- Вы его... Хочешь... того? - спросил Костя.
- А неужели его надо оставлять в числе живущих на Земле? На ней и без того слишком тесно. Человечество вполне обойдется и без Палого. Эта скотина убила замечательную женщину Анну Николаевну Прошину, честную журналистку, осмелившуюся описать жилище и условия жизни мэра Южносибирска и задать риторические вопросы - на какие денежки все это делается? Он раскроил ей череп, Константин, ей, матери двоих детей. Ее видели, это жуткое зрелище, поверь мне. Он убил честного следователя Яницкого, пытавшегося вести расследование приватизации нефтеперерабатывающего комбината. Жена Яницкого только что родила ребенка, которого они ждали пять лет, она лечилась от бесплодия. И родила-таки, прекрасного сына... А через два дня после этого мужа нашли в канаве около дома с простреленной головой. И это сделал он, любитель зелененьких бумажек, мастер по стрельбе. Как же ты можешь сомневаться в том, что его надо вычеркнуть из списка живущих на земле, как говаривал один герой какого-то старого фильма?
- Да я не сомневаюсь, - сказал Костя. - Просто я ещё толком не проснулся. Больно уж хорошо спится на твоих восточных тюфяках.
- Это другое дело. Иди, умывайся, принимай душ, у меня шикарная душевая кабина. А потом нам подадут кофе по-турецки и легкий ненавязчивый завтрак. Иди умывайся, а я навещу нашего гостя-солдатика...
... - Эге, открывает глаза, - усмехнулся Иляс, стоя над лежащим на широкой мягкой кровати Клементьевым. - Здорово, служивый! Как тебе в нашей клинике?
Удивленный Гришка осматривал гостевую спальню, куда его принесли ночью, свою шикарную кровать, симметрично висящие бра на обитых розовым шелком стенах, ковры на полу...
- Уютно, правда? - спросил Иляс. - Лучше уж, чем в вашей казарме. Скоро тебя ждет завтрак. Я думаю, он тебе понравится... Спал ты крепко, гораздо крепче, чем надо было бы, но не настолько крепко, чтобы не проснуться совсем.
Гришка хлопал заспанными глазами, не в состоянии разобраться в хитросплетениях хозяина, стоявшего перед ним в шикарном темно-зеленом халате с кистями, свешивающимися до пола.
- А зачем меня сюда привезли? - наконец-то открыл он рот.
- А почему бы тебя сюда и не привезти, раз тебе тут будет хорошо? пожал плечами Иляс, удивляясь нелепости вопроса. - Ты хороший парень и понравился мне, хоть познакомился я с тобой при несколько странных обстоятельствах. И в нашей клинике тебя вылечат быстрее, чем в городской больнице, я тебя уверяю. К тому же, там какая-то странная эпидемия началась. Вирус демократии для диких зверей, вырвавшихся из клетки.
Он хлопнул в ладоши, дверь открылась и в комнату ввезли столик с соками, фруктами, чайником и пиалками. В середине столика была тарелочка с чем-то очень вкусно пахнущим.
- Каша, служивый, - усмехнулся Иляс. - Но особо приготовленная, с специями. До плова и коньяка ты ещё не дорос. Ешь кашу, насыщайся витаминами и поправляйся. Тебе будет помогать эта женщина. - Он указал на черноволосую женщину в шелковом восточном платье и таких же шароварах. Гришка, выпучив глаза глядел на все это, видимо, вспоминая роман "Граф Монте-Кристо".
- В реальной жизни тоже есть место сказке, - словно прочитал его мысли Иляс. - Не одни же лейтенанты Явных живут на земле с их вонючими портянками и куриными мозгами, направленными на то, чтобы издеваться над слабыми. Если бы это было так, жить было бы совсем невозможно. Впрочем, горько усмехнулся он, - жить и так невозможно. А что делать? Не стреляться же, ещё не появившись на свет? Вот и барахтаемся в этом непролазном дерьме, служивый. Впрочем, мне некогда, я пошел, принимайся за трапезу. А она развлечет тебя сказками Шахерезады.
С этими словами он вышел. Перед тем, как начать кормить больного, горничная принесла тазик и кувшин с водой, тоже в восточном стиле. Гришка нагнулся над тазиком и стал умываться, искоса поглядывая на черноглазую горничную. От неё исходил такой божественный аромат, что он сразу почувствовал прилив энергии и хотел что-то произнести, но на ум приходили только дурацкие слова "Гульчатай, открой личико", которые были совершенно неуместны, так как хорошенькое личико девушки было и так открыто для обозрения.
Так что Гришка, так ничего и не сказав, вытерся махровым полотенцем и принялся за кашу. Он с удовольствием обнаружил, что левый глаз у него слегка приоткрылся, и он уже мог им видеть. Уже меньше болели ребра, но когда он вдруг поперхнулся вкуснейшей кашей и закашлялся, они снова жуткой болью напомнили о себе. На левую руку он до сих пор не мог опираться, именно на неё пришлись удары кованых сапог лейтенанта Явных. И, разумеется, зубы... Хорошо, что каша, а как он теперь будет есть мясо, хлеб? Здорово отделал его бравый лейтенант...
Горничная молчала, помогала больному, но вдруг не выдержала и промолвила ангельским голоском:
- Как же вас так? Вы такой молодой! Почти мальчик...
- Неуставные отношения, - густо покраснев, пробасил Гришка.
Но она не понимала значения этих казенных слов, придуманных каким-то дебилом и бесконечно повторяемых другими дебилами и, моргая черными ресницами, глядела на солдата.
- Нет, это все злоба, это человеческая жестокость и злоба, прошептала она, кротко глядя на поглощавшего кашу солдата.
Когда Григорий насытил свой молодой здоровый аппетит, несмотря на обломки передних зубов, мешавшие ему сделать это, он осмелился задать горничной вопрос:
- Скажите, пожалуйста, а кто же такой ваш хозяин? Если бы не он, лейтенант и охранники убили бы меня.
Горничная загадочно улыбнулась.
- Это очень крупный человек. Он занимает высокий пост. Но толком мы о нем ничего не знаем. И этого нам не надо. Нам здесь хорошо, мы очень довольны. Он никого никогда зря не обижает. Но не дай Бог ослушаться его или сделать что-нибудь не так... Он этого не прощает.
- Короче, он султан? - спросил Гришка. - И у него здесь гарем?
- Да нет у него никакого гарема, он ведет уединенный образ жизни. Я же говорю, мы о нем ничего толком не знаем. Знаю одно - все люди, которые у него работают, пережили много в этой жизни. И в этом хозяин имеет преимущество перед всеми нами. Он пережил гораздо больше всех. Никто не знает ни его национальности, ни откуда он родом, и очень мало о его прошлом. Лишь иногда он рассказывает какие-то эпизоды о себе. И волосы встают дыбом, когда он рассказывает о таких страшных вещах с улыбкой. Например, как его зверски избивали в детстве, как морили голодом в холодном погребе с крысами, как воры заставляли его в восьмилетнем возрасте влезать в окно через форточку и вытаскивать оттуда деньги и ценности. А он получал за это кусок хлеба и пиалку чая. И не имел права отказываться, потому что за это могли убить. Он рассказывал, что однажды, удирая на машине от погони, его выбросили в дремучем лесу, думая, что он умирает. А он, тринадцатилетний мальчик, истекая кровью от полученной ножевой раны, прошел-таки несколько десятков километров и был спасен каким-то лесником. Спустя многие годы он нашел этого лесника, хотя он уже был не лесник и жил совсем в другой точке России. И он помог этому леснику, и его сыну, попавшему в тюрьму. Теперь этот лесник стал фермером и процветает. А сын... Он стал ближайшим помощником хозяина, его зовут Олег Александрович Муромцев, ты его видел, он тоже очень хороший человек, только иногда выходит из себя и громко кричит и страшно бранится, даже на хозяина. Но тот на него никогда не сердится, посмеивается только или скажет такое, что тому становится неловко и он замолкает. А так чего только не было в жизни хозяина - он лазал по горам, прыгал с парашюта, переходил границу, участвовал в каких-то боевых операциях... Так-то вот... Как тебя зовут, солдат?
- Гриша, - опять густо покраснел солдат. - А вас?
- Меня Фатима. Моих родителей убили чеченские боевики за то, что отец отказался давать им пристанище. На моих глазах мать и отца привязали к столбам и расстреляли. Я ждала своей участи, ты представляешь, какой бы она была? Но тут им помешали, началась стрельба, и боевики удрали. А нашу семью перевезли в Россию, меня, братишек и сестренок. Я работала в столовой подавальщицей. А он приехал с комиссией. И... взял меня сюда.
- Ты... его любовница? - заикаясь, спросил Гришка и покраснел до какого-то кошмара. Он боялся, что его лицо просто сгорит от стыда.
- Какой же ты дурак, - нахмурила густые брови Фатима. - Мне всего-то девятнадцать лет. Я же говорю тебе, что он порядочный человек. Видно, ты тоже немало нахлебался, солдат Гриша, раз так судишь о людях, которые сделали тебе добро. Я тут просто живу и работаю. А никаких любовников у меня нет. Телохранители хозяина тоже очень порядочные люди, несмотря на их грозный внешний вид. Они из солдат и офицеров, имеющие опыт боев и сражений, они имеют правительственные награды. Они нищенствовали и бедствовали, забытые государством, пославшим их на войну, работали то грузчиками, то сторожами на складах. И он их всех устроил сюда, после тщательной проверки, разумеется. На порядочность. Это его единственный критерий в жизни.
- Хочешь, я расскажу тебе, за что меня так избили, - стал приходить в себя Гришка.
- Хочу, - загорелись любопытством черные глаза Фатимы.
Он, слегка приподнявшись на пухлой подушке, рассказал ей всю свою историю. Она слушала, открыв рот.
- Бедный мой, - прошептала она. - Ты тоже так много пережил... Бедный...
Она стала гладить Гришку своей нежной мягкой рукой по телу. Сладкая истома пробежала по всем его органам, и он почувствовал, что, несмотря на ласки лейтенанта Явных, он ещё вполне полноценный мужчина. Хорошо, что он тогда сумел сгруппироваться, загораживая от кованых сапог остервенелого блюдолиза свои половые органы. А ведь этому учил его ещё покойный отец, что делать в случае того, если сбили на землю и начали безжалостно пинать ногами. Загораживать лицо и половые органы... Это ему помогло...
- Ты слишком возбудился, - покраснела и Фатима, слегка дотрагиваясь до его воспрявшего органа. - Это нехорошо. Мне строго-настрого запрещено кокетничать с гостями. Просто мне стало жалко тебя, Гриша.
- Нечего меня жалеть, - пробасил солдат. - Я не убогий какой-нибудь. - При этом он не переставал гладить Фатиму по спине в шелковом платье.
- Ты нравишься мне! - вскочила с места Фатима. - И я не хочу скрывать это. Но если сейчас сюда войдет хозяин, я буду строго наказана, а, возможно, и изгнана из дома навсегда. И мне этого вовсе не нужно. Мне очень хорошо здесь.
- Но я же ничего от тебя не требую! - привстал на постели Гришка.
- Знаю я вас, - уже доброжелательно улыбнулась Фатима. - С вами, солдатиками, тоже шутки плохи... А я ещё девушка... И блюду обычаи предков... Я вижу, ты покушал, и я уберу все это.
- А ещё придешь?
- Это как мне будет приказано.
- Придет, придет, - послышался в дверях голос Иляса. - Только вас, молодых, и оставляй вдвоем. Вот что такое молодость! Только что лежал трупом, чуть этой ночью не стал настоящим трупом, а уже флиртует с восточными красавицами. Нет, за вами нужен глаз да глаз...
Фатима густо покраснела, опустила руки и стояла по стойке смирно, глядя в пол, хлопая длинными черными ресницами и нервно кусая губы.
- Да что ты так смутилась? - похлопал её по щеке Иляс. - Иди, убери все это, а потом возвращайся. Солдатику одному скучно, он нуждается в женской ласке. И я ему верю, он не допустит лишнего. А допустит, мы его покритикуем. По-отечески. Сколько сейчас было бы твоему отцу лет, Григорий?
- Отец был пятьдесят восьмого года рождения. Значит, ему было бы сорок один.
- Ну вот, а мне двадцать третьего декабря стукнет полтинник. По крайней мере, так по паспорту. Так что, я тебе больше, чем отец. И не дам совершать ошибок. Ты будешь находиться под моей опекой и моим контролем, согласен?
Гришка промолчал, едва заметно кивнул головой.
- Иди, Фатима, - махнул рукой Иляс. - Мне надо поговорить с солдатом.
Фатима покатила столик к выходу. Дверь закрылась.
- Мне известна вся история, о которой тебе рассказал следователь Николаев. И я прекрасно знаю, почему ты стрелял в жену мэра. И должен тебе сказать, что ту актриску, которая ударила тебя по руке, ты должен поить по гроб её жизни. Если бы ты пристрелил эту сучку, отмазать тебя было бы невозможно. Не все в наших руках. Такое явное преступление на глазах у кучи свидетелей, ужас... Даже мне страшно, хоть в жизни я боюсь только комаров. Нет, пожалуй, ещё сомнительных ситуаций, в которую ты чуть не попал. Ты обо всем этом помалкивай, солдат, это не так уж безопасно, как тебе теперь кажется. Я ведь вижу, что ты уже все растрепал этой красавице, растрепал, хоть твои разбитые губы едва шевелятся после ударов этого ублюдка. Хорошо еще, что она безмолвна как рыба. А вообще, мне твоя словоохотливость не нравится, ты же мужчина, а, значит, должен уметь держать язык за зубами. Скажу тебе вот что - тебя этой ночью собирались убить. Да, да, убить, поэтому ты и здесь. А твой киллер далеко-далеко. А его помощник совсем уже далеко, беседует с Аллахом. Так-то вот, что таращишь глаза? Я говорю правду, как это делаю всегда с людьми, которым желаю добра. Наворотил дел, которые черта с два расхлебаешь. Не будь ты избитый и израненный, такой весь из себя несчастный, приказал бы я тебя выпороть вот здесь, как сидорову козу за твои подвиги, поганец!
Иляс рассвирепел, глаза налились кровью, он стал ходить туда-обратно по комнате, бормоча под нос проклятья в адрес нелепого солдата. Потом вдруг успокоился, подошел к напуганному Гришке и похлопал его по щеке.
- Ладно, мир! Ты мужчина, и это главное. А отомстить за своего отца это великое и достойное мужчины дело. Просто, месть может быть разной, гораздо более изощренной и полезной для общества. Например, скажу одно, если бы не та актриска, ударившая тебя по руке, ты бы сейчас гнил в СИЗО, и лучшее, что мы смогли бы для тебя сделать, это снизить срок на суде, объясняя все твоим сиротством, невыдержанностью и тому подобными глупостями. А я вот провел на нарах не менее половины жизни и скажу тебе откровенно - это не самое лучшее место на земле. А в результате того, что твое покушение не удалось, даже выстрела не было, ты находишься не в СИЗО, а здесь и плюс к тому получишь материальное возмещение за геройски погибшего отца в сумме сорока пяти тысяч долларов США. Они будут вручены тебе, когда ты окончательно поправишься и уедешь отсюда домой.
- Почему домой? - Из всей красочной речи Иляса Гришку поразили только эти слова.
- Ты будешь, комиссован, солдат. Я все улажу. Твоя несчастная мать нуждается в тебе и твоей помощи. А выгребать говно из резиденции мэра найдется кому и без тебя. К тому же он больше не будет мэром. Уже через месяц. М ы так решили, и он снял свою кандидатуру на перевыборах.
- А если я не хочу быть комиссован? - приподнялся на постели Гришка, дотронулся языком до обломков зубов и едва не вскрикнул от боли.
- Это ещё почему? - нахмурился Иляс, не любивший, когда ему возражают.
- Я хочу воевать. Мне ещё год служить, - гордо заявил Гришка.
- Ах вот оно что, - зловеще улыбнулся Иляс. - Я, кажется, догадываюсь, кто тебя тут накачивает на подвиги. И эта личность сейчас отправится в холодную комнату на хлеб и воду. Эй! - хлопнул он в ладоши. Фатима!
- Да не надо же! - взмолился Гришка. - Я прошу вас! Не в этом дело! Я давно хотел туда, как только узнал об операции на Кавказе, мне стыдно заниматься уборкой территории не только моего кровного врага, но вообще кого бы то ни было. Я тоже хочу достойно глядеть в глаза людям.
На пороге появилась Фатима, кротко глядя на хозяина. Тот бросил на неё и на Гришку многозначительные взгляды.
- Вы звали? - ангельским голоском спросила она, глядя на хозяина черными как смородинки глазами.
- Да, звал. Принеси нам по рюмке коньяка и фруктов. Я вижу, солдат созрел для мужской пищи. Быстрее!
Она вышла. Иляс молча уставился на Гришку.
- Опять же ты прав, солдат, как это ни странно. И ведешь себя, как мужчина. Мы подумаем о тебе. А то, что ты решил отомстить не только за своего отца, но и за её родителей, это славно. Может быть, тебе и представится такая возможность. Только учти одно - не все возвращаются оттуда.
- Знаю.
- И пуля в лоб не самое страшное. Пленных подвергают изощренным пыткам, солдат.
- Знаю.
- А раз знаешь, тогда поедешь. Только там нужно кое-что уметь. Не в обиду тебе будь сказано, на твое опять же счастье, но ты даже не успел нажать курок, целясь в своего противника. А там такие варианты не проходят, расплата за нерасторопность наступает мгновенно. Мы направим тебя в соответствующую учебку, ты проведешь там три месяца. А потом поедешь в Чечню, раз того желаешь.
- Тогда там уже все кончится.
- Кончится, так кончится! - крикнул хозяин. - Только что-то веками не кончается, - добавил он. - Ладно, надоел ты мне со своими требованиями! Все! Где коньяк?
Фатима внесла на золоченом подносе две маленькие рюмочки с коньяком и ломтики лимона, посыпанные сахарной пудрой.
- Давай, за нашу мужскую дружбу! - провозгласил Иляс. - Только учти одно - у меня либо друг, либо враг. Терциум нон датур, третьего не дано! Поехали!
Они выпили, пожевали лимоны.
- Все. Я пошел. Деньги будут доставлены твоей матери в Краснодарский край. Пусть сама решает, что с ними делать. А ты останешься служить, раз хочешь того. Но главное, держи язык за зубами. А твой враг получит то, чего достоин, и можешь считать, что и ты поучаствовал в осуществлении справедливого возмездия. И ты, - сверкнул он глазами на Фатиму, - держи язык за зубами, ты знаешь, что бывает за словоохотливость?
Фатима густо покраснела, из глаз потекли слезы.
- Все, успокойся, расскажи ему что-нибудь. Теперь уже говорить можно все. То, что не надо, вы уже друг другу порассказали. Эх, воистину, язык мой - враг мой, - вздохнул Иляс и вышел из комнаты...
9.
- Ты уж извини меня за ночной звонок, Эдуард Григорьевич, приветливо улыбался Иляс, сидя в черном костюме за шикарным столом в своем рабочем кабинете. Напротив него сверкал роговыми очками довольный произошедшим Верещагин. - События-то, сам понимаешь, какие творятся. Я погорячился, честно говорю, погорячился, и все. Сам посуди, будят меня, говорят - похитили солдата, выстрелы слышны. Охранник избитый валяется. Черт знает, что. Я спросонья и вспомнил про давешний инцидент в твоей резиденции, даже не подумал, зачем тебе это могло понадобиться, такая попадаловка... Правда, до сих пор не могу понять, кому он все-таки мог понадобиться, загадочная какая-то история. Но, впрочем, нам сейчас с тобой не до солдата. А нам до комбината. Врать не стану, дела надвигаются грозные, Эдуард Григорьевич, события нарастают, словно снежный ком, и мне доложили надежные люди из Москвы, что в самые ближайшие дни грядет проверка из Генеральной прокуратуры. Как был приватизирован комбинат, прекрасно знаешь сам, знаю и я. Тебе светит очень серьезная статья, Эдик. Друзья твои, с которыми ты так славно развлекался в Амстердаме, теперь, сам знаешь, не у власти, помочь тебе они не могут, да и если бы могли, не захотели бы. Такие никому не помогают. А помочь тебе можем только мы губернатор Лузгин и я. Мы покупаем у тебя акции комбината, все, что у тебя есть. Разумеется, по очень льготной цене. Комбината ты лишаешься, выправляешь себе фальшивый паспорт и катишься отсюда чем дальше, тем лучше. А вот акт продажи акций соответствующему лицу будет оформлен надлежащим образом, к этому не придерется никакая комиссия, никакая Генеральная прокуратура. Короче, остальное наш проблемы. Твои проблемы мы с тебя снимаем, Эдик. Ты получаешь кругленькую сумму, оформляешь акт продажи и... становишься гражданином мира. Для тебя это очень хороший вариант и раздумывать тут, практически, не о чем...
- Я не могу сказать, что это очень хороший вариант, Иляс Джумаевич, возражал Верещагин. - Я не вижу никаких оснований для того, чтобы мне бежать отсюда, как заяц. Да, определенные нарушения при приватизации были, но у кого их не было в те бурные послекоммунистические годы? Тут дело в другом, против меня ополчились вы с губернатором, вы больше не хотите помогать мне, и я не понимаю, почему такая немилость? Я честно делился с вами...
- Ты делился, шакал? - сразу помрачнел Иляс, привставая с места. - Ты называешь это делиться? Ты считаешь нас с губернатором за полных идиотов? Понимаю, понимаю, ты - инженер с высшим образованием, твоя жена интеллектуалка и меценатка, а мы с Семеном Петровичем заурядные уголовники, у него восемь классов образования, у меня ни одного, врать не буду, моя нога ни разу не ступала на школьный порог. Но считать до определенной суммы меня научила эта поганая жизнь, в которой каждый за самого себя. Хочешь, я тебе назову номер одного очень интересного счета в швейцарском банке? Хочешь, я назову сумму этого счета? Хочешь, я назову имя обладателя столь пухлого счета? Вернее, обладательницы. Что-то ты взбледнул с лица, Эдуард Григорьевич... Может быть позвать к тебе врача из травматологического отделения, чтобы ты скорее отмучился?
- Ты опять про это? - прошептал помертвелыми губами Верещагин.
- Да ладно. Об этом не будем, все это сущие мелочи, я уже сказал, Эдик. Ты думай о другом, например, о счете в швейцарском банке, на котором лежит триста двадцать три миллиона долларов на имя некой...
- Не надо!!! - закрыл ладонями уши Верещагин. - Не надо, нас могут услышать! Я на все согласен, только... только...
- Полагаю, ты хочешь спросить, сколько мы тебе дадим денег за твои акции? Не так ли?
- Так..., - выдохнул мэр.
- Мне поручено предложить тебе сумму в один миллион долларов.
- Да ты с ума сошел! За мои акции? Миллион долларов? Да ты знаешь, сколько они стоят?
- Значит, счет почти в треть миллиарда ты в расчет не берешь? Ох, и жаден ты, над тобой маячит тюремная параша, а ты цепляешься за жалкие деньги. Там у тебя будут другие критерии, я тебя уверяю, исходя из собственного опыта. Кусок хлеба, глоток воздуха, а самое главное отношение сокамерников. А уж если ты туда попадешь, я о тебе побеспокоюсь. Я позабочусь о том, чтобы твое существование стало совершенно невыносимым. Ты ответишь за то, что обманывал нас с губернатором, нас, которые все время поддерживали тебя, несмотря на то, что вы со своей женой презирали нас, как каких-то недочеловеков.
- А ты знаешь, - вдруг побледнел ещё сильнее Верещагин, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. - Кто... Ну... На кого открыт счет?
- Счет-то? Да на какую-то немку, - равнодушно ответил Иляс. - Фамилию забыл, на Шелленберг похоже... Какая разница, на кого он открыт, найти подставную фигуру нетрудно, знаю по личному опыту. Факт, что там лежат деньги, которые ты выкачал из комбината, а нам с Семеном Петровичем отстегивал жалкие крохи.
Очки Верещагина вдруг сверкнули мгновенной радостью, но Иляс ни на секунду не обнаружил того, что эту радость заметил.
- Ну, откуда мы все это узнали, это наши дела, - продолжал Иляс, быстро уводя разговор в нужном ему направлении. - Главное, что ты должен понять - при варианте, предложенном нами, все остаются при своих интересах, ты продаешь нам акции на миллион долларов, катишься в свою Швейцарию и жируешь там до потери сознания. А комбинат остается нам. Все по закону, все по уму, все довольны, все смеются. А уж кто посмеется последним, об этом ведает лишь всемогущий Аллах.
- Я согласен, - твердо объявил Верещагин.
- Ну и славно. Теперь важно, как нам оформить акт купли-продажи акций. Афишировать все это нам ни в коем случае не на руку, и в принципе, можно все оформить тайно, без шума, но совершенно законным образом. И это уже наши проблемы, мы заинтересованы, мы все и устроим. Сейчас поедем в одно официальное, но вполне надежное место, где нас ждут с нетерпением, ибо опять же материально заинтересованы в этой сделке, там все и оформим. А последствия пусть тебя не беспокоят. Ты беспокойся о себе.
... Продажа пакета акций заняла не так уж много времени. Акции были в руках Иляса, а Верещагин получил от него чемоданчик с миллионом долларов в банковских упаковках.
... - Неужели ты не понимаешь, что все это опять же совершенно противозаконно?! - кричал Семен Петрович Лузгин, держа в руках документы, которые принес ему Иляс. - Все тайком, без участия совладельцев, без собрания акционеров! Да любая проверка разметелит нас в пух и прах!
- А и не будет никакой проверки, - пожал плечами Иляс. - Я в Москву тоже не прохлаждаться езжу и не так скуп и глуп, как господин Верещагин, с кем надо связи налажены, в соответствующих органах тоже, будь спокоен. Но даже если и будет проверка, мы-то с тобой причем тут? Совладельцем комбината отныне является подставное лицо, я подобрал прекрасную кандидатуру. Этот не продаст, он весь состоит из сплошных проблем, из неладов с законом, из неладов с братками. Не вывернется и пасть свою не разинет. Не боись, Семен Петрович, езжай себе спокойненько в Москву и заседай там в Совете Федерации. Влупи им там по первое число, чтоб знали...
- Вот именно, - нахмурил бровки Лузгин. - Я тут совершенно не при чем. А, соответственно, и мои советники, и помощники. Как бы только этот Верещагин опять не подгадил, это такая, должен тебе сказать, скользкая тварь, из любой ситуации вывернется...
- Из этой не вывернется, - заверил его Иляс. - Я всего тебе не рассказываю, ты занят важными государственными делами, насущными проблемами области, и кое-какие проблемы я с твоего позволения решу сам. Счетец его в швейцарском банке в самое ближайшее время пойдет на благо родины... И её преданных слуг, разумеется, - загадочно улыбнулся он. - А против мэра у меня есть такое, чего он никак не ожидает... Короче, все козыри у меня на руках. А Верещагин будет идти как щенок по тому лабиринту, который я для него подстроил. И все в соответствии с законом.
- Вот это хорошо, это очень хорошо, - важным голосом одобрил его слова раздобревший губернатор. - Все должно быть в соответствии с законом. Не надо нам никакой уголовщины. Не потерплю!!! - привстал он и стукнул кулаком по столу, подражая одному известному деятелю. - А все же, - снова присел он на свое мягкое кресло, - неплохо было бы, чтобы комбинат был в наших руках...
- Ох и жаден ты, Семен Петрович, - вздохнул Иляс. - Да он и так в наших руках, хотя у нас с тобой и без него денег выше крыши. Вспомни, как мы с тобой на нарах бычок пополам делили, нам бы тогда блок или хоть пачку "Примы" или бутылку настоящей водки, или палочку свиного шашлычка... Вот каков был у нас предел мечтаний, дорогой блатырь... А теперь тебе все мало... Ох, нехорошо...
- Тебе, как будто, деньги не нужны? - буркнул недовольный неприятными воспоминаниями Лузгин. - Можно подумать, ты святым духом живешь или утренним намазом...
- Не совершаю я, Семен Петрович, намаз. Грешен. Не мусульманин я, и не православный. И не католик, и не буддист. Не знаю я своей национальности, понимаешь, не знаю. Помню себя, как шлепал босиком по грязи, подбирал брошенные куски хлеба и ел их, не очищая от грязи, помню, как мне семилетнему выбивали зубы за украденную булку или огурец, а вот насчет национальности не у кого было спросить. Сколько помню себя, был Илясом, фамилию дали в детдоме, где я чалился несколько месяцев. А так один черт знает, кто я такой... Глаза раскосые, а борода растет, как у грузина, два раза в день приходится бриться. Грудь волосатая, ноги... Узнать бы, кто я на самом деле, кто мои родители... Впрочем, незачем это, - махнул он рукой. - А деньги - прах, Лузга! Прах! Главное - борьба, главное - игра. И ещё мне тут сказали какое-то странное словечко - с п р а в е д л и в о с т ь... Не слышал?
- Дурака валяешь? - помрачнел Лузгин. - Горбатого лепишь?
- Отвыкай от блатного жаргона, Лузга, то есть, многоуважаемый Семен Петрович. А деньги эти проклятые мне, разумеется, тоже нужны. Для того, чтобы чувствовать свою независимость, чтобы не пресмыкаться ни перед кем. Но не так уж мне их много нужно, как тебе... Кажется..., - добавил он, смягчая свою мысль.
Смягчился и Лузгин, он встал из-за стола и начал вальяжно расхаживать по длинному кабинету в своем светлом, безукоризненно выглаженном костюме, заложив руки за спину.
- Молодец ты, - похвалил он Иляса. - Просто молодец! Что бы я без тебя делал?
- Что ты, что ты, Семен Петрович, свято место пусто не бывает, не я, так другие бы тебе помогали. Ты у нас птица высокого полета, такой губернией управляешь. Она в несколько раз больше какой-нибудь там Бельгии или Швейцарии, чувствуешь масштабы?!
- Лучше одна Бельгия, чем двадцать заснеженных пустынь, населенных уголовниками, - буркнул Лузгин, однако слегка выпятив от гордости живот и громко щелкнув подтяжками.
Иляс расхохотался.
- Двое из этих уголовников находятся здесь, так что не надо о присутствующих, - попросил он, продолжая смеяться. - А дело мерзкого мэра я доведу до конца. Тут могут быть и нюансы, особенно, что касается его счета на круглую сумму. Объект ещё не доведен до необходимой кондиции, он еще, так сказать, не дозрел, Семен Петрович...
... Объект же в это время ехал на своем белом "Мерседесе" в свою загородную резиденцию. На коленях он держал кейс с миллионом долларов, полагая, что сейчас он совершил правильный поступок, так как лучше потерять часть, чем все. Он сидел на мягком сидении и вспоминал историю, вспоминал, что во время революции выжили именно те, кто успел вовремя смыться из революционной России. А те, кто призадержались по тем или иным причинам, сгнили в бескрайних просторах ГУЛАГа.
"Завтра же, завтра же надо сматываться", - думал Верещагин. - "Ни секунды промедления. Прямо в Кобленц к Ленке, а потом снять деньги со счета и ту-ту... Куда-нибудь в бескрайние просторы Соединенных Штатов Америки, на покой, на отдых... Новые документы, новая жизнь... Вилла, море, красотки... А Верка пускай катится, куда хочет. Я её с собой в новую жизнь не возьму, попользовался её услугами, и все. Она тоже поимела немало. Пришла пора разбегаться. Так-то вот..."
"Мерседес" подкатил к четырехэтажному особняку. Из него, держа коричневый кейс в руке, вышел Верещагин, вполне довольный собой. Он направлялся к дому, сопровождаемый охранниками и слугами.
- Вера Георгиевна дома? - важно спросил мэр.
- Нет, она куда-то уехала, - сообщил охранник.
- По магазинам? - уточнил Верещагин.
- Да нет, она вышла из ворот с маленьким чемоданчиком в руке и просила, чтобы никто её не сопровождал. Я сказал, что так не положено, что ей полагается машина с шофером и охранником, так она на меня так закричит: "Пошел вон! Скоро вас всех отсюда разгонят! Кончилась лавочка! Бегите, пока не поздно, да прихватывайте с собой все, что плохо лежит. Такой кормушки у вас больше не будет!" Я даже оторопел, а она пошла по дорожке к трассе. И все, - сообщил охранник, пожимая плечами в недоумении и вопросительно глядя на хозяина.
- Так..., - прошептал Верещагин. - Значит, так...
Он прошел в дом, налил себе рюмку водки, и в это время прозвенел телефонный звонок. На проводе был Палый. Из Москвы.
- Задание выполнено, Эдуард Григорьевич, - мрачным голосом сообщил он. - Объект отбыл в Америку. Произведен контрольный...
- Заткнись, сволочь! - закричал Верещагин. - Думай, куда звонишь!
- Я хотел сказать, произведен контроль за посадкой, - поправился Палый.
- Хорошо, хорошо, приедешь - получишь необходимые бумаги, - пробубнил Верещагин и положил трубку.
Потом посидел немного, выпил ещё виски, а затем вскочил с места, словно ужаленный.
- Эй, вы! - завопил он. - Срочно в машину! Едем в аэропорт! Немедленно!!!
На бешеной скорости "Мерседес" с мигалкой мчался к аэропорту. Когда он с визгом подрулил к главному зданию, из лимузина почти на ходу выскочил мэр и бросился к справочному бюро. За ним еле поспевали телохранители.
- Куда в последние часы вылетали самолеты? - спросил он дежурную.
- Самолеты вылетели в Москву и Санкт-Петербург. Ожидается рейс на Владивосток.
Верещагин побежал в машину, взял мобильный телефон и стал звонить сначала в Москву, а затем в Санкт-Петербург надежным людям. Он просил немедленно ехать в аэропорты и встретить там Веру Георгиевну, которую надлежало задержать и сообщить об этом ему. Срочно. Причин для таких действий он не объяснял. Но их и не спрашивали. Те люди не задавали лишних вопросов. Надо, значит, надо...
... В это же время худенькая, бедно одетая женщина с потертым стареньким чемоданчиком ехала в плацкартном вагоне в сторону Москвы. Она заказала себе чаю и прихлебывала этот жиденький чаек из казенного стакана, заедая его сухой, как она сама, галетой. При этом завязался неторопливый разговор с соседями по вагону. Речь шла о произволе властей и бесправии и нищете народа. Женщина с чемоданчиком потрясала кулачками и грозила кому-то высокопоставленному страшными небесными карами. "Отольются им наши слезы!" - вопила она так, что её успокаивали соседи по вагону. Потом она задремала, подложив под голову чемоданчик. А вышла она в Самаре. Пожелала попутчикам счастливого пути, извинилась за свою горячность и растворилась в серой безликой толпе...
9.
- Это фантастика, герр Шварценберг, - говорил Генриху седовласый врач в золоченых очках. - Такого я в своей практике не видел никогда... Во-первых, какое счастье, что не загорелась машина, во-вторых, какое счастье, что фрау Барбара была пристегнуты ремнем безопасности, а в-третьих, какое счастье, что есть всемогущий Господь Бог, который спас нашу добрую фрау Барбару. Разумеется, разумеется, драгоценный мой герр Шварценберг, фрау Барбара будет жить. У неё незначительные переломы, а главное - шок, сильный шок от потрясения. И никакой опасности за её жизнь. Вот, говорят, что касается вашей прекрасной машины...
- А черт с ней, с этой машиной! - грубо произнес Генрих, потом нервно расхохотался и хлопнул седовласого врача по плечу, от чего тот невольно покривился. Врач не любил подобной фамильярности и не терпел подобного даже от столь уважаемых людей, как герр Шварценберг. - К тому же она застрахована, - добавил он.
- Извините, герр Обердорф, - сказал, немного помолчав, Генрих. - Вы не представляете себе моего состояния. Вы просто ничего себе не можете представить... Моя Барбара рождается уже в третий раз, причем дважды за последние несколько дней.
Доктор покосился на Шварценберга, полагая, что он слегка тронулся умом от потрясения, но ничего не сказал, лишь широко улыбнулся великолепными вставными зубами.
- Могу ли я посмотреть на нее? - спросил разрешения Генрих.
- Только посмотреть, герр Шварценберг, только посмотреть. Я повторяю вам, главное, что может тревожить - это шок от потрясения. Она очень слаба, у неё может не выдержать сердце, хотя мы, разумеется, снабдим фрау Барбару всем необходимым. Вы поняли мою мысль, герр Шварценберг?
- О да, доктор, я буду делать только то, что вы мне позволите, отвечал Генрих.
Его провели в палату, где лежала вся в белом Барбара. Она была подключена к капельнице, находилась без сознания. На лице были ссадины и кровоподтеки, левая рука была в гипсе. Генрих со слезами умиления глядел на жену.
- Дорогая моя, - прошептал он. - Дорогая моя...
Доктор Обердорф дал возможность Генриху поглядеть на жену ещё с минуту, а затем легонько дотронулся до его серого пиджака.
- Все, герр Шварценберг, все, она может прийти в себя, а ей совершенно противопоказаны любые волнения. Повторяю вам, опасность может исходить только от этого. Езжайте по своим делам, регулярно нам звоните и ни о чем не беспокойтесь. Единственный совет, который я могу себе позволить вам дать, дорогой герр Шварценберг, зайдите в храм и поблагодарите всемогущего Господа за то, что он спас фрау Барбару. Повторяю вам, судя по тому, что мне рассказали о произошедшем, шансов выжить у неё практически не было. А она, можно сказать, невредима, учитывая то, что машина на большой скорости съехала с дороги и перевернулась несколько раз. Такие переломы можно получить, упав в комнате со стула, герр Шварценберг. Господь Бог любит нашу фрау Барбару, вот в чем дело... Он хранит ее...
Счастливый, умиленный Генрих вышел из больницы, сел за руль "Мерседеса" и позволил себе выкурить сигару, что он делал только в случае крайнего волнения. Еще полтора часа назад, когда ему сообщили о произошедшей аварии, он проклинал себя за то, что оставил Барбару одну в этот день. "Как я мог, после того, что произошло несколько дней назад, поехать на службу и разрешить ей сесть за руль машины?! Я убил ее! Я убил ее! Что я натворил?! Как я теперь смогу жить?!" Шепча эти слова, он гнал машину к клинике и сам чуть не попал в аварию, в самый последний момент повернув руль направо и не врезавшись в стоящий на его пути "Фиат". Но благостная улыбка встречавшего его в дверях клиники доктора Обердорфа вывела его из состояния тревоги. Он сразу понял, что обошлось. Когда ему рассказали подробности аварии, ему стало плохо с сердцем, он понял, что только счастливая случайность спасла жизнь Барбаре. Минут двадцать доктор откачивал его в своем кабинете.
- У меня есть большие основания беспокоиться за ваше здоровье, герр Шварценберг, нежели за здоровье нашей доброй Барбары, - улыбался он.
Выкурив сигарку, Генрих отправился в церковь и долго молился в полупустом храме Господу Богу, снова спасшему жизнь его любимой жене. А затем он направился домой, потребовал себе легкий ланч со шнапсом и окончательно расслабился. Он периодически звонил в больницу, но доктор отвечал, что фрау Барбара ещё не пришла в сознание...
... Пришла она в сознание лишь на следующее утро, о чем своевременно сообщили Генриху. Он собирался немедленно ехать к жене, но доктор Обердорф предостерег его от этого шага.
- Нельзя, дорогой герр Шварценберг, - говорил доктор. - Именно сейчас фрау Барбара нуждается в полном, повторяю, абсолютно полном покое. У неё в ближайшие дни не должно быть никаких эмоций, ни отрицательных, ни положительных. Они для неё пагубны. Не беспокойтесь, мы сделаем все, что сочтем необходимым и в самое ближайшее время поставим фрау Барбару на ноги. Я надеюсь, вы не сомневаетесь в нашем профессионализме, герр Шварценберг? нахмурив брови, строго спросил доктор.
- О, что вы, ни в коем случае, - взмахнул рукой Генрих. - Я буду делать так, как вы мне скажете. Я вам верю больше, чем себе.
Генрих положил трубку и поехал в офис.
... Так и прошло двое суток. А через два дня вечером Генриха ждал сюрприз.
- К вам гостья, герр Шварценберг, - доложил вышколенный охранник по местному телефону.
- Кто такая? Почему в такой поздний час? Насколько я понимаю, сейчас уже семь минут десятого. Я собирался уже идти спать. У меня завтра тяжелый день.
- Это немолодая дама, и она говорит, что у неё к вам очень срочное дело, не требующее отлагательства, - настаивал охранник.
- И не может терпеть до завтрашнего дня? - пытался избавиться от незваной гостьи недовольный Генрих.
- Утверждает, что не может. В принципе, она хотела бы повидаться с фрау Барбарой, - уточнил охранник. - Но я сказал, что её нет.
- Ах вот как? Ну в таком случае пригласите её в дом, - распорядился Генрих.
... Через несколько минут в гостиную Генриха в сопровождении охранника вошла дама лет пятидесяти пяти, сухощавая, невысокого роста, одетая в неброское, но, видимо, дорогое платье. В руках у неё была сумочка из крокодиловой кожи.
- Я вас слушаю, фрау, - сказал Генрих, поднимаясь навстречу гостье и вглядываясь в её лицо. Черты показались знакомыми. Где-то он эти черты видел...
- Мне бы хотелось поговорить с фрау Барбарой фон Шварценберг, - тихо произнесла дама.
- Дело в том, что фрау фон Шварценберг больна и в данное время находится в клинике. А по какому вопросу вы к ней? - спросил Генрих и тут же понял, по какому она вопросу, и кто она такая. Он сделал легкое движение к ней и тут же остановился, как вкопанный.
- Оставьте нас наедине, - приказал он охраннику.
Охранник послушно вышел. А Генрих продолжал изучать лицо гостьи.
- Что с ней? - спросила дама.
- Я понял, кто вы, - не отвечая на вопрос, произнес Генрих. - Она похожа на вас.
- Так что же с ней? - вскрикнула дама.
- Она попала в автокатастрофу, фрау... Как мне прикажете вас называть?
- Называйте меня фрау Вера, - ответила дама. Она говорила по-немецки с заметным акцентом, но довольно прилично.
- Так чего бы вы хотели от своей дочери, фрау Вера? - чувствуя прилив какого-то бешенства, спрашивал Генрих.
- А разве я не имею права повидать родную дочь? - недоумевала дама.
- Я не имею никаких доказательств того, что вы приходитесь ей матерью, - заметил Генрих. - А мы, германцы, привыкли доверять только фактам, а не пустым словам.
- А разве я что-нибудь пытаюсь вам доказать, господин Шварценберг? саркастически усмехнулась Вера Георгиевна. - Я сказала, что хочу повидать фрау Барбару, а вы сами сделали предположение, что она моя дочь.
- Я сделал лишь предположение, а вы это подтвердили. И теперь мне нужны доказательства ваших слов.
- Пусть она поглядит на меня и сама скажет, кто я такая, - спокойно произнесла Вера Георгиевна.
- Пока к ней не пускают даже меня, законного мужа. А уж вас-то тем более к ней не пустят. Так что, если у вас есть какие-либо вопросы, задавайте их мне.
- Первый вопрос - как она себя чувствует? И что с ней, все-таки, произошло?
Теперь Генрих вдруг успокоился и пришел в себя. Он распорядился подать им чаю.
- Вы, очевидно, с дороги, фрау, - галантно произнес Генрих. Перекусите чаем с печеньем. К сожалению, я уже поужинал и собирался лечь спать. Я ложусь очень рано, таковы мои привычки.
- Спасибо и на этом, - едва заметно усмехнулась дама, вспомнив плацкартный вагон, следующий в Самару и чай с галетами. Угощение Шварценберга было немногим лучше. Но она не хотела есть, ей было, на что поужинать. Ее занимали совершенно другие проблемы.
- Барбара несколько превысила скорость на трассе и попала в аварию, сухо сообщил Генрих. - Но теперь ей лучше, серьезных повреждений нет.
- Как она вообще? - спросила дама, путаясь в немецких словах.
- Она вообще прекрасно. Мы живем душа в душу и очень любим друг друга, - строго произнес Генрих, глядя в глаза гостье. - Есть, правда, некоторые проблемы..., - нахмурился он, не зная, как приступить к главному. А высказаться ему очень хотелось, по возможности соблюдая правила приличия.
- Какие такие проблемы? - довольно развязно спросила дама, отхлебывая чай и жуя печенье. - На мой взгляд, вы живете очень зажиточно.
И это решило проблему начала разговора. Генрих вспомнил ту страшную ночь, Барбару, висевшую на крюке и хрипевшую от удушья с выпученными глазами и моментально взорвался, что вообще было не характерно для него, обычно выдержанного, сурового человека.
- Проблема в том, что она не имеет возможности встречаться со своей родной дочерью! - вскрикнул он.
- Зато другие проблемы у неё вполне решены, - цинично заметила дама, грызя печенье своими крепкими белыми зубами.
- Проблема в том, что её тяготят воспоминания, - уже спокойнее произнес Генрих. - А какие именно воспоминания, вы прекрасно знаете, фрау!
Вера Георгиевна нахмурилась. Она поняла, что Лена обо всем рассказала мужу.
- Я вижу, вы в курсе событий, происшедших с нами, тем лучше, господин Шварценберг. Я полагаю, вы даже в курсе её денежных дел?
Она была уверена, что разговор о гигантском банковском счете в Швейцарии решит вопрос. Немцы ведь так практичны...
- Я в курсе, что на её имя в одном из швейцарских банков открыт счет. Но я также знаю, что эти деньги получены противозаконным путем. И мы с Барбарой не собираемся воспользоваться преступными капиталами. У нас есть все, что нужно для полноценной жизни.
- Это вы знаете, господин Шварценберг, - покровительственно улыбнулась Вера Георгиевна, готовя зятю сокрушительный удар. - Только вы не представляете себе, о какой сумме идет речь.
- А меня не интересуют преступные деньги, даже если речь идет о миллионах долларов, - гордо произнес Генрих.
- Речь идет не о миллионах долларов, господин Шварценберг, - спокойно и медленно произнесла дама, глядя собеседнику прямо в глаза. - Речь идет о многих десятках миллионов долларов...
На сей раз строгое лицо Генриха чуть дрогнуло. Он внимательно поглядел на гостью.
- Так-то вот..., - с наслаждением произнесла она, видя, что произвела впечатление на сурового тевтона. - И эти деньги мы поделим с вами пополам. Я уверена, что при всей вашей зажиточности вы о таких суммах не можете даже и мечтать.
Генрих взял с тарелочки печенье, разломил пополам и начал тщательно жевать его.
- Вы, очевидно, так называемые "новые русские", о которых теперь пишут все западные газеты, - произнес он.
- Очевидно, да. Но это все слова, ярлыки, газетные штампы. Главное дело. Эти деньги нужно перевести куда-нибудь в свободную зону, так как в России начинает подниматься громкий шум о всяких там заграничных счетах крупных российских чиновников. Этот шум нам с вам не нужен, не так ли, господин Шварценберг? Главное, все сделать быстро и аккуратно. Когда моя дочь сможет выйти из больницы и заняться этими важными делами? - уже чувствуя себя хозяйкой положения, спросила Вера Георгиевна.
- Я не могу ответить вам на этот вопрос, потому что сам не знаю на него ответ. Барбара очень слаба, у неё сильнейший стресс после автокатастрофы. Вы позволите, если я в вашем присутствии выкурю сигару, мадам?
- О конечно, какие могут быть церемонии? - окончательно почувствовала себя дома Вера Георгиевна.
Генрих закурил сигару, и комната наполнилась приятным сладковатым дымом. Воспоминания овладели им. Он вспомнил своего отца, отпрыска старинного германского рода. Он подозревался в участии в заговоре против Гитлера и, хотя вина его не была доказана, он угодил в концлагерь. На его счастье, война скоро закончилась, и отец вышел на свободу, больной, истощенный, но живой. За это время советской авиацией было разбомблено его родовое имение, а счета в банках были экспроприированы нацистской властью. Он остался совершенно нищим. После войны их семья бедствовала, отец так и не дожил до благополучия. А сам Генрих созидал свое будущее состояние с нуля, по крупицам. А ведь отец мог и не бороться с нацистской властью, и тогда бы на его счетах осталось немало денег. Он мог бы перевести эти средства в надежное место, у него была такая возможность. А он пошел против своей выгоды, его добрый, отважный красавец-отец. Он, оберштурмбанфюрер контрразведки, потомок старинного рода, ушел в концлагерь одним человеком, а вышел оттуда совершенно другим, больным, сломленным издевательствами. Генрих видел перед собой большие печальные глаза отца, глядящие на него из другого мира, он видел бледную, полубезумную мать, не знавшую, чем ей кормить в осажденном Берлине своих двух детей. Мать все отдавала им, ему, Генриху и младшему брату Вильгельму. Но Вильгельм умер в конце апреля сорок пятого года, подхватив какую-то инфекцию. Его слабенький организм был не в состоянии справиться с болезнью, хоть и не столь уж опасной. Когда он умер, ему было семь лет. Генрих помнит его прекрасные голубые глаза, с каким-то далеко не детским осуждением глядящие на остающихся на Земле мать и брата. Какие глаза, так похожие на глаза отца... Бедный добрый Вильгельм... Это был такой славный мальчуган, он любил волшебные сказки и катание с ледяных горок...
Глаза Генриха увлажнились, он докурил свою сигару и тихо произнес:
- Вы не могли бы оказать мне большую любезность, фрау Вера?
- Какую? - нагло глядела на него гостья. - Все, что угодно вашей душе, господин Шварценберг.
- Прекрасно. Тогда убирайтесь отсюда вон, - ещё тише сказал Генрих.
- Что? - округлила глаза дама.
- Вон отсюда!!! - Генрих вскочил с места и схватил со стола хрустальную пепельницу, намереваясь швырнуть её в лицо даме. Тут же в дверях появилось встревоженное шумом лицо охранника.
- Герр Шульц, - стараясь взять себя в руки и не желая распоясываться при охраннике, сказал Генрих. - Проводите эту даму, запомните её хорошенько и никогда больше сюда не пускайте. Вы поняли меня?
- Ты пожалеешь об этом, старый мудак, - прошипела по-русски незваная гостья. А по-немецки сказала громко: - Спасибо за радушный прием, господин Шварценберг. Передавайте привет своей жене.
- Непременно передам, - уже совершенно успокоившись и придя в себя, сказал Генрих. - Благодарите Бога, что я не сдаю вас в руки полиции.
- Но почему, герр Шварценберг? - нарушил правила этикета охранник. Ведь она же угрожает вам. Я так полагаю, хоть и не понимаю языка, на который она иногда переходит.
- Нет, - твердо произнес Генрих. - Я не хочу пачкать свои руки. Пусть уходит восвояси.
- Прошу, фрау, - встал перед Верой Георгиевной охранник. - Прошу вас на выход.
Не говоря ни слова, гостья встала и вышла в открытую дверь, охранник проследовал за ней.
"Однако, она не оставит бедную Барбару в покое", - напряженно думал Генрих. - "Деньги-то лежат на её имя, и какие деньги... Но что делать? Не тревожить же Барбару ради этого? Что делать, что делать?"
- Стойте! - крикнул он, вставая с места. - Подождите! Вернитесь!
Вера Георгиевна ещё не успела покинуть гостеприимный дом Шварценбергов. Она в сопровождении охранника вернулась в комнату.
- Так-то лучше, дорогой мой, - улыбалась она. - Так будет гораздо лучше для всех нас. Мы не в таком возрасте, чтобы делать неразумные поступки.
- Посидите здесь, - мрачно глядя на нее, сказал Генрих. - Я дам распоряжения прислуге. Нам подадут ужин и приготовят для вас комнату. А потом поговорим поподробнее.
Вера Георгиевна, вальяжно закинув ногу за ногу, расселась в кресле. Через несколько минут в комнату вошли Генрих и охранник.
- Пожалуйста, сюда, - вдруг широко улыбнулся Генрих, приглашая даму пройти за ним. Ничего не подозревая, гостья встала. Генрих шел впереди нее, охранник сзади.
- Одну минутку, - остановил её Генрих, тут же сбоку открылась какая-то маленькая дверца, и герр Шульц сильно, хоть и аккуратно впихнул туда незваную гостью. Там оказалась довольно чистая кладовка.
- Вам придется пока побыть здесь, - сказал Генрих, запирая снаружи дверь. - Не могу сказать, что там очень уютно, но полагаю, что там все же комфортабельнее, чем в русской тюрьме, куда вас, видимо, скоро препроводят. Кладовка довольно просторна, там можно присесть или прилечь. Крыс и мышей нет, мы с этим боремся неукоснительно и регулярно. Извините меня за вынужденную меру предосторожности.
- Откройте! Немедленно откройте! - кричала дама, колотя кулаками в запертую дверь. - Вам самому будет плохо, вы пожалеете об этом!
- Не думаю, - философски заметил Генрих, и они с охранником молча разошлись по своим комнатам, как будто ничего и не произошло.
Гостья успокоилась минут через пять, так как поняла, что стучать и требовать чего-то было совершенно бесполезно.
"Одумается завтра, старый идиот, законник чертов", - решила она, облюбовала себе место в углу кладовки на каких-то старых покрывалах, одним из них накрылась и стала ждать развязки этой драмы.
Генрих же за это время обследовал содержимое её сумочки. Там была кредитная карточка, паспорт на имя Петровой Софьи Алексеевны, тысяча дойчмарок, двести долларов и визитка гостиницы, в которой она остановилась. Больше ничего не было - только косметика.
"Что делать?" - думал Генрих, куря внеочередную сигару, что уже явно неблагополучно сказывалось на его сердце. - "Неплохо бы сдать эту даму в полицию, но ведь она как-никак мать Барбары, это не вызывает сомнений. Мало того, что сдавать в полицию мать жены как-то проблематично, так ведь может всплыть вся эта грязная история. И в каком положении тогда может оказаться моя бедная Барбара, которая за последние несколько дней дважды вернулась с того света. В третий раз она уйдет туда уже навсегда... Да, положение очень сложное..."
Долго засиживаться он не стал, он и так уже ложился значительно позже обычного, но и когда он лег в постель, ему долго не спалось. Он не мог прийти ни к какому решению. Генрих понимал, что задержав фрау Веру, он поступил правильно, потому что от подобной личности можно было ожидать больших неприятностей, но вот, что делать дальше, ума не мог приложить. Ведь у неё определенно должны были быть опасные сообщники, которые моли причинить и ему и Барбаре большое зло. Генрих понимал, что с такими деньгами можно легко воздействовать на людей, и эта дама обладает немалой потенциальной силой, "А, может быть, Барбаре и впрямь перевести эти проклятые деньги на какой-нибудь оффшорный счет, и пусть эта дама подавится ими. Разумеется, мы не возьмем из них ни одного пфеннинга. Только вот в очень уж неурочное время прибыла эта омерзительная особа. Именно тогда, когда Барбаре нужен полный покой. От одного вида этой преступницы у неё может произойти разрыв сердца, а тут ещё разговор о деньгах, да таких огромных, о которых она и не предполагала. Воистину, Россия - страна чудес. Как же порой легко наживаются там баснословные капиталы..."
Генрих долго ворочался на постели, но наконец, заснул, утешив себя мудрой пословицей, соответствующей русской "Утро вечера мудренее."
Он оказался совершенно прав. Мудрое утро принесло ему новые впечатления. Впечатления эти материализовались в лице двух ранних посетителей.
Впрочем, для Генриха это время ранним не было. Он уже давно не спал и заканчивал пить утренний кофе. У него было возникла мысль выкурить сигару, но он с негодованием от неё отказался, так как это уже было похоже на привыкание.
Охранник впустил в гостиную двух мужчин. Обоим было лет за сорок. Первый был среднего роста, с пшеничными усиками и светлыми с заметной проседью волосами, второй был, видимо, несколько помладше, строен и сухощав. Генриху больше по душе пришелся первый, потому что от второго веяло чем-то неприятным, чем-то, он бы сказал, криминальным. И Генрих понял, что эти люди пришли вслед за ночной гостьей. Это было ясно написано на их лицах.
Первый кое-как пытался изъясняться по-немецки, второй же не знал ни одного европейского языка. Но и с первым по-немецки говорить было проблематично, речь Генриха он понимал плохо, а, когда говорил сам, то мало что понимал Генрих. На счастье, и гость, и Генрих неплохо говорили по-английски, на том и сошлись.
- Я не буду от вас скрывать, господин фон Шварценберг, - сказал первый, - что нас сюда привели очень серьезные дела. Не знаю, в курсе ли вы дела, но ваша жена несколько лет назад стала в той или иной степени соучастницей серьезного преступления, главными действующими лицами которого были её родители.
- Чьи интересы вы представляете? - довольно невежливо прервал его Генрих, думая: "Майн Готт, сколько же всего свалилось на голову моей бедной женушке! Как она все это выдержит, ума не приложу!"
- Я представляю интересы тех людей, которым нанес большой материальный ущерб господин Верещагин, отец вашей супруги. Я сотрудник частного сыскного агентства в Москве. Моя фамилия Савельев Константин. Это господин Муромцев Олег, помощник губернатора одной из губерний Сибири. Вот наши документы. Нам нужно ваше содействие в решении важных проблем. Ваше и вашей супруги.
- Моя супруга попала в автокатастрофу и в настоящее время находится в клинике. У неё многочисленные переломы и сильнейший стресс. Она никак не может в ближайшее время быть вам полезной. Я же готов, чем могу, господа..., - сказал Генрих, внимательно ознакомившись с документами визитеров.
- На имя вашей жены в Швейцарии открыт счет, на который постоянно шли скрытые от налогов деньги от нефтеперерабатывающего комбината в Сибири. Эти деньги переводил туда господин Верещагин, которым в настоящее время очень интересуется Генеральная прокуратура России. Также нам известно, что он незаконно приватизировал этот комбинат, а ещё то, что в девяносто третьем году он организовал в Москве и Крыму ряд убийств с целью завладеть крупной суммой денег...
- Это я знаю, - досадливо махнул рукой Генрих. - Жена мне об этом рассказала. Разумеется, без деталей. Она не участвовала в преступлениях, все это делала её мать... - При этих словах он покосился на дверь, ведущую в коридор. Что-то там было подозрительно тихо. Жива ли там эта дама?
- Хорошо, что вы в курсе дела, это избавляет нас от необходимости рассказывать вам эту темную историю...
- Говорите короче - чего вы хотите от меня и моей бедной жены? Она в очень плохом состоянии, я даже не стану скрывать от вас того, что всего несколько дней назад я снял её с петли в её спальне. Очередной стресс сделает меня вдовцом. Я на все согласен, если вы не предложите нечто противозаконное.
- Нет, нет, ничего противозаконного мы не предложим. Напротив, мы хотим вернуть награбленные Верещагиным деньги нашей стране. И хотим сделать это побыстрее, без всяких проволочек, без блокировки счета, что может произойти в самое ближайшее время, без долгого, нудного, возможно даже многолетнего выяснения происхождения этих денег. Короче, пусть ваша жена, когда она выздоровеет, переведет деньги на тот счет, который мы укажем. Вот, собственно говоря, и все, господин Шварценберг, чего мы от вас хотим.
- И деньги вернутся в Россию?
- Разумеется. Они вернутся в нашу область и пойдут на её благоустройство и процветание. Определенную долю мы переведем в Федеральный бюджет, заплатим налоги. А, в принципе, вся сумма уже распределена - школы, больницы, детдома, благоустройство города, строительство дорог. Если бы вы видели, господин Шварценберг, в каком все это находится плачевном состоянии..
- О, это благое дело, господа! - воодушевился Генрих. - Разумеется, мы так и поступим, если получим документальное подтверждение ваших полномочий. Барбару саму тяготит этот счет, размерами которого она давно уже не интересовалась.... Она имеет полное право поинтересоваться суммой, которая лежит на её имя, но она просто не желает иметь со всем этим ничего общего.
- Согласно данным недельной давности на этом счету лежало триста двадцать три миллиона долларов, - с каменным лицом произнес Костя, будучи готов к тому, что хозяин упадет со стула.
Генрих не упал, но побледнел заметно. И это уловил сухощавый собеседник, из всего разговора понявший только эти чудовищные цифры. Он едва заметно усмехнулся.
Усмешку эту, сколь бы она ни была неуловима, Генрих уловил и густо покраснел.
- Сколько бы там ни было, эти деньги ни ко мне, ни к моей жене никакого отношения не имеют. И мы немедленно переведем эти деньги туда, куда вы скажете, господа! - твердо заявил Генрих. - Наши предки были тевтонскими рыцарями, до войны мой отец был богатым человеком. Во время войны отец был контрразведчиком, имел чин оберштурмбанфюрера, но пошел против Гитлера и оказался в концлагере. Он лишился всего, что имел и после концлагеря работал грузчиком и шофером. А я начинал разносчиком газет. И вы не имеете никакого права думать обо мне плохо! - чеканил слова Генрих, при этом строго поглядывая на господина Муромцева, который не понимал ни единого слова из его страстной речи и лишь поражался агрессивности тевтонского рыцаря в очках в золоченой оправе. Костя, правда, вкратце пытался объяснить содержание разговора своему спутнику.
Генрих разгорячился до того, что совершенно изменил своей манере разговаривать с людьми, встал и начал расхаживать по комнате, размахивая руками. Он глядел на портрет своего героического отца на стене и гордился собой. В это время послышался стук из кладовки и сдавленный женский крик. "Проснулась", - подумал Генрих и закрыл поплотнее дверь.
- Что это там такое? - удивился Костя.
- Стало плохо одной из наших служанок, - объяснил уже совершенно спокойным тоном Генрих. - У неё припадок, мы скоро вызовем врачей на дом... Вы не беспокойтесь...
- Скажите, - вдруг спросил Костя. - А мать вашей жены, госпожа Верещагина тут у вас не появлялась? Дело в том, что она неожиданно исчезла из Южносибирска, и никто её не может найти, в том числе и озадаченный супруг.
- Нет, пока её здесь не было, - не моргнув глазом, ответил Генрих. Я позволю себе предложить вам кофе и легкий завтрак, господа. Вы не возражаете?
- Нисколько, - улыбнулся Костя. - Мы с господином Муромцевым ещё не успели позавтракать, так спеша к вам. Так вот, возвращаясь к госпоже Верещагиной, она по своей старой привычке прихватила из дома все наличные деньги, хорошо еще, что её муж недавно получил крупную сумму денег за продажу акций. А то бы ему просто нечего было кушать...
- А сколь значительна эта сумма? - поинтересовался Генрих.
- Не столь значительна по сравнению с теми деньгами, которые присвоил Верещагин, но, тем не менее он был очень недоволен. Полагаю, речь идет о нескольких десятках тысяч долларов. Мы бы вообще об этом не узнали, умей господин Верещагин держать себя в руках. Но он был так взволнован, что информация буквально текла из него рекой...
Генриху понравился этот седоватый коренастый мужчина с пшеничными усиками. Он как-то сразу поверил ему. И чувствовал, что тот догадывается, где находится в данный момент мать его жены. Но сдать её правоохранительным органам Генрих не мог. Это было неприемлемо для него. И Барбара бы его не поняла.
Подали кофе, булочки и масло. Жерех был, разумеется, не против сожрать что-нибудь посущественней, но пришлось довольствоваться тем, что предлагают.
- Мы остановились тут неподалеку, в гостинице, - сказал, прощаясь, Костя, причем назвав ту самую гостиницу, где остановилась и Вера Георгиевна. Не проведи она эту ночь в кладовке у Шварценберга, они бы наверняка встретились. Так что, посадив новоявленную тещу под домашний арест, Генрих возможно спас её от гораздо более крупных неприятностей. Вот наш номер телефона. Позвоните нам, когда фрау Барбара выздоровеет и сможет восстановить справедливость.
- О да, разумеется, господа! - уверил их Генрих, крепко пожимая руки обоим гостям. Но при этом на Муромцева он бросил довольно неодобрительный, укоризненный взгляд. Не нравился ему этот странный господин, ну никак не нравился. Подобные типусы были вне его понимания.
Стук из кладовки же тем временем становился все сильнее.
- Прошу, господа, - улыбался Генрих, провожая гостей и не обращая ни малейшего внимания на эти звуки. Жерех же подозрительно взглянул на Костю.
- Прошу, прошу, - уже начинал подталкивать гостей к выходу Генрих, и, наконец, за ними захлопнулась дверь.
... - Что вы стучите, черт побери? - подошел к двери Генрих. Приходили по вашу душу, глупая вы женщина. Вас хотят арестовать, понимаете вы это, наконец? Я вас не выдал из любви к бедной Барбаре, а вы стучите и стучите. И кричите ещё что-то, хорошо, что они не смогли ничего разобрать, ещё слава Богу, что вы кричали не на родном языке...
- Теперь-то они ушли?
- Теперь ушли.
- Так выпускайте же меня отсюда!
- Завтрак вам подадут туда, фрау. Выпускать же вас все равно, что выпускать джина из бутылки. Опасно, фрау Вера.
- Чего же вы боитесь в своем доме с охраной? Глупо, господин Шварценберг. Что, вы полагаете, у меня на теле спрятано оружие и я стану стрелять в вас? Мне необходимо выйти, сами понимаете.
Генрих немного подумал и открыл дверь.
Бледная, взъерошенная, со спутанными редкими волосами, Верещагина вышла из кладовки.
- Хорошо же вы принимаете мать своей жены, - покачала она головой. Вряд ли она будет вам за это благодарна.
- Вы должны благодарить меня за то, что я не сдал вас, фрау, отпарировал Генрих. - Идите и приводите себя в порядок. Туда, - указал он на ванную. - Там вы найдете все необходимое. Потом вам будет предложен завтрак.
Через некоторое время Вера Георгиевна, умытая и причесанная, сидела в гостиной перед невозмутимым Генрихом.
- И чего же они хотели? - спросила она.
- Восстановления справедливости, не больше, фрау. Завтракайте и займемся каждый своими делами.
- Какие же у меня могут быть дела, раз вы не хотите мне помочь?
- Ваши дела пока находиться здесь, под присмотром охраны, фрау. А мои дела - привести в надлежащее состояние мою бедную Барбару.
Раздался телефонный звонок. Звонил доктор Обердорф, который сообщил Генриху, что он может в любое удобное для него время, хоть немедленно, навестить свою жену. Генрих порозовел и воспрял духом.
- Из больницы звонят? - встрепенулась Вера Георгиевна.
- Да, - лаконично ответил Генрих. - И мне необходимо срочно туда ехать. Извольте заканчивать ваш завтрак побыстрее.
- И вы опять посадите меня под замок?
- Разумеется. А о вашем визите я в той или иной форме сообщу Барбаре. И от неё зависит, как ей поступить. Я не собираюсь навязывать своего решения ей. Скоро вы будете знать о нашем общем решении.
После завтрака Веру Георгиевну снова заперли в кладовке, а Генрих сел в машину и уехал в клинику.
... Барбара была уже в гораздо лучшей форме, хотя была ещё очень бледна. Она открыла глаза и улыбнулась мужу.
- Боже мой, - прослезился Генрих. - Что ты со мной делаешь, дорогая моя?
Он встал перед её постелью на колени и покрыл её бледное лицо поцелуями.
Потом он сел рядом и внимательно поглядел на жену.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил он.
- Гораздо лучше, - улыбнулась она.
- Я должен тебе кое-что сообщить. Дело в том, Барбара, что вчера появилась некая весточка из России. Только ты не волнуйся, все в порядке...
- Я не волнуюсь, Генрих. Говори...
В палату вошел доктор Обердорф и укоризненно поглядел на Генриха, качая седой головой. Но того уже невозможно было остановить. Он хотел разрубить окаянный узел, мешающий им жить. Негодующий доктор удалился, и Генрих рассказал жене о визите её матери.
К его удивлению, Барбара восприняла все это совершенно спокойно, а когда услышала, как Генрих запер мать в кладовку, даже рассмеялась.
- Господи, как же это было бы смешно, - сказала она по-русски, - если бы не было так страшно...
- Что ты говоришь? - не понял Генрих.
- Я говорю, что ты поступил правильно. Наверное, скоро меня выпишут, и я сама поговорю с ней. Но ты все же содержи её получше. Закрой её в моей спальне.
- Но ведь она может улизнуть через окно, - возразил Генрих. - У нас же нет решеток. К тому же я ещё не все тебе рассказал...
Затем он поведал ей и о утреннем посещении визитеров из далекой России. Это сообщение она восприняла с восторгом.
- Как это прекрасно! Это же то, о чем я мечтала, Генрих! воскликнула Барбара, приподнимаясь на постели. - Пусть эти преступные деньги послужат во благо России!
- Ой, Барбара, скорее всего, они снова попадут в нечистые руки, не верю я в порядочность этих российских чиновников. Хоть один из мужчин и понравился мне. Это частный детектив господин Савельев. Но он маленький человек, а представляет интересы очень крупных фигур. А все эти крупные фигуры - воры и мошенники.
- И Бог с ними, наше дело избавиться от грязных денег, которые мешают нам жить!
- Если бы ты знала, какая сумма лежит на твоем банковском счету, вздохнул Генрих.
- Эх, Генрих, Генрих, а если бы ты знал, до какой степени меня все это мало интересует... Я тоскую по ручкам, ножкам, глазкам моей доченьки, моей ненаглядной Вики, а ты мне толкуешь про этот грязный банковский счет, из-за которого я лишилась её, - залилась слезами Барбара.
"Святая женщина", - подумал Генрих и нежно дотронулся до её хрупкого плеча рукой, давая понять, что разговор об этом закончен...
... Через два дня Барбару выписали домой...
10.
- Ты что, обезумел от горя по исчезнувшей супруге? - послышался в телефонной трубке басок Иляса. - Ты почему сидишь дома, как пень и ничего не делаешь? Тебе же сказано, чтобы ты убирался отсюда чем дальше, тем лучше! По моим сведениям уже сегодня здесь будет группа из Генеральной прокуратуры во главе со следователем по особо важным делам. Я что, должен упаковать тебя, как багаж и отправить отсюда к известной матери? Не думал я, что ты так неповоротлив, Эдуард Григорьевич!
Неповоротливость Верещагина объяснялась очень просто, совершенно по-русски, по-простецки. Дело было в том, что уже несколько дней мэр находился в состоянии глубокого запоя. Он начал пить ещё в тот день, когда понял, что Вера Георгиевна бесследно исчезла, прихватив из дома все наличные деньги в размере двадцати двух тысяч долларов и кое-какие ценности. Отчаявшись найти её, он принялся глушить виски, потом потребовал к себе домой девочек для развлечений и предался изощренному разврату, нимало не стесняясь охранников и прислуги. Наутро он начал похмеляться пивом "Амстел", потом опять перешел на крепкие напитки... Пил, жрал, развлекался с девочками, потом девочки ему опостылели, он распорядился выгнать этих и привезти новых. Все было исполнено, но прислуга поняла, что началась агония, и им, действительно пора паковать чемоданы. Кормушка заканчивалась.
Оклемался Верещагин только на третий день, и не только от того, что позвонил Иляс, а и от того, что он уже был не в состоянии пьянствовать и распутничать. Его тошнило, кружилась голова, в руках и ногах была чудовищная слабость. Как-никак, ему было пятьдесят шесть лет. Когда он думал о страшной реальности, его рука снова тянулась к бутылке, но, сделав один-два глотка, он начинал давиться и захлебываться жутким кашлем.
"Все, все, брать себя в руки и мотать отсюда", - твердо решил почти бывший мэр. До перевыборов оставалось чуть более трех недель, по телевизору бесконечно мелькала глупая рожа Рахимбаева, занудно вещавшего о коррупции в городской мэрии и благе народа, которое наступит вскоре после того, как он станет мэром. Пару раз сзади него промелькнули звериные глазки советника губернатора господина Джумабекова. "Предали, все предали, паскуды", скрипел зубами Верещагин, не отдавая себе отчета в том, что, прежде всего, он сам предал всех, кого только можно. - "Нет, здорово, все-таки, что я получил от этих ублюдков миллион долларов", - подумал мэр, и вдруг страшная мысль поразила его мозг. Он бросился в свой кабинет, где в сейфе был припрятан кейс с деньгами. Открыл ключом дверь кабинета, затем сейф, и... кейс бесследно исчез...
- Боже мой!!! - заорал благим матом Верещагин. - Боже мой!!! Это они, это мерзкие охранники, слуги!!! Воры! Ворюги!!!
Он бросился к прислуге, но обнаружил, что уже почти никого в доме не было. Только подавальщица Зиночка, да охранник Дима.
- Где деньги?! - орал мэр, потрясая кулачками. - У меня из сейфа пропали деньги! Кто здесь был? Дубликатов ключей не было ни у кого! Кто из посторонних был в доме?
- Никого, - пожал плечами Дима. - Только... девочки... А к вам... вообще никто из прислуги, кроме Зины не заходил... Я следил... Так что, наверное, они...
- Точно, точно, - решил Верещагин. - Где шофер? Машину мне! Сейчас мы разыщем этих блядей! Они вытащили ключи из кармана моего пиджака и украли деньги!
Он бросился в спальню и попытался привести себя в порядок. Надел свежую рубашку, костюм, начищенные до блеска ботинки. Потом обнаружил, что небрит и бросился в ванную бриться. "Боже мой, какая омерзительная у меня рожа", - пришло ему в голову, глядя в огромное зеркало во всю стену.
От этих раздумий его отвлек телефонный звонок. Звонил опять Иляс.
- Так, ты ещё дома, драгоценный мой? А ты знаешь, что имеется санкция прокурора на твое задержание? Я имею достоверные сведения. За тобой едут, придурок, понял? И учти, шепнешь про меня или про сделку с акциями хоть словечко, я тебя не то, что в камере, под землей достану и на куски порежу! Меня нет, понял ты? И никаких финансовых дел с тобой ни я, ни Семен Петрович никогда не имели. Никаких никогда, понял, недоумок? Быстро собирайся и любым способом уматывай. Все равно будет лучше, если ты не попадешь в лапы правосудия, так надежнее и спокойнее для всех нас...
- Понимаешь, понимаешь, - бубнил мэр. - Но мне не на что ехать. У меня украли все деньги... Абсолютно все...
- Как это украли деньги? - недоумевал Иляс.
- Не знаю, как. Увели из сейфа. Кейс увели из сейфа. А Вера прихватила всю домашнюю наличность, около двадцати тысяч долларов. У меня нет в кармане ни копейки, даже наш рублевый счет в сберкассе был оформлен на её имя...
- Кто был у тебя дома за эти дни? Говори честно.
- Проститутки, сначала одни, потом другие. Я их найду, их можно найти..., - лепетал Верещагин. - Помоги мне, мы прижмем их, дай мне только денег улететь отсюда в Европу... Ты их найдешь. Их можно найти...
- Можно, - согласился Иляс. - Но не нужно. Времени уже нет. Сейчас я за тобой пришлю машину. Спасу тебя по старой дружбе в последний раз, хоть ты этого и не достоин, гребаный развратник... Кому что, а ты и на смертном одре, наверное, к себе потребуешь шлюх, никак не натрахаешься...
Сразу же после звонка Иляса раздался междугородний звонок. Звонил старый знакомый, работающий в Генеральной прокуратуре. Он подтвердил слова Иляса.
- Эдик, имеется санкция Генерального прокурора на твое задержание. Извини, что не предупредил раньше, но я был в командировке и сам только что узнал. Против тебя возбуждено уголовное дело по статье 159-й, пункт третий, мошенничество в особо крупных размерах и 285-й пункт третий, злоупотребление служебными полномочиями, повлекшее за собой тяжкие последствия. Решай сам, как поступать, мое дело предупредить...
- Спасибо, - тяжело вздохнул Верещагин, у которого улетучилась последняя надежда на то, что Иляс блефует. Этот человек никак не мог быть знаком с Илясом. Значит, все правда...
...Через полчаса джип Иляса был у ворот дома Верещагина. Мэр при полном параде уже ждал его. Телохранитель открыл дверцу машины и Верещагин сунул туда голову. На заднем сидении, спрятанный от любопытных взоров за тонированными стеклами, сидел сам Иляс с застывшей на лице презрительной ухмылкой.
- Прощайся с дворцом навсегда, - усмехнулся Иляс, хлопая дрожащего мэра по хлипкому плечу. - Едешь в никуда, Эдуард Григорьевич...
- Помоги мне, помоги, а тех блядей ты найдешь, я тебе скажу, где их найти, ты только сейчас мне помоги... Ты заберешь у них все деньги и возьмешь себе, - бубнил Верещагин, дрожа мелкой дрожью.
"Вот дурила-то", - подумал Иляс. - "Деньги и так у меня, за вычетом пары тысяч баксов, которые получили за работу эти шлюхи. Экой ты, оказывается, недоумок. Не привык плыть против течения, как мы..."
- Разумеется, фальшивыми документами ты не обзавелся? - ехидно глядя на него, спросил Иляс.
- Не успел, - признался мэр.
- Конечно, у тебя были куда более важные дела - реабилитация плоти, например. А вот я побеспокоился о тебе и сделал тебе документы. Тебе только молиться на меня, - сказал Иляс и протянул ему два паспорта, российский и заграничный, на имя Шмулевича Льва Абрамовича.
- Почему на имя еврея? - обиделся Верещагин.
- Он ещё и недоволен. Да тебе хоть на китайца или малайца выпиши документы, ты и этому должен быть рад. К тому же ты похож на еврея, безапелляционно заявил Иляс.
Возражать Верещагин не стал. Он сунул в карман документы с его фотографиями.
- А... ну... это-то? - мямлил он.
- А, капуста... Вот, держи, здесь полторы штуки баксов, долетишь себе до своего Цюриха, передашь привет вечно живому Владимиру Ильичу. А там сам черт тебе не брат. Но учти, мы с тобой не прощаемся, ты дорого заплатишь нам за наши услуги. И не вздумай распоряжаться теми деньгами, как своими личными. Трать, разумеется, осядь где-нибудь, купи себе скромную виллу, не такую, как это... - Он небрежно махнул рукой в сторону мэрских угодий. Займись чем-нибудь полезным, ты же классный инженер, в конце концов, языки знаешь. А потом сообщи нам, без нас ты все равно не проживешь, крыша тебе позарез нужна. А улизнешь - пожалеешь...
- Да что ты, что ты? - юлил Верещагин. - Я так тебе благодарен, слов нет.
- А слов и не надо. Нужны дела. Я посажу тебя на московский рейс. Здесь, разумеется, ты воспользуешься своим настоящим паспортом, пока ты ещё в законе. Да с тебя его никто и не потребует, это я так, на всякий случай, чтобы ты не перепутал сдуру. А то тебя заметут прямо в нашем аэропорту, господин Шмулевич. А в Москве купишь себе билет уже на это имя туда... В Германию, в Швейцарию, сам решишь, куда тебе удобнее. В твоем паспорте имеется шенгенская виза.
... Долго ждать рейса не пришлось. Уже через полтора часа лайнер ИЛ-62 взмыл в воздух, унося на своем борту Эдуарда Григорьевича Верещагина или Льва Абрамовича Шмулевича.
Через четыре часа самолет приземлился в Домодедове. Верещагин не имел при себе ни одного российского рубля и пошел в обменный пункт менять валюту. Он протянул миловидной девушке в окошке пять стодолларовых бумажек вместе с паспортом на имя Шмулевича и ждал, когда она отсчитает ему российские рубли.
Но она не спешила делать этого. Она подозрительно изучала купюры, гораздо дольше, чем это обычно бывает. Наконец, она строго поглядела на Верещагина, от которого ещё исходил вчерашний перегар.
- Извините, но ваши купюры фальшивые, - заявила она.
- Как это фальшивые? - оторопел Верещагин. - Какое вы имеете право? Я... да вы знаете, кто я такой?
- Знаю, - кивнула головой девушка. - Вы Лев Абрамович Шмулевич. Но это не дает вам никакого права получать настоящие российские рубли на фальшивые доллары. Я сейчас милицию вызову!
На плечо мэра опустилась тяжеленная ручища. Он обернулся. Увидел перед собой двух мордоворотов с обезьяньими лицами. Однако, один из них протянул Верещагину удостоверение московской милиции.
- Прошу вас гражданин, - вежливо произнес он. - Мы должны выяснить, откуда у вас фальшивые доллары. Не беспокойтесь, вас никто ни в чем не обвиняет. Просто огромная партия фальшивых долларов попала недавно в Москву, и мы ведем следствие. Пройдемте, пожалуйста, с нами.
Паспорт на имя Льва Абрамовича Шмулевича вместе с пятью банкнотами уже находился в громадной ручище милиционера. А паспорт на имя Эдуарда Григорьевича Верещагина покоился во внутреннем кармане пиджака беглого мэра. Что было делать в такой сомнительной ситуации, он не знал. Положение представлялось ему безвыходным.
- Прошу с нами, не задерживайте, господин Шмулевич, - пробасил милиционер.
Оторопевшего Верещагина повели почему-то не в комнату милиции, а к выходу.
- Куда вы меня ведете? - недоумевал Верещагин, пытаясь вырваться из цепких лап стража порядка.
- Вы не беспокойтесь, гражданин, проедемте с нами в соседнее здание. Там разместилась наша следственная группа. Садитесь в машину.
Его усадили в черную "Волгу" на заднее сидение. По бокам сели два стража порядка, за рулем сидел третий.
Однако, ни к какому соседнему зданию они не подъехали. На огромной скорости "Волга" мчалась в сторону Москвы по Каширскому шоссе.
- Вы не имеете права! Это похищение! - бесновался между двумя громилами Верещагин. Но ему больше никто не отвечал.
Вскоре "Волга" повернула направо и ещё долго плутала по проселочным дорогам. Верещагин чувствовал, что теряет от страха сознание.
Наконец, машина остановилась около какой-то избушки. К этому времени уже совершенно стемнело. Невысокого роста водитель вышел из машины и зашел в избушку. Вскоре он вывел оттуда какого-то шатающегося, словно пьяного человека и усадил на переднее сидение. Верещагин не видел в темноте лица этого человека. Ему просто было очень страшно, тем более, что ни один из этой троицы, ни человек на переднем сидении не произносили ни слова.
Проехав метров пятьсот, машина остановилась. Водитель вывел из машины неизвестного человека, продолжавшего находиться в невменяемом состоянии. Двое других вывели и Верещагина. Подвели его к неизвестному. От ужаса бывший мэр чуть не сошел с ума - перед ним стоял Палый, и какой-то странный, не то пьяный, не то накачанный наркотиками.
- Вот и свиделись, - густым басом нарушил гробовое молчание водитель. Его лицо было трудно разглядеть в кромешной темноте, но отчего-то оно показалось Верещагину очень страшным, каким-то рябым и со словно прижмуренным правым глазом. - Пути господни неисповедимы.
С этими словами он вытащил из кармана пистолет с глушителем и выстрелил в лоб Палому. Тот мешком грохнулся на землю.
- Так-то вот, - гулким, словно иерихонская труба, басом констатировал смерть стрелявший. - Господин Палый понес заслуженное наказание за свои многочисленные преступления, за убийство редактора газеты Прошиной, следователя Яницкого. К счастью, остались живы солдат Клементьев и полковник Николаев. Да, да, они остались живы, милейший, - усмехнулся он, глядя в глаза одуревшему Верещагину. - В отличие от бедной девушки Гали и капитана Клементьева, убитых по вашему приказу. В отличие от Андрея Полещука и Кирилла Воропаева, убитых по вашему приказу. В отличие от уничтоженных Максимова и трех бомжей, от Мызина, Юркова и ялтинского пьяницы Левки. Но тех убивал не Палый, он убил тех, кто их убивал. А вот кто убил Палого, я бы хотел спросить? Ну!!! - гаркнул он, вопросительно глядя на Верещагина.
- К-к-как это кто? - мямлил Верещагин. - По-моему, это сделали вы...
- Вы ошибаетесь, господин Шмулевич, - нахмурился его грозный собеседник. - Это сделал не я, а это сделали вы!
- Как это я? - ещё не осознал ужаса произошедшего Верещагин.
- А вот так, вы, и все!
С этими словами он вытащил из кармана куртки какую-то тряпку и грубо сунул её в нос Верещагину. Тот мигом потерял сознание. Затем стрелявший протер платком отпечатки своих пальцев на пистолете и сунул пистолет в ладошку беглому мэру, валявшемуся на земле.
А затем они сели в машину и уехали.
... Очнулся Верещагин лишь утром. Жутко болела голова, он даже не помнил, что произошло накануне. Он провел левой рукой по горящему лбу, но почувствовал, что в правой руке находится что-то металлическое и тяжелое. Он вздрогнул, словно ужаленный змеей и сразу вспомнил все.
Рядом валялся труп Палого с остекленевшими глазами и дыркой во лбу. А у него в руке пистолет с отпечатками его пальцев. Он отшвырнул пистолет, как какую-то гадину. Сунул руку в карман. Там он обнаружил два паспорта российский и заграничный на имя Шмулевича Льва Абрамовича. Больше не было ничего - ни его собственного паспорта, ни денег. Лишь в левом боковом кармане пиджака он обнаружил один металлический рубль. Он бросился к трупу Палого. Сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда несколько фотографий - редактора газеты Прошиной, следователя Яницкого, солдата Клементьева и полковника Николаева. И, наконец, самое страшное - фотографию его дочери Лены шестилетней давности... Он понял - о н и знали все...
Дрожащими пальцами он положил фотографии обратно в карман Палого. И тут услышал чьи-то крики на дороге, проходящей совсем рядом.
- Сюда! Сюда! Вот он, держите его! Скорее!!!
Верещагин увидел бежавших к нему нескольких мужчин. Впереди бежал милиционер в форме с пистолетом наперевес.
Эдуард Григорьевич собрался с мыслями, подошел к пистолету, валявшемуся на жухлой траве, поднял его, передернул затвор.
- Стреляйте, товарищ лейтенант! - орал какой-то мерзопакостный мужичонка, несмотря на сентябрь, в зимней ободранной шапке на крохотной головке. - Стреляйте, он в вас целится... У, сволочуга позорная...
Но Верещагин не целился ни в лейтенанта, ни в мужичонку в шапке. Он открыл рот и сунул туда холодное дуло пистолета... На какое-то мгновение он увидел синее теплое море, золотой песок и бегущую к нему с распростертыми пухлыми ручками двухлетнюю дочку Леночку... И нажал курок...
11.
- Сколько же мы не виделись с тобой, доченька! - плакала Вера Георгиевна, обнимая Барбару, входящую в гостиную в длинном сером платье. Несмотря на просьбы жены, Генрих так и не выпустил тещу из кладовки. Кормил он её хорошо, тем же, чем питался и сам. Разумеется, после мэрских разносолов аскетическая пища Генриха не устраивала её, но, по крайней мере, она не голодала и получала все необходимые элементы питания.
- Мы не виделись с тобой с декабря девяносто второго года, - холодно констатировала факт Барбара. - То есть, почти семь лет. Однако, поскольку ты знаешь немецкий, мы должны говорить на этом языке, ведь Генрих не понимает по-русски. А у меня от него секретов нет.
Оторопевшая от холодности дочери, Вера Георгиевна сразу как-то сникла, потухла.
- Однако, мы вели с тобой переписку, - продолжала, уже по-немецки, говорить казенным языком Барбара. - Из которой я получила представление о тех преступлениях, которые совершились из-за сокровищ Остермана и которые привели... твоего мужа к креслу мэра. Должна тебе сказать, что из-за всего этого я лишилась своей дочери, я лишилась возможности жить на родине, даже посещать родину, так как боюсь оказаться в российской тюрьме. Чего ты хочешь от меня, объясни поконкретней...
- Но я уже объяснила господину Шварценбергу, - покосилась Вера Георгиевна на Генриха, сидящего с выпрямленной спиной словно истукан на стуле рядом с супругой. - Мне нужно перевести деньги с нашего счета в оффшорную зону. Я уже сказала ему, какая сумма там находится. Этих денег нам хватит на много поколений.
- А зачем они тебе? - равнодушно спросила Барбара.
- Знаешь что, Леночка, - скривилась Вера Георгиевна. - Не надо читать мне мораль. У тебя самой все рыло в пуху, - перешла она для красочности на русский язык, а потом снова попыталась, запинаясь от волнения, говорить по-немецки: - Когда все совершалось, ты была обо всем прекрасно осведомлена. Так что не делай из меня преступницу, а из себя святую. Не выйдет!!!
- А я и не делаю из себя святой. Я грешница, и готова платить за свой грех. По самому высокому счету... Своей жизнью готова платить...
- Но ты ещё не все знаешь! - закричала Верещагина. - Один оперативник капитан Клементьев пробрался в нашу виллу, выкрал меня и выбил из меня все показания про эту историю. Но про тебя я ничего не сказала, я молчала про тебя! И ты платишь мне такой благодарностью!
- Оперативника, разумеется, потом ликвидировали? - усмехнулась Барбара, с ненавистью глядя на мать. Та отвела взгляд. - А молчала ты про меня, потому что боялась за счет, на который переводились деньги, сначала за проданные сокровища, а потом многократно умноженные от ваших махинаций в Сибири.
- Я думала о тебе! - кричала Вера Георгиевна. - Я хотела, чтобы ты жила по-человечески, не так, как я! Эх ты, неблагодарная тварь!
- Ты сделала так, что я не могу спать по ночам! Ты сделала так, что несколько дней назад меня Генрих вытащил из петли! Ты сделала так, что моя дочь живет сиротой при живой матери! Будь ты проклята! Ты не получишь ни единой копейки из тех денег, их получит российское государство, и за ними уже приехали! Через полчаса эти люди будут здесь, и мы переведем эти деньги на счет одного российского банка. А для тебя могу сделать лишь одно - дать тебе возможность спокойно уйти отсюда. Это все, чем я могу тебя отблагодарить...
- Советую поторопиться, фрау. Если эти люди застанут вас здесь, я могу оказаться в очень глупом положении. Не говоря уже о вас, - вмешался Генрих.
- И куда же я теперь денусь? - тихо спросила Вера Георгиевна.
- Я не знаю. Видимо, тебе лучше будет вернуться в Россию, - сказала Барбара.
- С чем я туда вернусь? Отцом заинтересовалась Генеральная прокуратура. Он скомпрометирован до предела. Он снял свою кандидатуру на выборах мэра, которые состоятся через три недели. И это ещё при том, что мало кто знает про эту историю... Однако, узнали и о ней, - вспомнила Верещагина неудачный выстрел солдата Клементьева. - Так что, в России мне делать нечего.
- Деньги-то у тебя есть? - спросила Барбара. - Ну, кроме этого счета, разумеется. Про него изволь забыть.
- У меня есть двадцать тысяч долларов. Я положила их здесь в банк.
- Это немалая сумма, - заметил Генрих. - На них вы, экономно расходуя, можете прожить... Э-э-э, - он стал считать в уме... года четыре... Ну уж во всяком случае, три с половиной, фрау Вера.
- Разве это жизнь? - скривилась Вера Георгиевна. - Разве о такой жизни я мечтала?
- Но вы можете устроиться на работу. Я могу вам в этом посодействовать. Например, няней, русские няни очень ценятся в Германии, это благородный труд...
- Да пошел ты!!! - вдруг рявкнула авантюристка, переходя на русскую брань и вскакивая с места. - Сам работай няней, старый придурок!!!
- Что она такое говорит? - нахмурился Генрих. - По-моему, она просто бранит меня! Говорите по-немецки, фрау, я не потерплю в своем доме такого тона.
- Выпустите меня отсюда, - мрачно заявила Вера Георгиевна. - Вы меня больше не увидите.
Разговор был искусственно прерван сообщением охранника, что явились те самые господа из России.
- Ты можешь пройти черным ходом, - посоветовала Барбара. - Ты выйдешь незамеченной. Я не хочу, чтобы тебя арестовали. Иди...
- Спасибо и на этом, дочка, Бог отблагодарит тебя за твою доброту, сверкнула глазами Вера Георгиевна, схватила свою сумочку из крокодиловой кожи и была такова...
...Она сняла деньги со своего счета и взяла билет до Нью-Йорка. Там её следы затерялись, и никто о дальнейшей её судьбе ничего не знает. Правда, один киноактер уверял на рауте у губернатора Семена Петровича Лузгина, что видел в одном нью-йоркском притоне грязную, опустившуюся, совершенно пьяную женщину, поразительно похожую на жену бывшего мэра Южносибирска Верещагина, которая в свое время угощала их в своем шикарном особняке. Киноактер сам-то зашел в этот притон в поисках сомнительных приключений и, не желая встречаться со знакомыми, сразу же покинул притон. Однако, его сведения вряд ли можно считать достоверными, ибо больше никогда они подтверждения не получили.
А огромная сумма в триста двадцать три миллиона долларов все-таки вернулась в Россию. И губернатор Лузгин выполнил многое из того, что обещал на выборах. Стали ремонтировать находящиеся в ужасающем состоянии дороги, отремонтировали несколько школ, больниц, детдомов. Для ветеранов труда открыли шикарный Дом престарелых в отремонтированном бывшем санатории обкома КПСС. И много ещё было проектов у вдохновленного губернатора, почувствовавшего вкус власти и денег, почувствовавшего себя хозяином края...
12.
Прошел месяц. На выборах мэра Южносибирска с большим преимуществом победил Юнус Абибуллаевич Рахимбаев, совершенно ошеломленный таким бешеным успехом. Губернатор Лузгин посоветовал новому мэру переехать в роскошный особняк, построенный Верещагиным. Но хитроумный Рахимбаев отказался. Ему не улыбалась мрачная судьба бывшего мэра, застрелившегося на лесной подмосковной опушке недалеко от Каширского шоссе прямо на глазах у собиравшихся арестовывать его милиционеров. Он остался в своей трехкомнатной квартире, используя государственную резиденцию лишь для приемов гостей. А особняк Лузгин презентовал за смехотворную сумму какому-то "новому русскому".
- Ты умный чувак, Юнус Абибуллаевич, - шепнул ему на приеме в честь вступления в должность Иляс. - Жаль только мы не можем посекретничать с тобой на каком-нибудь тюркском наречии... Говорили бы тет-а-тет, а никто бы вокруг ничего не понимал... Я неграмотный человек, а языки знаю, а ты..., вздохнул он и исчез в толпе разряженных веселых гостей.
Солдат Клементьев окончательно поправился и пошел в учебку, где и проучился до самого Нового Года. И как ни отговаривал его Иляс, он настоял на том, чтобы его отправили служить в Чечню. И двадцать восьмого декабря его часть отправилась в район Грозного, где шли ожесточенные бои. На вокзале Гришку Клементьева провожали советник губернатора Лузгина господин Джумабеков и черноглазая Фатима.
- Береги себя, Гришенька, - плакала она. - У меня теперь, кроме тебя, никого нет. Отомсти за моих несчастных родителей, но только возвращайся живым...
- Он глуп, Фатима, - холодно заметил Иляс Джумабеков. - И только этим объясняется его упорное желание ехать в более, чем горячую точку. Ехал бы домой, в Краснодарский край, где его бедная матушка никак не может подобрать себе достойное жилище. Тут нужна мужская рука, а рука его младшего брата ещё слишком слаба. Не жалеет этот солдат никого из своих близких. Но... именно за это я его уважаю. Не уважать же лейтенанта Явных, который успел уже пристроиться на теплое место при новом мэре Рахимбаеве? А он, настоящий мужчина, этот глупый Григорий! - С этими словами он крепко, по-мужски расцеловал глупо улыбающегося Гришку. - Все, - подвел итог он. Ты, Фатима, можешь оставаться здесь, а мне пора на службу. Старина Жерех, то есть, Олег Александрович, - поправился он, обращаясь к стоявшему сзади Жереху в длинной обливной дубленке рыжего цвета и огромной лисьей шапке. Поехали отсюда. Нас ждет губернатор. А вы можете тут ещё поплакаться перед долгим расставанием...
... Незадолго до этого в квартиру Остерманов на Тверской улице позвонил какой-то иностранец. Нина Владимировна Остерман подошла к телефону. Иностранец, говоривший по-русски с сильным акцентом просил разрешения навестить их. Хозяйка пригласила его. Через час в дверях квартиры появился человек лет сорока в модном шерстяном пальто и без головного убора. Он попросил разрешения побеседовать с хозяйкой наедине.
Муж Нины Владимировны Владислав Николаевич Воропаев и двенадцатилетняя Вика сидели у телевизора и смотрели сериал "Зал ожидания". Через некоторое время они услышали из соседней комнаты удивленный возглас Нины Владимировны. Встревоженный муж бросился на этот крик. Открыл дверь.
- Ничего, - шептала Нина Владимировна. - Ничего, Владик, все в порядке, все в порядке. Где Вика? Где она, моя внучка?
Удивленный Воропаев видел, как по щекам жены текут слезы. В руках у неё было письмо, которое она поспешно попыталась спрятать в стол. Иностранец же невозмутимо глядел на взволнованную его сообщением женщину.
На столе Воропаев заметил большой толстый конверт, который Нина Владимировна машинально прикрыла дрожавшей от волнения рукой.
Вбежала и Вика, высокая, худенькая, очень похожая на свою мать...
- Что случилось, бабушка? - вскрикнула она.
- Мама, - шептала Нина Владимировна. - Твоя мама...
- Что мама? - вдруг похолодела девочка.
- Она... Она жива... Твоя мама жива... Она в Германии. Она зовет тебя к себе...
- Лена жива?! - вскрикнул Воропаев.
- Она жива, она все мне подробно описала. Ее родители поплатились за свои злодеяния. А она сходит с ума по Вике, она пыталась покончить с собой, потом она попала в аварию... Она хочет увидеть тебя, Вика... Вот её фотография... - Она протянула внучке фотографию Барбары фон Шварценберг, печально улыбающейся со снимка. На обороте было написано: "Любимой дочке Вике от страдающей по ней мамы". Вика зарыдала и уткнулась в колени бабушке, не зная, как ей реагировать на это сообщение. Имя матери не произносилось в этом доме, впрочем, как и имя отца. На все её вопросы о родителях, дедушка и бабушка отвечали односложно, неохотно и невнятно. Она знала только одно, что они умерли, что она сирота и кроме дедушки и бабушки у неё никого нет. А они очень сдали в последнее время, особенно бабушка, страдающая ишемической болезнью сердца. "Береги себя, Владик", - говорила она мужу. - "Когда я умру, а умру я очень скоро, у Вики, кроме тебя, не останется никого." Воропаев утешал жену, но как врач он знал, что она говорит правду. Воропаев продал свою квартиру на Фрунзенской набережной, но этих денег все равно не хватало для операции жены за рубежом. И вот...
- Она прислала деньги, - прошептала Нина Владимировна. - Большие деньги... А на Новый Год приглашает нас всех к себе в Германию...
- Я не поеду, - нахмурился Воропаев, не в состоянии пока переварить эту неожиданную информацию.
- И я не поеду, - всхлипнула Нина Владимировна. - Но Вика... Наша Вика... У неё должна быть мать... Должна...
- Разрешите мне покинуть вас, - встал с месте иностранец. - Извините, у вас слишком интимный, семейный разговор. Я не могу при нем присутствовать. Координату герра и фрау фон Шварценберг я вам оставил. Вы можете связываться с ними любым удобным для вас способом...
С этими словами иностранец откланялся, галантно поцеловав руки Нине Владимировне и Вике и крепко пожав руку Владиславу Николаевичу. Оставшись одни, они молча смотрели друг на друга...
Эпилог.
... Тридцать первого декабря 1999 года, в последний день второго тысячелетия около шести часов вечера Барбара фон Шварценберг с мужем стояли в аэропорту Франкфурта на Майне и ждали прилета самолета из Москвы. Барбара беспрестанно справлялась, не задерживается ли самолет, ей вежливо улыбались, отвечали, что все в порядке и что самолет приземлится вовремя.
Наконец на табло засветились буквы, что самолет из Москвы приземлился. То же сообщение было сделано и по радио. Барбара прижалась к мужу, дрожа всем телом. Ее колотило, как в лихорадке.
- Успокойся, дорогая, успокойся, - говорил Генрих, однако, сам бывший не в лучшем состоянии.
Они почти бегом бросились к галерее выхода из самолета. Барбара вглядывалась в лица людей. Ей было это очень трудно, потому что слезы застилали ей глаза. Эта? Нет... Может быть, эта? Нет, конечно... Да где же она, наконец? Где она?
- Где же она, Генрих, где? - в отчаянии крикнула Барбара, хватая мужа за лацкан его серого длиннополого пальто. - Да сделай же что-нибудь! Ее нет, она не прилетела! Где она, моя доченька?! Где?!!!
- Я здесь, мама, - вдруг послышался около её правого уха звонкий девичий голосок. Барбара обернулась и увидела перед собой светловолосую девочку одного с ней роста, в короткой куртке алого цвета и темно-синих джинсах. - Ты что, меня не узнала? А я тебя помню...
Ошеломленные пассажиры глядели на эту душераздирающую сцену встречи двух родных людей, так долго не видевших друг друга... Стоявший в сторонке Генрих не скрывал слез, текущих по его бледным щекам...
...Через несколько часов после этих событий Константин Савельев вышел из квартиры следователя Управления Внутренних дел Павла Николаевича Николаева, уже изрядно подвыпивший. Они вместе провожали второе тысячелетие. Костя в очередной раз рассказывал Павлу о том, что произошло с ними в Южносибирске и Кобленце. Павел искренне радовался и постоянно подливал Косте водки. Тамара укоризненно глядела на пьющих мужчин.
- Я вас не гоню, Костя, но не хочу, чтобы ваша Наташа сделала мне втык. В конце концов, вы человек семейный и к Новому Году должны быть в форме. А поэтому прошу вас прийти к нам в следующем году вместе с женой. От души приглашаю, а пока...
- Гонит, гонит, - смеялся Павел. - А раз гонит, так и иди... И не просто иди, а иди, иди, иди..., - вспомнил он старый дурацкий анекдот.
- Вот я и пойду, пойду, пойду, - говорил, вставая, Костя. - Спасибо вам, Тамара. Угостили от души. Вы тоже к нам приходите. Да хоть завтра. А почему бы и нет?
- Нет! - взмахнул рукой Павел. - Мы соберемся на Рождество. Все! Договорились, и никакие возражения в расчет не принимаются! А пока, Константин, дуй по холодку, а то нам попадет обоим...
- А все же ты, Паш, гораздо быстрее пьянеешь, чем Костя, - заметила Тамара.
- Так он же младше меня на целых шесть лет. А это оч-чень большая разница. А потом, - подмигнул гостю Павел, - я устал, вымотался. Что у него за работа? Мотается туда-сюда по всяким там Германиям, разминается, развлекается, а я сижу, как проклятый, в кабинете с утра до вечера и выполняю свой служебный долг.
- А вместе делаем общее дело, - процитировал Костя фразу из любимого фильма.
- Эх, дело, дело, - вздохнул Павел. - Знала бы ты, Тамара, какое он сделал дело... Он отомстил за нашего дорогого Гришку Клементьева! И как отомстил... Нет, можешь убить меня на месте, но мы ещё выпьем! Все втроем выпьем шампанского!
Он принес бутылку шампанского, открыл её и разлил по бокалам, которые принесла Тамара.
- Давай, за Гришку младшего, - предложил Костя. - Чтобы он вернулся живым...
... Новогодний вечер был довольно теплым. Последний декабрь второго тысячелетия выдался на редкость мягким и малоснежным. До Москвы не дошел страшный ураган, принесший такие бедствия Западной Европе... В этот вечер был легкий морозец, падал пушистый снежок, спешили к праздничному столу одинокие пешеходы... Прибавил шагу и Костя, не желавший получать выговор от Наташи...
... Неумолимо подходило к концу второе тысячелетие...
... К А К И М О Н О Б У Д Е Т,
Т Р Е Т Ь Е?!!! ...
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги