Конфликты низкой интенсивности в американской военно-политической стретегии в начале XXI века

Концепция быстрого глобального удара (Prompt Global Strike) — важнейший компонент американской военной стратегии XXI века, изменивший облик гипотетических угроз США, среди которых наряду с ядерными державами — Россией и Китаем — все чаще стали упоминаться антиамерикански настроенные государства-изгои и группы террористов и экстремистов, применение ядерного оружия против которых признавалось проблематичным.

В 1990-е гг. в профильных разработках экспертов и доктринальных документах Министерства обороны США при администрации У. Клинтона уже присутствовали такие понятия, как «упреждающее» и «превентивное» воздействие и нанесение неядерных ударов по потенциальным источникам угрозы в государствах-изгоях или по другим объектам. В 1999–2000 гг. в документах подразделений Минобороны появился термин «быстрый глобальный удар» (БГУ), отмечалась необходимость разработки технологий нанесения молниеносных глобальных ударов неядерными боеприпасами высокой точности и глубокого проникающего действия.

После терактов 2001 г. наработки по БГУ получили быстрое развитие и политическую и финансовую поддержку Конгресса. В январе 2003 г. концепция была рассмотрена и утверждена президентом США. В последующие годы проходила ее интенсивная практическая разработка, определялись технические, финансовые и производственные параметры вооружений. Системы БГУ должны были стать частью новой стратегической триады и обеспечивать благоприятные условия для решения оперативных задач региональных командований. В комментариях к концепции особенно подчеркивалась важность информационно-разведывательного обеспечения сил БГУ, от которого зависит эффективность ударов.

Разрабатываемые в рамках проекта «Быстрый глобальный удар» вооружения предназначены для придания вооруженным силам США возможности поражения цели, находящейся в любой точке планеты, в течение часа. В концепцию БГУ входит как ядерное, так и неядерное оружие, но в применении к локальной войне речь идет о конвенциональных вооружениях. Это нишевые вооружения, позволяющие наносить удары по приоритетным или непостоянным целям. Они планируются в дополнение к американским силам передового развертывания, экспедиционным воздушным силам и авианосным ударным группам.

Указанные задачи обусловливают одну из ключевых характеристик этих видов вооружений — высокую точность поражения цели. К высокоточному оружию (ВТО) относится достаточно широкий спектр вооружений, различающихся по массе, размерам, средствам доставки, способам поражения цели и прочим тактико-техническим характеристикам. Для целей настоящего анализа предлагается выделить две группы ВТО — на носителях большой дальности (стратегических носителях) и на носителях малой и средней дальности. К высокоточным неядерным вооружениям большой дальности мы будем относить управляемые конвенциональные системы, способные поражать цель первым пуском с вероятностью не менее 0,5 на стратегические дальности[23]. Эти системы еще не достигли стадии оперативного развертывания, их отдельные элементы в настоящий момент находятся на стадии разработки или испытания.

1.1 Предыстория

Появление высокоточных систем вооружений стало возможным благодаря успехам революции в военном деле (Revolution in Military Affairs — RMA) в развитых странах, и прежде всего в Соединенных Штатах. «Новейший этап революции в военном деле фокусируется не на разработке “революционно” новых видов оружия, а на интеграции уже существующих систем вооружений в “систему систем” посредством современных линий связи и передачи данных»[24]. Появление микроэлектронных компонентов позволило воплотить в жизнь и поставить на службу военных объединенную систему командования, контроля, каналов связи и компьютеров и информации (Command, Control, Communications, Computers and Information — C4I), благодаря чему стало возможным осуществлять в режиме реального времени непрерывный обмен данными между частями разведки, штабом командования и боевыми частями. Последнее обстоятельство важно, так как ВТО представляет собой вооружения, которые направляются собственными или наружными системами навигации либо по всей траектории полета, либо на ее финальном участке.

В конце прошлого века был отмечен качественный скачок в разработке систем ВТО, который определил изменение роли последнего в военных конфликтах. Это произошло благодаря совпадению нескольких тенденций в развитии вооружений. Отечественный специалист Е. Мясников выделяет два ключевых обстоятельства: «повышение поражающих характеристик ВТО — мощность, круговое вероятное отклонение <…>… расширение диапазона условий, в которых это оружие может применяться эффективно»[25].

К тому же высокоточные вооружения применяются все чаще и на театре военных действий: во время операции «Буря в пустыне» в 1991 г. высокоточная техника использовалась всего при 9 % нападений. При проведении операции «Объединенная сила» в 1999 г. этот показатель составил уже 60 % всех сброшенных боеприпасов. В 2001 г. в ходе операции «Несокрушимая свобода» в Афганистане, а также в 2003 г. во время операции «Свобода Ирака» ВТО применялось в 70 % случаев[26].

Эта тенденция может быть объяснена несколькими причинами. Развитие технологий, а также принципов и способов применения оружия позволяет придать процессу планирования операции по нанесению удара бóльшую эффективность. Увеличение точности удара повышает шансы на попадание в нужную цель с первого раза, что позволяет использовать не только меньшее количество боеприпасов, но и заряд меньшей силы для нанесения желаемого вероятного ущерба. Это в свою очередь снижает вероятность нанесения побочного ущерба, прежде всего гражданским лицам и объектам. Одновременно более высокая точность позволяет поражать цели, которые ранее считались недоступными из-за значительной возможности случайных попаданий и причинения побочного ущерба.

В свете озабоченности последним обстоятельством, а именно высоким уровнем сопутствующего ущерба и жертв среди гражданского населения все большее число вооруженных сил различных стран принимают процедуры и доктрины наведения на цель при нанесении высокоточных ударов на основе оценки эффективности. Последняя предполагает нанесение ударов по значимым целям (бункеры политических и военных лидеров, места нефтепереработки и энергопроизводства, крупные транспортные узлы, информационные системы, военные объекты) для достижения строго определенного эффекта, а не массовых разрушений, для установления контроля над ресурсами противника, а не для их уничтожения. Такого рода задачи требуют ведения «параллельной войны» с одновременными атаками на большое количество целей противника, что технически невыполнимо без применения ВТО.

1.2 Современные программы США

В Соединенных Штатах программы по разработке неядерного ВТО большой дальности находятся на наиболее продвинутой стадии по сравнению с другими, в том числе развитыми государствами. Проекты по их созданию в основном ведутся в рамках концепции быстрого глобального удара, но не ограничиваются ею.

В 2003 г. Министерство обороны США объявило о принятии новой оперативно-стратегической концепции под названием «Быстрый глобальный удар», которая должна была обеспечить американские вооруженные силы способностью в течение часа нанести удар по любой точке Земли с использованием конвенциональных вооружений, не задействуя при этом силы передового базирования. Министерство утверждало, что такая способность придаст бóльшую эффективность усилиям США по сдерживанию и нанесению поражения противникам, так как позволит поражать особо важные, защищенные или временные (доступные для удара в течение короткого промежутка времени) цели в начале или в ходе развертывания конфликта.

Это не только позволило бы Соединенным Штатам держать под угрозой противника вне зависимости от наличия в непосредственной близости от него американских передовых баз (число которых с момента окончания холодной войны существенно сократилось), но и «дотягиваться» до целей, расположенных в глубине территории противника, которая зачастую недостижима для нанесения удара американскими силами передового развертывания или военно-морскими силами, дислоцированными в регионе. Кроме того, если противник обладает ПВО и другими вооружениями, которые препятствуют нанесению ударов по критическим целям ВВС США, использование систем большой дальности на основе баллистических ракетных технологий в начале конфликта для нейтрализации обороны противника имеет практическую ценность. Указанные системы эффективны и в случае, если противник применяет стратегию ограничения доступа/воспрещения доступа и маневра.

В докладе Научного совета Министерства обороны США (Defense Science Board), подготовленном в марте 2009 г. Целевой группой по вопросам нанесения срочных конвенциональных ударов в контексте стратегического противостояния, приведен ряд потенциальных сценариев, которые могли бы потребовать «очень быстрого реагирования на возникающие ситуации»[27]. Эти сценарии включали следующее:

• соперник, обладающий сопоставимым с США военным потенциалом, использовал новые противокосмические технологии для уничтожения американского спутника;

• США должны уничтожить груз специальных ядерных материалов, которые террористическая организация отправила в нейтральную страну;

• небольшой комплект оружия массового уничтожения временно находится в сельской местности на территории нейтральной страны;

• руководство террористической организации временно находится в известной точке на территории нейтральной страны;

• государство-изгой, вооруженное ядерным оружием, угрожает использовать его против союзника США.

Каждый из таких сценариев предполагал обстоятельства, в которых Соединенные Штаты имеют возможность провести быструю атаку в начале или по ходу конфликта с региональным противником.

Обоснование необходимости разработки программы быстрого глобального удара можно найти в Четырехлетних обзорах оборонной политики США (Quadrennial Defense Review Reports) за 2001, 2006 и 2010 гг. (но, что характерно, в последнем Обзоре за 2014 г. упоминаний о программе не встречается). В Обзоре за 2001 г. заявлено, что оборонная стратегия Соединенных Штатов «опирается на предпосылку о том, что американские вооруженные силы обладают возможностью проецирования силы в мировом масштабе»[28]. Обзор 2006 г. уже более конкретно определил цели и миссию БГУ: «наносить удары по стационарным, укрепленным и заглубленным, мобильным и передвижным целям с большей точностью в любой точке мира немедленно по получении приказа президента»[29]. Этот же Обзор предусматривал оперативное развертывание систем вооружений в рамках БГУ в течение двух — четырех лет, используя для этого баллистические ракеты подводных лодок (БРПЛ) «Трайдент» в обычном оснащении. Наконец, в 2010 г. Обзор, составленный администрацией Барака Обамы, более четко обозначил место БГУ в современной структуре вооруженных сил США: «усовершенствование способности нанесения ударов на большую дальность является одним из способов противостоять растущим угрозам силам и базам передового базирования и обеспечивает возможности США по проецированию силы»[30]. Таким образом, к глобальным задачам БГУ, поставленным предыдущей администрацией, администрация Б. Обамы добавила миссию укрепления региональной архитектуры безопасности.

Современный организационный этап разработки систем БГУ начался в 2008 фин. г., после того как Конгресс отказался финансировать НИОКР, ведущиеся ВВС и ВМС США независимо друг от друга, и выделил 100 млн долл. на единую программу «Конвенционального быстрого глобального удара» в рамках Министерства обороны. Условием выделения финансирования стал запрет на модификацию ядерных БРПЛ «Трайдент» для несения обычных боезарядов и требование выделить часть бюджета на разрабатываемую США гиперзвуковую планирующую головную часть с ракетным ускорителем (так называемый планер).

В настоящий момент исследования в рамках программ БГУ ведутся по трем направлениям: неядерная ударная ракета (Conventional Strike Missile — CSM) ВВС США; гиперзвуковой летательный аппарат (Hypersonic Technology Vehicle-2 — HTV-2) — совместная разработка ВВС и Агентства передовых оборонных исследовательских проектов; перспективное гиперзвуковое оружие Армии США (Advanced Hypersonic Weapon — AHW).

Неядерная ударная ракета разрабатывается как система наземного базирования с использованием ракетного ускорителя для доставки конвенционального заряда на практически неограниченную дальность в течение от нескольких минут до нескольких часов с момента запуска. Ракета будет следовать не по стандартной баллистической траектории, а по траектории пониженной высоты, и система доставки после отделения от ракеты-носителя сможет маневрировать к цели. Это не только придаст ей высокую точность, но и позволит избежать пролета над территорией третьих государств. Кроме того, такое техническое решение призвано нейтрализовать опасения, которые вызывали у зарубежных и американских оппонентов переоснащенные на конвенциональное вооружение баллистические ракеты. Основные претензии сводились к тому, что запуск американских ракет в конвенциональном оснащении по баллистической траектории может быть неверно распознан системой предупреждения о ракетном нападении третьей стороны в качестве ядерной системы, что может спровоцировать ответный ядерный удар.

Первоначально планировалось, что неядерная ударная ракета достигнет стадии начальной боевой готовности к 2012 г., затем этот срок был отодвинут на 2015 г. В настоящее время, однако, Министерство обороны США не объявляет об официальной дате поступления системы на вооружение, так как она еще не завершила стадию НИОКР и испытаний системы доставки. По прогнозам экспертов, введение системы в эксплуатацию состоится не ранее 2020 г[31].

Гиперзвуковой летательный аппарат должен пересекать Тихий океан в верхних слоях атмосферы на скорости, превышающей 20 тыс. км/ч. Таким образом, аппарат должен преодолевать расстояние с базы ВВС Ванденберг, откуда осуществляются его испытательные пуски, до атолла Кваджалейн за 30 мин. Два проведенных пуска (в 2010 и 2011 гг.) с использованием ракеты «Минотавр IV» были признаны лишь частично успешными.

Сочетание истории неудачных испытаний и сокращения оборонного бюджета, вероятно, поставило точку на будущем этой программы. Так, после секвестра 2013 г. общий бюджет Конвенционального быстрого глобального удара составил 176,4 млн долл., из которых на программу HTV-2 было выделено лишь 23 млн долл.; бюджетные запросы Министерства обороны на этот проект в 2014–2017 фин. гг. не превышали 2 млн долл., а в 2018 — 1 млн долл.[32] Эти средства позволяют провести исследование оценки альтернативных проектов, а также продолжить отдельные технологические разработки. Дальнейшие летные испытания аппарата не планируются.

Перспективное гиперзвуковое оружие, так же как и HTV-2, должно использовать гиперзвуковой планер для доставки конвенционального боезаряда, но может быть развернуто на ракете-ускорителе меньшей по сравнению с HTV-2 дальности и, следовательно, нуждается в передовом наземном или морском развертывании. Приблизившись к цели, платформа сможет использовать маневрирование и систему точного наведения.

После первого удачного испытания в 2011 г. (второе испытание в 2014 г. провалилось) система, первоначально планируемая как альтернатива HTV-2, стала основным проектом создания гиперзвукового планера в рамках программы конвенционального БГУ. Начиная с 2010 фин. г. его финансирование последовательно увеличивалось, составив в 2018 г. 197,4 млн. долл.[33] В октябре 2017 г. Министерство обороны США успешно провело полетный эксперимент с «масштабированной» версией AHW, назначив второе испытание на 2019 г. Кроме того, планируется «продолжить исследования стоимости, поражающей способности, аэродинамических и тепловых характеристик будущей системы»[34].

Конгресс США при обсуждении военного бюджета рассматривает ряд других программ, отвечающих задачам и миссии БГУ: баллистические ракеты наземного базирования, баллистические ракеты подводных лодок большой и средней дальности, стратегические бомбардировщики, крылатые ракеты «Томагавк», гиперзвуковые крылатые ракеты, гиперзвуковой прямоточный воздушно-реактивный двигатель (scramjet), а также глобальный удар передового базирования (Forward-Based Global Strike) — размещение баллистических ракет большой дальности наземного базирования за пределами территории США.

В 2017 фин. г. бюджетный запрос Министерства обороны США[35] включал 181,3 млн долл. на разработку программ БГУ. В рамках этой общей суммы 174 млн долл. было выделено на перспективное гиперзвуковое оружие Армии США по линии инженерных работ над альтернативной головной частью/боезарядом. Запрос также включал 2 млн долл. на испытания и демонстрацию концепции гиперзвукового скольжения, которые «предназначены для проведения как наземных, так и летных испытаний» для получения данных, необходимых для обоснования потенциальной программы закупок. Указанный бюджетный запрос также включал 3,3 млн долл. на исследования конвенционального БГУ и 2 млн долл. США на разработку испытательного полигона. Такая структура запроса наряду с планами продолжения программы испытаний перспективного гиперзвукового оружия Армии США говорила о том, что Министерство обороны движется в направлении разработки и развертывания системы с использованием планера указанной программы и ракетоносителя средней дальности, вероятно, морского базирования.

Конгресс одобрил запрос Министерства обороны в размере 181,3 млн долл. для обеспечения разработки программ БГУ в законе «Об утверждении ассигнований на национальную оборону на 2017 фин. г.»[36]. В разделе 1688 указанного закона Конгресс поручает министру обороны США принять решение о переходе к следующему этапу программы к 30 сентября 2020 г. или не позднее чем через восемь месяцев после успешного завершения второго летного испытания промежуточной дальности. Закон также ограничивает средства, выделенные на БГУ, 75 % утвержденной суммы до тех пор, пока руководство Министерства обороны не представит в Конгресс отчет о наличии требований к боевому истребителю для «ограниченного оперативного конвенционального быстрого удара» и доказательства, соответствуют ли план и график программы БГУ этим требованиям. Очевидно, эти положения отражают озабоченность Конгресса темпами и направлением реализации программы конвенционального БГУ.

1.3 Военно-политические аспекты

Проблематика разработки американских ВТО большой дальности неразрывно связана с несколькими внутренними и внешними военно-политическими аспектами.

Проблема соответствующего уровня разведданных. Генерал Джеймс Картрайт, командующий Стратегическим командованием ВС США в 2004–2007 гг., на слушаниях в Сенате в 2005 г. заявил, что потенциал БГУ гораздо шире, чем доставка оружия к цели, что «он также включает возможности быстрого планирования, повышения точности и скорости сбора разведданных и применения этих разведданных к цели для понимания результата, которого мы хотим достичь»[37]. Комментируя это заявление, авторы доклада Центра исследований проблем нераспространения им. Джеймса Мартина указывают на то, что на процесс принятия решений и соответствующее планирование может отводиться не более часа (в соответствии с концепцией БГУ), предъявляют к разведсообществу США беспрецедентные требования[38]. Это мнение подтверждают слова Майкла Хайдена, директора ЦРУ в 2006–2009 гг., который в 2007 г. заявил, что нанесение любого удара с использованием систем БГУ должно быть основано на информации чрезвычайно высокого качества: «Если вы собираетесь нанести внезапный удар… <…>… то он должен быть подкреплен очень вескими, очень убедительными разведданными»[39]. Существует вероятность, что эти разведданные впоследствии придется предъявить широкой общественности, чтобы продемонстрировать как военную необходимость, так и временные ограничения, приведшие к принятию решения об атаке. По этому поводу эксперт Исследовательской службы Конгресса США Эми Вулф отмечает, что «большинство аналитиков сходятся во мнении, что Соединенные Штаты пока не имеют возможности удовлетворить требования, предъявляемые БГУ к качеству разведданных»[40].

Роль в военной доктрине США. Администрация Дж. Буша-младшего впервые подняла вопрос об использовании конвенциональных ракет большой дальности (единственные системы, которые действительно отвечают задаче нанесения удара в любой точке мира в течение 60 минут, это МБР наземного и морского базирования) в Обзоре ядерной политики (далее — Ядерный обзор) 2001 г., предложив концепцию новой триады. Эта концепция объединила ядерные ракеты большой дальности и конвенциональное оружие высокой точности в единую категорию ударных наступательных вооружений, аргументируя это тем, что возможность применения ВТО в обычном оснащении предоставит военно-политическому руководству США дополнительные инструменты в кризисной ситуации, тем самым уменьшая вероятность использования ядерного оружия. Те характеристики баллистических ракет (высокая надежность и боевая готовность, дальность, скорость, поражающая способность и пр.), которые сделали их ключевым элементом ядерного сдерживания в ХХ веке, представлялись американской администрации весьма эффективными для целей сдерживания XXI века.

Хотя Министерство обороны весьма сдержанно комментировало вероятность связи между развертыванием конвенциональных баллистических ракет большой дальности и сокращением развернутых ядерных сил, такие ракеты могли бы устранить необходимость использовать ядерное оружие против определенного набора целей, предназначенных к уничтожению ядерным оружием[41]. Теоретически это могло открыть возможности для дальнейшего сокращения развернутых ядерных сил.

В последние годы, однако, ряд американских экспертов и военных высказываются против замены ядерного оружия на конвенциональные вооружения в военном планировании США. Они отмечают, что, несмотря на способности поражать многие «ядерные» цели, обычные вооружения не имеют равноценного потенциала сдерживания, поскольку у них отсутствует необходимый психологический эффект.

Такой подход лежит в основе современного понимания роли конвенционального ВТО большой дальности в качестве «нишевого» оружия, которое может применяться для поражения ряда стратегически важных целей, против которых в противном случае использовалось бы ядерное оружие. Так, в 2008 г., выступая в Палате представителей, генерал Кевин Чилтон, командующий Стратегическим командованием в 2007–2011 гг., заявил, что этот вид оружия может «добавить “дополнительную стрелу в колчан” для борьбы с возникающими угрозами, против которых мы бы воздержались применить ядерное оружие»[42]. Таким образом, вместо замещения ядерных вооружений разработка систем БГУ направлена на расширение конвенционального потенциала ВС США. Посредством укрепления последнего, ВТО большой дальности также, в перспективе может усилить общий потенциал американского сдерживания.

В феврале 2012 г. заместитель министра обороны по политическим вопросам Джеймс Миллер отметил, что такие программы, как конвенциональный БГУ, могут помочь укрепить сдерживающие функции неядерного элемента вооруженных сил США[43]. Но современный военно-политический дискурс указывает на то, что он имел в виду потенциал этих систем по усилению конвенциальных возможностей Вашингтона, а не их способность заменить собой ядерное оружие.

Ядерное табу. Меньшая политическая ангажированность ВТО, то есть отсутствие политико-психологического табу на его применение (в отличие от ядерного табу) также вызывает ряд закономерных вопросов о более низком по сравнению с ядерным оружием пороге применения ВТО в международных конфликтах. Сторонники развития программ БГУ в США утверждают, что разрабатываемые высокоточные вооружения расширяют возможности нанесения конвенционального удара ВС США и снижают вероятность использования ядерного оружия в случае необходимости поразить удаленную цель в короткий промежуток времени. Однако до сих пор Вашингтон еще не сталкивался с ситуацией выбора между применением ядерного оружия или невозможностью нанести удар. Всегда в распоряжении вооруженных сил США находились другие виды обычных вооружений, даже если время доставки заряда к цели исчислялось часами или днями.

Ошибочное распознавание системы БГУ. Запуск американской ракеты в конвенциональном оснащении на стратегическом носителе может быть неверно распознан системой радаров раннего предупреждения третьих стран в качестве запуска ракеты, несущей ядерный заряд, что способно спровоцировать ответный ядерный удар. В частности, критики программ БГУ утверждают, что если в ходе конфликта США запустят такие ракеты, государства с недостаточно развитыми спутниковыми возможностями и системами уведомления о запуске (например, Китай) или деградирующими системами предупреждения о ракетном нападении (например, Россия) могут сделать вывод о том, что против них осуществляется ядерная атака[44]. Кроме того, поскольку многие потенциальные цели систем БГУ расположены южнее территории России и Китая, а маршруты баллистических ракет США исторически проходили над Северным полюсом, для поражения цели баллистической ракете большой дальности в обычном оснащении, вероятно, также придется следовать траектории, пролегающей над указанными странами. На протяжении достаточно большого отрезка этой траектории ничто не будет указывать на то, что ракета не нацелена на объект, находящийся на территории России или Китая. Возможность подобного неверного распознавания усугубляется коротким подлетным временем этих ракет, что не оставляет Москве и Пекину достаточно времени для эффективной оценки угрозы и реагирования собственными силами. В таких обстоятельствах Россия и Китай могут прийти к ошибочному выводу, что у них нет другого выбора, кроме как нанести «ответный» ядерный удар.

В августе 2008 г. Национальная академия наук США опубликовала доклад «Конвенциональный быстрый глобальный удар США: проблемы 2008 года и будущего» (U.S. Conventional Prompt Global Strike: Issues for 2008 and Beyond). Авторы доклада признали легитимность опасений по поводу возможности указанной ошибки, но пришли к выводу, что эта возможность не должна препятствовать реализации программы БГУ. В исследовании отмечалось, что на протяжении многих лет, в течение которых США и Россия осуществляли наблюдение и распознавание запусков сотен баллистических ракет, они продемонстрировали способность «аккумулировать достаточно данных для определения их траектории и, следовательно … их цели»[45]. В то же время в докладе указывалось на то, что риск неверной интерпретации ракетного пуска может возрасти, если Соединенные Штаты станут использовать ракетно-планирующие технологии для осуществления задач БГУ, поскольку способность третьей страны предсказать траекторию и цель такой системы будет ограничиваться тем фактом, что подобные системы могут маневрировать и менять направление после запуска. Кроме того, авторы исследования предупреждали, что использование новых, исключительно конвенциональных пусковых установок или средств доставки не обязательно уменьшит указанный риск, поскольку «между ядерными и обычными системами просто не существует “четкой границы”, когда речь идет о системах сравнительно большой дальности».

Стратегическая стабильность. Влияние программ высокоточных неядерных систем большой дальности на отношения стратегической стабильности между Россией и США следует рассматривать в двух плоскостях.

С точки зрения узкой, традиционной трактовки стратегической стабильности конвенциональное ВТО большой дальности значительно уступает как по своим боевым характеристикам, так и в плане сдерживания и тактическому, тем более стратегическому ядерному оружию. За исключением варианта массированного удара с применением обычного ВТО — вероятность которого в мирное время практически равна нулю, — такое оружие не представляет прямой угрозы ядерным арсеналам России и США.

Согласно же расширенной трактовке, принятой после завершения холодной войны, разработка систем конвенционального ВТО большой дальности (наряду с глобальной ПРО США, дисбалансом в конвенциональных вооружениях, милитаризацией космоса и киберугрозами) является одним из основных, осложняющих поддержание стратегической стабильности, факторов.

Несмотря на то что в ближайшей перспективе обычное ВТО большой дальности неспособно серьезно подорвать стратегическую стабильность, его роль в контексте дальнейших сокращений ядерных вооружений России и США неизбежно повысится.

Контроль над вооружениями. В ходе переговоров по новому Договору СНВ, подписанному Россией и США 8 апреля 2010 г. и вступившему в силу 5 февраля 2011 г., возникла проблема включения стратегических носителей в обычном оснащении в засчет по правилам Договора. На переговорах российская сторона изначально настаивала на запрете размещения боеголовок в обычном снаряжении на стратегических баллистических ракетах. Соединенные Штаты отвергли это предложение, поскольку оно бы ограничило ведущиеся разработки по программам БГУ. Тем не менее стороны согласились внести в преамбулу Договора положение о «влиянии МБР и БРПЛ в обычном оснащении на стратегическую стабильность»[46], а США согласились, что их баллистические ракеты большой дальности с конвенциональными боезарядами подпадают под ограничения в 700 единиц, а приписанные им боезаряды в обычном оснащении — под ограничения в 1550 единиц, установленные Договором по той причине, что последний не делает различий между ракетами в обычном и ядерном оснащении (предыдущий Договор СНВ от 1991 г. также таких различий не проводил).

С другой стороны, новый Договор СНВ в трактовке Вашингтона[47] не налагает никаких ограничений на разработку гиперзвукового планера, использующего ракету-носитель в качестве стартового ускорителя на разгонной стадии; одним из аргументов американской стороны является то, что траектория полета такого планера не является баллистической. Согласно Договору российская сторона в этой связи имеет право поднять вопрос о новом виде стратегических наступательных вооружений в рамках Двусторонней консультативной комиссии, однако отсутствие согласия между Россией и США по данному вопросу не сможет воспрепятствовать или задержать оперативное развертывание таких систем вооружений.

Однако только наиболее развитые страны обладают достаточными ресурсами для разработки программ ВТО большой дальности. С одной стороны, это может привести к гонке обычных высокоточных вооружений среди тех стран, кто может это себе позволить. С другой стороны, вполне вероятно, что в таких условиях привлекательность ядерного оружия в качестве инструмента обеспечения национальной безопасности для остальных стран только усилится. Такая ситуация прямо противоречит целям режима ядерного нераспространения и будет иметь негативный эффект для международного ядерного разоружения.

Интенсивная разработка ВТО большой дальности в перспективе противоречит также и целям ядерного разоружения. Даже если многосторонняя договоренность о значительном сокращении арсеналов ядерного оружия действительно станет реальностью, ядерные государства будут менее склонны отказаться от последних ядерных боеголовок, обладающих потенциалом противоценностного сдерживания, в пользу ВТО, такого потенциала не обеспечивающего.

Программы третьих стран. Учитывая масштаб вышеприведенной программы американской БГУ и те объективные опасения, часть из которых изложена выше, развитие конвенциональных высокоточных вооружений большой дальности другими странами, прежде всего Россией и Китаем, представляется закономерным.

Первоначально позиция Москвы заключалась в необходимости запрещения подобных вооружений под предлогом нежелания участвовать в сопровождающей их разработку гонке вооружений, однако впоследствии, по признанию заместителя российского министра обороны А.А. Антонова, Москва вынуждена была в нее включиться[48]. По потенциалу развития неядерного ВТО большой дальности Россия значительно уступает США. Не в последнюю очередь потому, что приоритетной задачей национального военного бюджета в области стратегических вооружений объявлены программы модернизации стратегических ядерных сил, а также вследствие ограниченности средств самого военного бюджета.

Существует значительная неопределенность в отношении уровня и скорости развития китайской программы по созданию конвенциональных высокоточных вооружений большой дальности. Зарубежные СМИ широко освещали тот факт, что с января 2014 г. Китай провел шесть испытаний прототипа гиперзвукового ракетно-планирующего аппарата (он носит китайское название DF-DZ, или WU-14 по классификации Министерства обороны)[49]. По имеющейся информации, испытуемый аппарат был рассчитан на дальность около 2 тыс. км (американская система AHW успешно прошла испытания на расстояние в два раза большее), и есть основания полагать, что его тестирование завершилось неудачей[50], что указывает на существенное отставание китайской программы от БГУ.

Космос. Последний проблемный аспект разработки и применения ВТО связан с элементами систем высокоточных вооружений, предназначенными к размещению в космическом пространстве. Хотя ни Договор о космосе (1967), ни Договор о нераспространении ядерного оружия (1968), ограничивающие возможность развертывания оружия в космосе, не запрещают проведение операций в данной среде с использованием конвенциональных баллистических ракет и глайдеров, ряд исследователей указывают на то, что реализация программы БГУ приведет в определенном смысле к нарушению долгое время бывшего неприкосновенным табу на военную активность в космосе[51].

Высокая эффективность применения ВТО на носителях малой, меньшей и средней дальности научно обоснована и доказана на практике по целому ряду критериев: точность, надежность, минимальный побочный ущерб, выгодное соотношение эффективность — стоимость, эффективность удара по одиночным и групповым (с применением боезарядов с кассетным боевым снаряжением) целям. Между тем для максимального использования потенциала ВТО необходим высокий уровень информационного обеспечения. Пример тому неудачные попытки американских военных «обезглавить» иракский режим в 2003 г., которые провалились из-за недостатка надежных разведданных, а также ошибочные бомбардировки гражданских объектов и мирного населения в ходе последних конфликтов в Ираке и Афганистане из-за неверного определения целей и недостаточного уровня координации между коалиционными войсками.

К тому же из-за меньшей разрушительной силы конвенционального оружия по сравнению с ядерными вооружениями успех операции с применением ВТО зависит от количества одновременно используемых боезарядов. В настоящее время среди отдельных государств только Соединенные Штаты обладают таким количеством ВТО на нестратегических носителях, чтобы обеспечить его массированное применение.

А теперь что касается перспектив американского ВТО на стратегических носителях, придания им новых стратегических задач и признания их американской администрацией вполне реальным инструментом сдерживания. Составлявшая в период холодной войны основу стратегических отношений доктрина взаимного гарантированного уничтожения выполняла роль фактора сдерживания прямого вооруженного конфликта между ядерными державами. Поэтому при передаче задач военно-политического сдерживания от ядерного оружия высокоточным вооружениям логично было бы попытаться сохранить либо усовершенствовать стабилизирующую функцию, которую выполняли ядерные вооружения. Если возможность нанесения неядерного удара с помощью стратегических носителей, способных держать под угрозой отдаленные, глубоко залегающие и подлежащие срочному уничтожению цели, действительно станет одним из элементов американской военной стратегии, то для сохранения принципов режима контроля над вооружениями такие системы вооружений (любого вида) должны быть включены в правила засчета и режим верификации, которые действуют в отношении ядерных боеголовок. Иной вариант — создание режима контроля и верификации исключительно для высокоточных стратегических вооружений общего назначения.

Хотя проблема противоракетной обороны (ПРО) находится в центре внимания и российских, и зарубежных специалистов, до сих пор не уделялось достаточно внимания взаимосвязи ПРО и конфликтов низкой интенсивности. Такие конфликты в военно-политической стратегии США в начале XXI века мало изучены российскими специалистами. В не многих работах рассматривается прежде всего участие США в военных операциях в Афганистане и Ираке[52]. В то же время изучение проблемы противоракетной обороны российскими специалистами в основном происходит либо в контексте влияния ПРО на перспективы сокращения стратегических ядерных вооружений РФ и США и на сохранение стратегической стабильности, либо в контексте роли ПРО в связи с ядерной доктриной или военной политикой США в целом. Но в связи с конфликтами низкой интенсивности противоракетная оборона США еще не изучалась российскими специалистами. Зарубежные специалисты, в первую очередь американские, в своих исследованиях рассматривают ПРО в контексте российско-американских отношений, отношений США с их союзниками, занимаются вопросами архитектуры ПРО, готовности и эффективности противоракетных систем, а также финансирования программ ПРО. Заметная часть исследований посвящена вопросам ракетной угрозы для США. Но зарубежные специалисты, за исключением кадровых военных[53], почти не рассматривают противоракетную оборону в контексте той роли, которую она могла бы сыграть в конфликтах низкой интенсивности. В данной главе они рассматриваются во взаимосвязи с ПРО США.

2.1 Определение конфликта низкой интенсивности

На рубеже XX–XXI веков в США под конфликтами низкой интенсивности понималась военно-политическая конфронтация между соперничающими государствами или группами по уровню ниже обычной (конвенциональной) войны и выше рутинного мирного соперничества между государствами. Сюда входила и затяжная борьба соперничающих принципов и идеологий. Конфликты варьировались от подрывной деятельности до применения вооруженных сил. Считалось, что они ведутся комплексом средств, включая политические, экономические, информационные и военные инструменты. Их часто локализовали в странах третьего мира, но признавалось, что они имеют последствия для глобальной безопасности. Кроме того, считалось, что такой конфликт не обязательно ведет к вооруженному конфликту, а может означать лишь политическое маневрирование и психологическую войну. Верхняя грань конфликтов низкой интенсивности — конфликт средней интенсивности (военный период повстанческого движения, как и ограниченная ядерная и обычная война; пример конфликта средней интенсивности — вторжение Ирака в Кувейт в 1990 г.). Ограниченные цели могут варьироваться от оккупации небольшой части территории до подрыва экономики противника. Тем не менее конфликты низкой интенсивности могут быть ожесточенными и иметь целью полное уничтожение противника. Самые знакомые формы таких конфликтов — терроризм; повстанческие движения; государственные перевороты; региональные обычные войны с участием небольших сил; мобилизация огромных вооруженных сил и различные виды оружия массового уничтожения (ОМУ), в том числе ядерного оружия (ЯО), не для атаки, а для запугивания; использование большой армии в ограниченном масштабе с ограниченными задачами; различные операции сил спецназначения[54].

2.2 ПРО США в период Дж. Буша-младшего

При администрации Дж. Буша-младшего, объявившей начало глобальной войны с терроризмом, понятие конфликта низкой интенсивности оставалось в целом неизменным. В то же время начинается активное движение к созданию глобальной системы ПРО США. В 2002 г. администрация США окончательно перестала разделять ПРО на стратегическую (национальную ПРО, НПРО) и нестратегическую (тактическую, театра военных действий, ПРО ТВД). Одним из аргументов было то, что для некоторых стран-союзниц США тактическая ПРО может защищать всю территорию страны, а значит, по сути, являться национальной ПРО. Начала создаваться единая программа ПРО, состоящая из систем, способных решать задачи перехвата баллистических ракет (БР) любой дальности на любом участке траектории их полета. В этой связи значение систем ПРО от ракет средней и меньшей дальности для защиты войск и союзников США упоминалось не меньше, чем значение систем ПРО от межконтинентальных баллистических ракет (МБР) для защиты самих США.

В период президентства Дж. Буша-младшего о ПРО ТВД не говорили в контексте применения в конфликте низкой интенсивности. По крайней мере ни в одном официальном документе эти понятия не пересекаются и даже не соседствуют. С другой стороны, как было указано выше, конфликтом низкой интенсивности может являться не только борьба с повстанческими движениями, но и использование вооруженных сил с обычными вооружениями и с ОМУ для запугивания противника. И в этой связи ПРО мыслилась администрацией как важный инструмент. Уже в Ядерном обзоре 2001 г. говорилось, что «ПРО территории США и развернутых войск США вместе с возможностью ответного удара может сбалансировать позицию и риски Соединенных Штатов в региональной конфронтации, подкрепляя таким образом надежность гарантий США, данных для сдерживания атак на союзников и партнеров. <…> ПРО может отразить небольшую ракетную атаку, направленную на то, чтобы США оставили своих вовлеченных в битву союзников и друзей»[55]. ПРО могла бы использоваться по четырем направлениям: уверять (assure) союзников и друзей в выполнении США своих обязательств по защите (чтобы союзники не стремились к обладанию ядерным оружием); разубеждать (dissuade) другие страны от военного соперничества (путем налагания огромных затрат на противника, если он решит противостоять военным технологиям США); сдерживать (deter) угрозы интересам США; отражать (defeat) атаку противника в случае провала сдерживания (перехватывать запущенные ракеты). В 2003 г. замминистра обороны Дж. Крауч пояснял: «ПРО помогает сдерживанию через сокращение уверенности противника в успехе ракетной атаки и, следовательно, выгоды от шантажа»[56]. Исходя из заявлений представителей администрации Дж. Буша-младшего наиболее вероятной считалась стратегическая угроза, то есть угроза атаки одной-двумя МБР из Ирана и особенно КНДР по территории США. Угроза ракет средней и меньшей дальности для войск и союзников США также обозначалась, но не была основной темой заявлений.

2.3 О значении ПРО США в период первой администрации Б. Обамы

При администрации Б. Обамы ситуация в сфере ПРО кардинально изменилась. Считается, что доклад «Стратегическое положение Америки» (2009 г.) (America’s Strategic Posture) повлиял на администрацию Б. Обамы в формировании ее политики в сфере ПРО. Авторы доклада (У. Перри и Дж. Шлезингер) связывали ракетную угрозу прежде всего с ракетами средней и меньшей дальности у КНДР и Ирана, поэтому акцент рекомендовалось делать на нестратегическую ПРО[57]. Администрация Б. Обамы в отличие от своих предшественников обратила особое внимание именно на региональный аспект сдерживания. Все программы ПРО, мало связанные с региональным сдерживанием, а также сопряженные со значительными технологическими вызовами и огромным финансированием, сокращались либо отменялись. Весной 2009 г. планируемое количество перехватчиков стратегической ПРО было сокращено с 44 до 30. Была сведена до минимума программа лазера воздушного базирования (ABL), отложена программа многозарядного перехватчика (MKV, «умная шрапнель»), отменена разработка противоракеты для перехвата БР на разгонной стадии (KEI )[58]. В сентябре 2009 г. вместо прежнего плана развертывания Третьего позиционного района стратегической ПРО в Европе провозглашался «Европейский поэтапный адаптивный подход» (ЕПАП). В новом плане речь шла о четырех фазах развертывания ПРО, предназначенной для защиты от БР средней и меньшей дальности (БРСД, БРМД). Лишь на четвертой фазе (2020 г.) планировалось развернуть противоракеты для защиты от МБР. Но в 2013 г. по ряду причин четвертая фаза была отменена.

1 февраля 2010 г. вышел обзорный доклад Министерства обороны по ПРО (Обзор ПРО-2010). В нем говорилось о количественном и качественном росте ракетной угрозы. Утверждалось, что продолжается развитие ракетных программ КНДР и Ирана: повышается гибкость, мобильность, выживаемость, надежность, дальность и точность БР этих стран; идет работа над средствами преодоления ПРО; разрабатываются боеголовки с различными видами ОМУ. Все это означало растущую угрозу для войск США и их союзников в Северо-Восточной Азии, на Ближнем Востоке и в Восточной Европе. Относительно ракетных программ КНДР и Ирана говорилось: «Все эти технические средства могут быть значительным источником военного преимущества во время конфликта, но они могут быть в равной степени значительными во время мира или кризиса, когда способны стать основой усилий по запугиванию других государств»[59]. Второй из шести основных приоритетов в политике по ПРО гласил: США будут защищать от региональных ракетных угроз свои войска, защищая союзников и партнеров, позволяя им самим себя оборонять; пятый приоритет — ПРО следует быть достаточно гибкой, чтобы адаптироваться к меняющимся угрозам[60]. Говорилось, что развертывание ПРО в регионах мира должно происходить в соответствии с требованиями обороны и сдерживания, уникальными для каждого региона в зависимости от его географии, состава угроз и, наконец, военных отношений, на которых строится взаимодействие в ПРО[61]. США собираются исповедовать такой поэтапный адаптивный подход к развертыванию ПРО в любом регионе мира, и этот подход будет настроен под уникальные для каждого региона угрозы и обстоятельства. Так как в будущем «спрос» на ПРО может превысить «предложение», США станут разрабатывать именно мобильные системы ПРО[62]. В докладе утверждалось, что «сдерживание через угрозу сильного ответа может и не быть эффективным против государств во время военно-политического кризиса. Рискующие лидеры могут посчитать, что они способны втянуть США в конфронтацию, если повысят ставки достаточно высоко, показав потенциал нанесения большего ущерба своими ракетами. Следовательно, США необходимо усиливать региональное сдерживание»[63]. Таким образом, администрация Б. Обамы, как и администрация Дж. Буша-младшего, по сути, придерживалась позиции о недостаточности сдерживания через угрозу возмездия. Один из региональных трендов, который беспокоит США, — это растущий дисбаланс сил в Тайваньском проливе в сторону КНР. Китай разрабатывает передовые ракетные системы, способные угрожать соседям, и противокорабельные БР, способные угрожать ВМФ в регионе. Он развертывает БР малой дальности напротив Тайваня и разрабатывает мобильные БРСД в обычном оснащении. КНР модернизирует системы командования и контроля, коммуникации и разведки, а также БР малой, средней и промежуточной дальности; эти ракеты — ключевые компоненты военной модернизации КНР. «Китайские ракеты будут способны поразить не только военные и гражданские цели на Тайване, но также военные объекты США и их союзников в регионе», — говорится в докладе[64]. Напоминалось, что негосударственные субъекты могут завладеть БР (например, террористическая группировка «Хезболла»), а это вызовет новые серьезные вопросы с точки зрения региональной безопасности[65]. Повторялись тезисы о сдерживании противника через рассеяние уверенности в успехе ракетной атаки, а также то, что США будут придерживаться своих обязательств перед союзниками, несмотря на величину военного потенциала региональных противников. Кроме того, говорилось, что ПРО помогает Соединенным Штатам поддерживать военную свободу маневра, сокращая потенциал запугивания региональных субъектов, направленный на препятствование и срыв военного доступа США в их регионы. ПРО обозначалась как важный элемент обязательств Вашингтона по усилению архитектур регионального сдерживания стран, ищущих ядерное оружие и другие виды ОМУ[66]. Тогда же администрация Обамы в Ядерном обзоре и в Стратегии национальной безопасности 2010 г. повторяла тезис о связи развития ПРО США с сокращениями стратегических ядерных вооружений США в контексте регионального сдерживания[67].

В Национальной военной стратегии США 2011 г. (The National Military Strategy of the United States of America, 2011), как и в подобном документе 2004 г., в качестве актуальной указывалась угроза ОМУ, в частности ракетная угроза. Но речь в этих разделах шла скорее не об угрозе для территории США. Относительно КНДР говорилось о возможности нестабильности при передаче власти, что представляет опасность для региональной стабильности и международных усилий по нераспространению. Относительно Ближнего Востока говорилось, что появление ЯО у Ирана может побудить другие страны в регионе стремиться к ядерному паритету. Это увеличит риск конфликта и потерю контроля над ЯО (в пользу негосударственных субъектов)[68]. Впервые делается акцент не на прямой ущерб территории США от ракет КНДР и Ирана, а на последствия для региональной безопасности. В документе 2004 г. такого акцента не было.

Широко отмечалось, что в оборонной стратегии, вышедшей в 2012 г., были провозглашены значительные изменения в оборонной политике, включая поворот к Азиатско-Тихоокеанскому региону, акцент на подготовку к асимметричной войне, включая стратегию ограничения доступа/воспрещения доступа и маневра, обновленный акцент на построение партнерства и на учет сложной бюджетной ситуации[69].

2.4 Роль ПРО США во время второй администрации Б. Обамы

В 2013 г. председатель КНШ генерал М. Демпси в документе «Совместная интегрированная противовоздушная/противоракетная оборона: Взгляд-2020» очертил последствия новой мировой обстановки для интегрированной ПВО/ПРО по трем основным темам:

1. В развивающейся обстановке в сфере безопасности ПВО/ПРО остается жизненно необходимой для поддержки возможности США проецировать силу и иметь свободу движения и доступ к мировым стратегическим коммуникациям. «Сегодняшняя геополитическая изменчивость означает, что интегрированная ПВО/ПРО должна быть более гибкой, чем когда-либо, чтобы отвечать на более широкий спектр менее предсказуемых и более сильных угроз. Потенциальные противники улучшают свои арсеналы и количественно, и качественно, применяют улучшения в дальности, точности, мобильности, скорости, невидимости и нацеливании».

2. Эти передовые возможности и распространяющаяся воздушная и ракетная угроза и далее приводят к коллапсу старой парадигмы деления на региональную и национальную ПВО/ПРО.

3. Десять лет войны и экономический кризис 2008 г. привел к бюджетному дефициту в США и политическому импульсу для его сокращения. Совпадение этого экономического фактора с ростом потребностей боевых командиров в большей и лучшей ПВО/ПРО обязывает объединенные силы и рода войск соблюдать дополнительную осторожность в постановке приоритетов. ПВО/ПРО в 2020 г. должна быть разносторонней, гибкой, убедительной и осуществимой[70]. Наконец, стратегическая обстановка отразилась и на партнерах США. Это привело к невиданному ранее спросу на системы ПВО/ПРО.

Согласно приведенному документу КНШ, у совместной ПВО/ ПРО существуют три основные задачи: 1) сдерживание противника через убеждение, что его атака бесполезна; 2) предотвращение атаки, в первую очередь через «уничтожение лучника», а не через сбивание его «стрел»; 3) если сдерживание не удалось, ПВО/ПРО поможет смягчить и пережить атаку. ПВО/ПРО — важный элемент, чтобы выиграть время и сохранить объединенные силы в течение военных действий с наложением на противника растущих расходов. Также утверждалось, что связь между наступательными и оборонительными операциями в ПВО/ПРО критически важна[71].

Согласно действующему Четырехлетнему обзору оборонной политики 2014 г., на сегодняшний день существует три цели оборонной стратегии Министерства обороны США: 1) защищать США, сдерживать и отражать атаки на Соединенные Штаты; 2) выстраивать безопасность в глобальном масштабе для сохранения региональной стабильности, сдерживания противников, поддержания союзников и партнеров и для взаимодействия с другими во имя решения общих вызовов безопасности; 3) проецировать силу и решительно побеждать, отражать агрессию, разрушать террористические сети[72]. ПРО помогает достижению всех трех целей, а обеспечение региональной ПРО связано с достижением второй и третьей целей. В том же документе ПРО упоминалась среди региональных оборонных возможностей, подлежащих модернизации. Говорилось об улучшении гибкости, в том числе и ПРО, перед лицом крупномасштабных координированных атак[73]. Утверждалось, что «закупки союзниками и партнерами элементов ПРО и участие союзников в региональном сдерживании и в архитектуре обороны будут противостоять шантажистскому и оперативному назначению БР противника»[74]. В Стратегии по борьбе с ОМУ (июнь 2014 г.) ПРО относится к числу средств, сдерживающих передачу и использование ОМУ. Утверждалось, что Министерство обороны будет помогать союзникам и партнерам разрабатывать и развертывать интегрированные средства защиты от ОМУ в рамках регионального военного планирования[75].

Актуальные цели Национальной военной стратегии США сводятся к трем: 1) сдерживать, препятствовать, побеждать враждебные государства; 2) разрушать, побеждать экстремистские организации; 3) усиливать глобальную сеть союзников и партнеров[76]. ПРО так или иначе помогает достижению каждой из указанных целей. Подтверждалась необходимость побеждать в конфликтах, которые могут значительно различаться в масштабе и длительности. Говорилось о необходимости быть готовыми сдерживать агрессии в нескольких регионах и поддерживать союзников посредством передового присутствия и вовлечения. Из двенадцати приоритетных задач вооруженных сил США, перечисленных в Национальной военной стратегии США 2015 г., выполнение шести связано с обеспечением региональной ПРО.

Кроме программных документов военного ведомства американские военные разъясняют положения военной стратегии на страницах официального журнала Комитета начальников штабов («Джойнт форсез куортерли»). В одной из таких статей авторы очерчивали факторы, повысившие спрос, в частности, на ПВО/ПРО сухопутных сил Соединенных Штатов (Армии США): количественное и качественное развитие угроз; оборонная стратегия и политика, придающая огромное значение возможности долговременного сдерживания; растущая необходимость поддерживать оперативный доступ к отдаленным регионам[77]. По их мнению, победа (перехват ракеты) может дать больше оперативной и стратегической гибкости руководству, больший контроль над эскалацией, поддержать коалиции и, возможно, даже помочь предотвратить войну. В контексте развития ПРО говорилось, что Концепция совместного оперативного доступа сосредоточена на вопросах противостояния с вооруженным противником, обладающим «потенциалом перекрытия доступа»[78]. Условия для такого противостояния: передовое развертывание, многонациональные учения, вспомогательные соглашения, экспедиционная ПРО. Потенциал воспрещения доступа / блокирования зоны — это широкий круг средств (в том числе ракетные системы), направленных на препятствование доступу войск противника в оперативный регион/район боевых действий, а также на ограничение свободы действий войск противника в оперативном регионе. ПВО/ПРО Армии США принадлежит значительная роль в установке условий для конкретного региона и в защите от средств «потенциала перекрытия доступа» без обострения ситуации, особенно на ранних этапах конфликта[79].

Глава Космического и противоракетного командования Армии США и Объединенного командования ПРО генерал Д. Манн утверждал, что по мере того как США продвигаются от «армии в войне» к «армии для сдерживания», соединения ПВО/ПРО стали ключевым стратегическим средством. ПВО/ПРО — это неотъемлемая центральная функция Армии и существенный компонент ее задач по обеспечению безопасности в огромном регионе. Интегрированная ПВО/ПРО включает защиту от баллистических и крылатых ракет (БР и КР), самолетов, беспилотных летательных аппаратов (БПЛА), высокоточного оружия большой дальности, а также от артиллерийского и минометного огня противника. «Интегрированная система боевого управления» (Integrated Battle Command System — IBCS) обеспечит общую и гибкую сеть командования ПВО/ПРО, способную координировать воздушное наблюдение и корректировку огня между родами войск, партнерами по коалиции (и разными наземными системами ПРО ТВД — от PAC-3 до «ТХААД» (THAAD), позволяя осуществлять загоризонтный перехват, что даст военным больше времени для принятия решений[80]. РАС-3 остается краеугольным камнем сил ПРО, развернутых при региональных командованиях (всего в распоряжении Армии США есть 15 батальонов РАС-3)[81]. Комплексы ПРО РАС-3, предназначенные для защиты от БРМД и КР, развернуты в Польше, Иордании, Японии, Израиле, Южной Корее и в Персидском заливе. 40 % комплексов РАС-3 развернуты за пределами США, и глобальный спрос на них продолжает повышаться[82]. Комплексы «ТХААД», предназначенные для решения задач перехвата БРСД и БРМД, станут ключевым компонентом архитектуры ПРО ТВД (оперативно доступны пять батарей)[83]. Роль морской составляющей ПРО была отражена и в программном документе для военно-морских сил США «Морская мощь. Кооперативная стратегия для XXI века» (март 2015 г.). В частности, утверждалось, что многоцелевые корабли с ПРО участвуют в сдерживании, а ПВО/ПРО — один из важнейших элементов в осуществлении контроля над морским пространством[84]. Как и в документе о ПВО/ПРО «Взгляд-2020»[85], в документе «Морская мощь» утверждалась необходимость сочетания наступательных операций в ПРО с оборонительными[86]. Говорилось о взаимосвязи между батареями «ТХААД» и PAC-3 сухопутных сил, с одной стороны, и системами морской интегрированной ПВО/ПРО — с другой[87]. Таким образом, речь идет о повышении значения как сухопутных элементов региональной ПРО, так и морских элементов, а также об их интегрированности в единую ПВО/ПРО.

С точки зрения гражданских специалистов, ПРО могла бы играть огромную роль в сдерживании. По мнению специалиста из «Альянса в защиту ПРО» У. Рамбо, те, кто принимает решения в сфере оборонного планирования США, должны найти пути для противостояния возникающим перед США угрозам так, чтобы это защищало национальные интересы без необходимости постоянного присутствия значительного количества американских войск. С точки зрения У. Рамбо, ПРО дает оптимальное решение, позволяя США сохранять доступ к стратегическим торговым маршрутам и эффективно защищать союзников. Альтернатива всеобъемлющей ПРО — борьба с растущими ракетными арсеналами через превентивные действия. Эти действия не только неприемлемы в плане той нагрузки, которой это обернется для войск Соединенных Штатов, это также повлияет на международное восприятие действий США, что подорвет американское лидерство. «Использованием силы, которая часто рассматривается как чрезмерная, США подрывают свою легитимность как лидера международной системы, что создаст возможности для тех, кто хочет бросить вызов (США) и найти в этом союзников», — считает У. Рамбо[88].

Мобильные ракетные системы угрожают региональной стабильности и создают возможность эскалации конфликта, который трудно удержать в рамках. В свою очередь, ПРО, по мысли У. Рамбо, позволяет разрушить замыслы региональных игроков, давая политикам в США возможность избежать искушения ударить первыми, зная, что первый удар противника будет отражен ПРО США. Более того, эффективная ПРО увеличивает затраты противника на совершенствование ракетных технологий, и если в сравнении с бюджетом Соединенных Штатов подобные затраты малы, то для региональных игроков это значительные суммы[89].

Несмотря на значительные преимущества, США не смогут без перенапряжения ресурсов отвечать на все подряд провокации, направленные на них, от их потенциальных противников. У. Рамбо считает, что ПРО дает США возможность придерживаться «стратегического терпения», провозглашенного в Стратегии национальной безопасности 2015 г. и необходимого для проведения эффективной внешней политики, используя свою позицию на вершине международной системы[90].

Если говорить о региональном планировании в командовании вооруженных сил США, то офицеры — авторы недавней статьи о ПВО/ПРО ТВД — рассуждали о необходимости согласования усилий по ПРО в АТР, и не только с союзниками, но и внутри зоны ответственности Тихоокеанского командования[91]. Утверждалось, что Совет по Объединенной ПВО/ПРО ТВД создал бы условия для обдуманного кризисного планирования в целях совершенствования стратегии ПРО на всех фазах конфликта[92]. Данные рассуждения являются отражением процесса подготовки командования вооруженных сил США к возможным конфликтам низкой интенсивности, в частности на пространстве АТР.

Кроме того, речь может идти о противостоянии в рамках конфликтов низкой интенсивности не только с государственными, но и с негосударственными субъектами. М. Винсон и Дж. Колдвелл (Институт оборонного анализа) напоминают, что территория США не была подвергнута ракетной атаке негосударственных субъектов. США ожидают, что враг использует эти средства для оспаривания развертывания военных контингентов в оперативных регионах, а также их свободу действий в этих регионах[93]. Негосударственные субъекты могли бы использовать КР, переносные зенитно-ракетные комплексы и другие средства ПВО для оспаривания воздушного и морского превосходства США и Израиля[94]. Снижение превосходства в воздухе серьезно отразится на операциях, полагающихся на воздушную поддержку, вертолетные атаки, переброски по воздуху, наступательные операции интегрированной ПВО/ПРО, наблюдение через низколетящие БПЛА. В будущем негосударственные субъекты могли бы использовать КР на глобальных коммуникациях для оспаривания возможностей США по проецированию силы и морского доступа к оперативным регионам, повлиять на развертывание и поддержку. Эффективная интегрированная ПВО/ПРО может помочь сдержать ракетную атаку через изменение оценок лидерами негосударственных субъектов по затратам и выгодам. В свою очередь, эти субъекты пытаются сдержать атаки на себя через развертывание своих средств в городской местности. Тяжело измерить прогресс и успех в ракетной войне с ними. Им достаточно лишь оказывать сопротивление, а государство измеряет свой стратегический успех длиной затишья между крупными конфликтами с ними. Число ракетных атак в день или количество гражданских потерь не отражают оперативного или стратегического успеха. Если интегрированная ПВО/ПРО успешна, негосударственным субъектам нужно будет адаптироваться, искать другой подход или, возможно, пересмотреть свои стратегические намерения так, чтобы обеспечить мирное соглашение[95]. В связи с этим М. Винсон и Дж. Колдвелл делают ряд выводов: 1) эффективная ПРО должна быть сбалансирована и интегрирована с наступательными возможностями для подавления или разрушения наступательных возможностей негосударственных субъектов, захвата инициативы и смягчения оперативных рисков от адаптирующегося противника[96]; 2) военное планирование не должно подразумевать беспрепятственное движение войск к оперативному району. Интегрированная ПВО/ПРО должна начинаться в США и расширяться для защиты баз, портов, стратегических пунктов и линий коммуникации с оперативным районом; 3) в условиях глобального тренда к урбанизации (50 % населения в мире живет в городах, к 2050 г. ожидается 75 %), скорее всего, военные действия в городских условиях возрастут в числе. Нужно адаптировать операции для противодействия негосударственным субъектам, внедрившимся в городскую местность. ВС США должны адаптировать наступательные операции интегрированной ПВО/ПРО для парирования развивающейся концепции негосударственных субъектов по защите своих ракетных сил от превентивных атак[97]. В качестве примера применения этими субъектами ракет против регулярных вооруженных сил авторы приводили успешную атаку боевиков «Хезболлы» на израильский корвет в 2006 г. с помощью противокорабельной ракеты. Одним из недавних примеров явилось применение БР и КР йеменскими повстанцами-хуситами против войск возглавляемой Саудовской Аравией коалиции, проводящей операцию в Йемене против данной группировки «Ансар Аллах». В 2015 и 2016 гг. были атакованы силы коалиции в этой стране, объекты на территории Саудовской Аравии вблизи йеменской границы и корабль ВМС США непосредственно у берегов Йемена[98].

2.5 Региональные архитектуры ПРО США

Хотя системы национальной ПРО США, предназначенные для перехвата МБР, также могут участвовать в конфликте низкой интенсивности, с учетом того, какая роль возлагается на региональную ПРО в военной стратегии США, необходимо обратить внимание на актуальные и планируемые возможности именно региональных элементов американских систем ПРО.

В Европе в соответствии с ЕПАП администрация США развернула Оперативный центр ПРО НАТО на базе Рамштайн (Германия). Этот центр согласует работу следующих элементов ПРО: РЛС AN/TPY-2 в Турции на базе Куречик, четыре эсминца с системой ПРО «Иджис» (Aegis) в Средиземном море, а также наземный вариант данной системы «Иджис Эшор» (Aegis Ashore) с 24 противоракетами SM-3 Block IB в Румынии на базе Девеселу. В 2018 г. планируется развертывание еще одного комплекса «Иджис Эшор» с противоракетами SM-3 Block IIA (24 единицы) в Польше на базе в Редзиково[99]. В 2018 г. стало известно, что дата развертывания данного объекта сдвинулась на 2020 г. Системы «Иджис» и перехватчики SM-3 предназначены для защиты от БРСД и БРМД. Уже в 2012 г. успешно продемонстрирована способность взаимодействия между системой командования и контроля АПРО и Активной эшелонированной ПРО ТВД (Active Layered Theater Ballistic Missile Defense — ALTBMD)[100]. В 2015 г. в Средиземное море был послан еще один (пятый) корабль ВМС США с системой ПРО, как сообщается, взамен выведенных из Турции четырех батарей РАС-3[101]. Кроме того, Согласительная комиссия Конгресса США приняла решение насчет закона об оборонных расходах на 2016 фин. г., в соответствии с которым предписывается развертывание систем ПВО/ПРО для защиты объектов «Иджис Эшор» в Румынии и Польше от российских ВВС и КР[102], так как США утверждают, что РФ нарушает Договор о РСМД. Администрация так и не высказалась против данной инициативы Палаты представителей, поэтому нет серьезных оснований считать, что эта мера не будет предпринята.

На Ближнем Востоке администрация США помимо взаимодействия с Израилем сотрудничает со странами, входящими в Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ). В 2016 г. замминистра обороны Б. Маккеон повторил тезис, озвученный его предшественницей еще в 2014 г., а именно: конечная цель — создать региональную архитектуру ПРО, где страны ССАГПЗ участвуют и делают вклад, насколько это практически возможно, в стремление к сетевой, эшелонированной обороне ключевых стратегических центров, которая усиливает сдерживание и повышает коллективную способность отражать ракетную атаку[103]. Страны ССАГПЗ ведут закупки американских мобильных систем ПРО ТВД для защиты от ракетной угрозы Ирана. Объединенные Арабские Эмираты закупают комплексы «ТХААД» и РЛС к ним. Саудовская Аравия закупает то же самое, уже имея комплексы РАС-3 на вооружении. Последние предназначены только для перехвата БРМД, КР и БПЛА. Кувейт и Катар лишь недавно начали закупать комплексы РАС-3. Кроме того, США планируют развернуть в Катаре РЛС AN/TPY-2 Х-диапазона, которая составит треугольник с такими же двумя РЛС в Израиле и Турции. Тем не менее взаимное недоверие между арабскими странами Персидского залива остается, и это сильно тормозит процесс создания региональной ПРО[104]. Говоря о ПРО на Ближнем Востоке, нельзя не упомянуть результаты, которых добился главный стратегический партнер США в регионе — Израиль. На данный момент у Израиля в распоряжении есть несколько развернутых батарей систем «Железный купол», «Праща Давида» (для защиты от оперативно-тактических и тактических ракет, а также БПЛА), «Стрела-2» и «Стрела-3» (для защиты БРМД и БРСД). Еще в 2013 г. сообщалось, что продемонстрирована способность защиты Израиля, а именно была установлена связь между РЛС AN/TPY-2, развернутой в этой стране, и системой командования и контроля (C2BMC) и системами «Иджис», «ТХААД» и PAC-3[105].

В Азиатско-Тихоокеанском регионе американская ПРО ТВД представлена кораблями с системами «Иджис» и противоракетами SM-3 Block IA (и Block IB). Всего у ВМС США есть 33 таких судна[106], чуть больше половины из них находится на Тихом океане[107]. С апреля 2013 г. на о. Гуам развернута батарея «ТХААД» для защиты военных и гражданских объектов США на острове от северокорейских БРСД. В декабре 2014 г. в Японии размещена уже вторая РЛС AN/TPY-2. Также у Японии есть системы РАС-3 (16 батарей по 5 комплексов)[108]. Сообщалось, что Япония модернизирует два эсминца с системами ПРО и собирается закупать еще, чтобы довести общее количество кораблей с системами «Иджис» и противоракетами SM-3 Block IA до восьми[109]. В Южной Корее в процессе развертывания находится батарея «ТХААД» для защиты от северокорейских БРСД. Ожидалось, что таких батарей будет две и обслуживать их будут американские экипажи. На полуострове уже есть комплексы ПРО (южнокорейские РАС-2 и американские РАС-3), но они рассчитаны на ракеты меньшей дальности. Кроме того, у Южной Кореи есть три крейсера с системами «Иджис» и перехватчиками SM-2 Block IIIA/B. Сеул планирует довести количество крейсеров до девяти к 2019 г. и оснастить их более совершенными перехватчиками SM-6[110]. Военное взаимодействие в АТР между США и их партнерами (Японией и Южной Кореей) ведется через серию двусторонних договоренностей. Недоверие и откровенная неприязнь между Сеулом и Токио сильно тормозят создание многосторонней региональной архитектуры ПРО, к которой стремятся США.

Весной 2017 г. в Северо-Восточной Азии сложилась напряженная ситуация в связи с испытательными пусками баллистических ракет из КНДР и выдвижением в ответ на это к берегам Корейского полуострова ударной авианосной группы ВМС США во главе с авианосцем «Карл Винсон» (Carl Vinson). Параллельно с этим происходило заранее запланированное на этот срок развертывание систем ПРО «ТХААД» в Южной Корее. Ситуация осложнялась еще и тем, что в начале апреля 2017 г. произошел прецедент с применением США оружия против вооруженных сил Сирийской Арабской Республики (был совершен удар крылатыми ракетами по авиабазе Шайрат, как сообщалось, в ответ на использование правительством Б. Асада химического оружия в ходе гражданской войны в Сирии). Несмотря на минимальное в военном отношении значение этого ракетного удара по сирийской авиабазе, данный прецедент имел огромное военно-политическое значение для ситуации в Северо-Восточной Азии. По всей совокупности приведенных факторов ситуацию вокруг Корейского полуострова можно было обозначить как типичный пример конфликта низкой интенсивности. В этих условиях, ссылаясь на события вокруг КНДР, глава Тихоокеанского командования США адмирал Х. Харрис вновь подчеркнул необходимость дальнейшего развития интегрированной ПВО/ПРО[111]. Администрация Д. Трампа вряд ли представит полное видение дальнейшего развития ПРО США до выпуска следующего Обзора ПРО, предыдущая версия которого вышла в 2010 г. Выпуск Обзора ПРО 2018 г. на момент написания данной главы все еще откладывается. В бюджетном запросе на 2019 фин. г. администрация Д. Трампа не показала намерения принципиально изменить место и роль интегрированной ПВО/ПРО по сравнению с тем, как это определено во время второго срока президентства Б. Обамы. До этого момента развитие ПРО США в целом и интегрированной ПВО/ПРО в частности будет следовать курсом, установленным во время второго срока президентства Б. Обамы.

Подводя итоги, отметим следующее.

Под конфликтами низкой интенсивности можно понимать не только действия против повстанцев и террористов, но и ситуацию, когда одна сторона использует вооруженные силы для запугивания и оказания давления, а другая сторона использует свои войска для снижения уверенности противника в успехе его нападения, в частности ракетной атаки.

При Дж. Буше-младшем ПРО развивалась в первую очередь в направлении защиты от стратегических угроз. Возможность применения ПРО в региональном конфликте с участием войск США и их союзников тогда не исключалась, но и не акцентировалась.

В Обзоре ПРО 2010 г. был провозглашен тезис о необходимости регионального сдерживания с участием ПРО.

Исходя из действующих программных документов военно-политического руководства США применение ПРО возможно в первую очередь в региональном контексте.

Как следствие этого регионального характера, происходит тесная интеграция региональной ПРО и ПВО.

В современной военной политике Соединенных Штатов создание и развитие ПРО неразрывно связаны с возможным участием США в конфликте низкой интенсивности.

Идет развитие тактики и стратегии ПРО США с учетом применения ракетных систем не только государственными, но и негосударственными субъектами в рамках конфликтов низкой интенсивности, в том числе в городских условиях.

Из всего вышесказанного следует, что ПРО является центральным инструментом регионального сдерживания в рамках возможного конфликта низкой интенсивности.

Таким образом, все вышеперечисленные нестратегические элементы ПРО — и планируемые, и уже развернутые в Европе, на Ближнем Востоке и в Восточной Азии — могут быть использованы США для целей регионального сдерживания, а значит, и в условиях конфликта низкой интенсивности.

Выше упоминалось, что такой конфликт, по мысли военно-политического руководства Соединенных Штатов, будет возможен, в частности, из-за того, что некоторые страны могут попытаться повлиять на принятие решений США через угрозу ракетного удара по территории США, по развернутым в различных регионах мира американским войскам либо (что более вероятно) по их союзникам.