные люди... Я должна быть строго наказана...
- Какая ты преступница? - покачал головой Генрих. - Ты такая же жертва, как и эта девушка. Тобой руководила злая сила... Как в наших волшебных сказках, Гауфа, например...
- Нет, не выгораживай меня! Жизнь - это не сказка! Я тоже участвовала в преступлениях, я знала о планах матери, без подробностей, разумеется, но вопросы-то я задавала - зачем, почему я должна так или иначе поступать? И она в той или иной степени на них отвечала. Когда я шла с Андреем в ресторан, я же подставляла его. А он любил меня...
- Он, прежде всего, любил деньги. И он, и твой муж. А про убитую девушку ты же узнала только после случившегося. Так что не казни себя так сурово, ты и так наказана выше всех человеческих возможностей. Ты разлучена с единственной дочерью, и встретиться с ней вам, действительно, будет довольно сложно. Теперь я это понял.
- Значит, я никогда не увижу свою Вику? - зарыдала Барбара.
- Подумаем. Все это надо хорошенько обдумать и взвесить. Ничего невозможного в этой жизни нет, пока мы живы. Только после нашей смерти мы уже не сможем сделать ничего. А пока есть жизнь, есть и надежда... Все, дорогая, сегодня я целый день проведу с тобой. Я позвоню герру Миллеру, он прекрасный человек и сделает за меня то, что должен сделать я. А я предлагаю сделать пеший тур к базилике святого Кастора. Самое время, я так полагаю. Сегодня очень хороший, солнечный день... Сегодня замечательный день, день покаяния, день откровенности... Мы с тобой должны благодарить этот день, Барбара...
Барбара встала и поцеловала мужа в лоб. А затем пошла одеваться... И оделась во все светлое...
... Стоял теплый сентябрьский день. Они шли под руку по набережной Рейна, дошли до памятнику императору и пошли к церкви. "Какой покой, какое умиротворение вносит в меня этот замечательный человек", - думала Барбара о муже. - "Еще несколько часов назад я была на грани жизни и смерти, а теперь мне хочется жить, я верю, что Бог простит меня, я верю, что встречусь с Викой."
Когда они вошли в базилику, внутри не было ни одного человека. Тишина и покой, лики святых, кротко глядящие на них. Барбара поставила святым свечки и опустилась на колени перед изображением распятого Христа. Долго истово молилась, слезы раскаяния и умиления текли по её бледным щекам. "Прости меня, Господи", - шептала она беспрестанно. - "Дай мне возможность снова увидеть мою доченьку. Дай мне возможность снова обрести счастье и душевный покой".
- Я люблю тебя, - сказала она Генриху, когда они возвращались домой, медленно идя по начинающей желтеть аллее.
- И я тебя, дорогая моя, - крепко сжал её тонкую руку повыше локтя Генрих, облаченный в безукоризненно сидящий на нем костюм кремового цвета, почти такого же, как и длинное платье Барбары.
При воспоминаниях о родителях Барбара чувствовала, как злость и гнев начинают переполнять её душу. Она пыталась отбросить от себя эти черные мысли, мешавшие ей чувствовать себя уверовавшей в божественную справедливость. Но мысли не оставляли её. "Зачем, зачем она меня во все это втянула? Разве счастье в деньгах? И так ведь тех денег хватило бы на всех. Но она хотела, чтобы все досталось только ей, чтобы отец стал мэром, и они бы стали ещё богаче, намного богаче. Они бы получили этот вожделенный первоначальный капитал, о котором все так мечтают. Счастлива ли теперь она? Принесли ли ей счастье эти замешанные на человеческой крови миллионы? Что она собирается делать с этими миллионами?"
Она прижалась к крепкому плечу мужа, словно желая найти у него защиту от этих черных мыслей. Когда он был рядом, ей становилось легче. Но он не мог всегда быть рядом, Господи, ему ведь скоро шестьдесят четыре! А вдруг он умрет? Что будет с ней? Как она будет тогда одинока в этом жутком огромном мире, уважающем только силу, только деньги, только власть?
... Несколько дней Генрих и впрямь ни на шаг не отходил от нее. Они были вместе постоянно. Они вместе завтракали, обедали, ужинали, спали, гуляли. Генрих перепоручил все дела герру Миллеру и занимался только ей. И через несколько дней он почувствовал, что вселил-таки в неё чувство бодрости и уверенности в себе. И решил, что теперь она свободна от черных мыслей.
- Я хочу покататься сегодня на машине, Генрих, можно? - спросила Барбара за завтраком. - Честное слово, со мной все в порядке, я очень хорошо себя чувствую. Мне кажется, что ты можешь вернуться к своим делам, ты и так уделяешь мне так много внимания.
- Я уделяю тебе очень мало внимания, моя дорогая, - возразил Генрих. - Мои дела - это, прежде всего, ты. Я и так много сделал в этой жизни. Я ведь начинал с нуля, тебе трудно сейчас поверить в это. Я тоже мало рассказывал тебе о своей жизни. Там было всякое. Но после войны наша семья оказалась совершенно разорена, и мой бедный отец переменил множество профессий. А я начинал разносчиком газет в четырнадцать лет... Теперь у нас много денег, несколько домов, машины, счета в банках... И у нас нет детей, Барбара. Я смело могу выйти на заслуженный отдых и посвятить свою жизнь самому дорогому, что есть в ней у меня - это тебе. Но... сегодня и впрямь есть дела, которые наш добрый герр Миллер, к сожалению, не может решить без меня. Я поеду на службу. А ты, если хочешь, покатайся на машине по городу, это развлечет тебя. Только не езди далеко и не развивай большой скорости, все же ты ещё до конца не оправилась от того стресса.
- Хорошо, Генрих, - кротко ответила Барбара.
... Белый БМВ мчался по автобану. В салоне играла негромкая музыка. На душе у Барбары было легко и радостно. Она понимала, что сбросила с плеч тяжелый груз, рассказав обо всем случившемся с ней мужу. Она верила, что он поможет ей встретиться с дочерью, она видела рядом с собой надежного крепкого мужчину. Был замечательный солнечный сентябрьский день. И стрелка спидометра приближалась к ста двадцати километрам, Барбара забыла про предупреждения мужа. Увлекшись своими мыслями, вспоминая дочь в не столь уж далекой Москве, она не заметила неожиданно вынырнувший перед ней маленький "Фольксваген-Гольф". Она резко повернула вправо, и белый БМВ грудой металла полетел в кювет. Летел, переворачиваясь, потом ещё и еще... И, наконец, замер, застыл на начинающей желтеть сентябрьской траве...
8.
- Какой-то ты неисправимый человек, Палый, - качал головой Иляс, буравя глазами сидящего перед ним киллера. - Тебе палец в рот не клади. Ну зачем ты пытался улизнуть от меня, когда я тебе ясно дал понять, что сделать это совершенно невозможно. Считаешь, что попытка не пытка? Но подобная попытка может как раз таки пыткой и обернуться. И не моральной, а чисто физической. Куда пытался бежать? Говори!
- Да никуда, просто помутнение нашло, - еле ворочал языком Палый, предчувствуя расправу. Смыться он попытался после того, как доложил Верещагину о выполненном задании, получил с него деньги за солдата и аванс за следователя Николаева. Он поехал к себе домой, забрал все свои деньги и попытался прямиком рвануть в аэропорт. Его подстраховывали люди Верещагина на неприметном "Москвиче" с забрызганными грязью номерами. Но людям Иляса удалось нейтрализовать страховку. Они прижали своим джипом к бордюру "Москвич" и потребовали сидящих в машине предъявить документы. Завязалась перепалка, в результате которой все остались друг другом довольны и поехали в разные стороны. Но едущий на такси в аэропорт Палый был уже в другом джипе, везущем его в резиденцию советника губернатора по оргвопросам.
- Какое такое помутнение? Денег стало жалко, вот и весь ответ, правда, Палый? - засмеялся Иляс. - Ты очень любишь деньги, и в этом твоя беда. Такая страсть к деньгам до добра не доведет. Давай-ка их сюда. Тебе они больше ни к чему.
- Как это ни к чему? - перепугался этим словам Палый.
- Не цепляйся за слова. Я вижу, ты любишь ещё кое-что, кроме портретов американских президентов, Палый. Ты любишь свою единственную неповторимую жизнь, вот что ты любишь даже больше денег. Удивительное дело - свою жизнь ты так любишь, а единственным заработком для тебя является лишение их единственных жизней других людей, созданных по образу и подобию божьему. Впрочем, ладно, хватит болтать о твоей паскудной душе и твоей негасимой любви к своей жизни и к хрустящим купюрам. Давай деньги и проваливай отсюда к чертовой матери. Мне противно смотреть на тебя.
Палый стал вытаскивать из карманов мятого пиджака конверты с деньгами. Иляс принял конверты, извлек оттуда деньги и аккуратно пересчитал их.
- Так... Здесь пятнадцать, здесь пять, здесь десять, вот ещё пять, и ещё десять... Итого, сорок пять тысяч долларов. Ты должен сейчас лететь в Москву. Это должны видеть люди твоего покровителя. Билет у тебя есть. Надо тебе кое-что дать на дорогу. Я полагаю, что трехсот долларов тебе хватит за глаза. На эти деньги ты купишь куда-нибудь билет из Москвы и растворишься в бескрайних российских просторах. Везде найдется спрос на твое ремесло. Если тебе дать больше, то ты продернешь за кордон, а это будет плачевно для репутации нашей бедной родины. Там и так всякого сброда немало собралось, весь мир наводнили, словно зараза какая-то. И я не собираюсь плодить этот вирус сибирской язвы. Так что поболтайся в России-матушке, убей ещё кого-нибудь и дождись, пока получишь свое пожизненное и отправишься доживать свой век на остров Огненный. А этих денег я себе не возьму, они будут компенсацией семье капитана Клементьева, убитого по приказу твоего шефа. Пусть купят себе дом, пусть парни получат образование и заживут достойной жизнью. Не всем же жить так, как живешь ты, грязная собака. Все, Палый, больше времени тратить я на тебя не стану. Эй! - хлопнул он в ладоши, и в комнату ворвались два телохранителя. - Выведите его за ворота и дайте ему сильного пинка. Но такого пинка, чтобы он смог добраться до аэропорта, а не такого, чтобы он окочурился под моими воротами. После него пришлось бы дезинфицировать всю округу. Пшел, Палый!
Иляс схватил киллера за шиворот пиджака и потащил к двери. Сунул ему в карман три стодолларовые бумажки и препоручил телохранителям. А потом пошел в шикарную, благоухающую розовым ароматом ванную и долго мыл руки.
Потом попил чаю с сухофруктами, пошел в тренажерный зал и долго там разминался. Несмотря на пятидесятилетний возраст, Иляс был крепок и жилист. Растяжка у него была такая же, как и в молодости, он спокойно садился на шпагат, а ударом кулака он вдребезги разбивал кирпич. Кроме занятий в тренажерном зале, он регулярно бегал вокруг своего дома в лесу, плавал в бассейне, а иногда даже играл с телохранителями в футбол, показывая им чудеса техники. Команда, в которой играл он, обычно выигрывала у своего соперника с разгромным счетом.
- Вы прямо какой-то Рональдо, Иляс Джумаевич, - качал головой один из телохранителей.
- Моим кумиром был Гарринча, - возражал Иляс. - Великий был футболист, жалко кончил жизнь в нищете. Видимо, и мне грозит такая же участь.
... Потренировавшись в зале, Иляс пошел проведать своих гостей. Костя к тому времени только продирал глаза, хоть шел уже двенадцатый час дня.
- Вот чему можно позавидовать, так это твоему богатырскому сну, похвалил Иляс, приветствуя гостя.
- Так легли же черт знает, когда, - словно оправдывался Костя.
- Я уже давно на ногах. Уже успел принять и проводить нашего друга Палого. Теперь он чист, как стекло, его трудовые накопления мной изъяты и, надеюсь, он держит путь в аэропорт, где у него скоро намечается рейс на Москву.
- Удрать пытался? - спросил Костя.
- Безусловно, - спокойно ответил Иляс. - Но все обошлось без эксцессов. Мои люди действуют очень аккуратно. И стреляют они ничуть не хуже этого говенного Палого, но, в отличие от него, ещё и умеют разговаривать с людьми, несмотря на их угрожающую внешность. Так что, все в порядке, Константин. Полетит со страшной скоростью Палый в столицу России, а уж там его примут в лучшем виде. Разумеется, после того, как он сообщит шефу о совершенном им новом злодеянии...
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги