Кошмар

III.

Татьяна внесла самовар.

Она пыталась улыбнуться над собственным страхом, но миловидное, худое, детское лицо ее было еще бледно, и она дрожала.

-- Девочка! -- ласково глядела на нее попадья, -- совсем девочка. Танюша! Сколько тебе лет?

-- Шестнадцать, -- проговорила она, застенчиво, но с благодарной нежностью взглянув на попадью.

И вдруг схватилась привычным жестом руками за голову, с диким взглядом:

-- Идут!!

Метнулась в кухню, куда-то за печку, в угол, шелестя там какими-то бумагами.

Ветер отпахнул ставню в кухне и опять захлопнул.

На крыльце послышались шаги.

Дверь из сеней отворилась; в нее, не торопясь, с некоторою торжественностью вступил атаман, за ним бабки и несколько дневальных. Сквозь их толпу протискался дьякон и, поздоровавшись с батюшкой, прошел в залу, говоря по пути:

-- Копием пробожу тя -- и восплачет Рахиль о детях своих.

-- Лисичка-то у вас? -- сказал атаман батюшке с грубым смехом. -- К вашему дому следок привел.

Он кивнул на Татьяну.

-- Нанялась к вам, что ли?

-- В работницы, -- сказал батюшка, -- у меня ведь, вы знаете, Митревна-то ушла.

-- Когда нанялась?

-- Да когда... Татьяна, ты вчера что ли, нанялась к нам?

-- Вче...ра! -- едва проговорила та.

-- И ночь эту провела у вас? -- допытывал атаман.

Батюшка замялся.

-- У нас! -- ответила за него попадья.

Атаман насмешливо посмотрел на батюшку.

-- Как же ваш работник говорил, что не видал ее?

-- Уж вы допросили! -- слегка нахмурился батюшка. -- Можно бы прямо у меня спросить. У всех работников глаза на затылке, а у моего Якова и те косые.

-- Это даже весьма невероятно! -- засмеялся атаман. -- В одной кухне ночевали, друг друга не видали.

-- Она у меня в комнате ночевала! -- сказала попадья из залы, -- что-то мне нездоровилось ночью, она за мною ухаживала.

Атаман оттопырил губы и слегка выпятил грудь.

-- Уж простите, батюшка! Как-никак, а мы ее уведем от вас. На часок не больше. Только в душу заглянуть, хе-хе! Трех девиц не досчитались: две уехали, а третья у вас.

Он обернулся к Татьяне.

-- Марш!

Татьяна, дико вскрикнув, прижалась в угол и загородилась корытом с только что приготовленным тестом. Потемневшие глаза ее с животным ужасом впились в лицо батюшки.

Щеки батюшки заалели.

-- К чему вы это, Александр Петрович, -- сказал он, -- у меня в доме... такой скандал!

-- Дело служебное! До вас это, батюшка, не касается.

-- Прошу вас! Оставьте!

-- И я вас тоже прошу! -- сказала попадья, выходя в кухню. -- Александр Петрович! Пожалуйста! Не мучьте девчонку! Я вам ручаюсь за нее, что у меня она ночевала... Чего же вам еще?

-- Извините! -- сказал атаман, -- это для меня даже очень удивительно, что вы блудницу покрываете! Из всего вижу, что она и есть преступница! К тому же Татьяну вчера вечером дома видели и сегодня, когда она к вам шла. Слова ваши, так сказать, противоречат. И вообще, дело это вас не касается. Я хозяин в поселке.

Он стал понемногу надуваться, точно вбирая в себя воздух.

-- Это дело служебное! Мы здесь... правители!

Попадья заступила Татьяну и сказала, нервно улыбаясь, как бы шутя:

-- А все-таки я вам ее не отдам!

Атаман побагровел.

-- Возьмем силою. Уж простите, матушка...

-- Бить будете? -- вся вспыхнула попадья.

-- Не доводите, матушка, до крутых мер! При всем уважении, не могу вам уступить...

-- Александр Петрович! -- сощурилась попадья, -- да имеете ли вы, вообще, право так поступать... с девицами-то? Ведь это насилие... А ну, как вы и в законе себе оправдания не найдете?

Атамана словно кто ударил в спину.

-- Что-с? -- вспыхнув, выпятил он грудь и тотчас слегка охрип: -- Закон? Матушка... отойдите-с! Батюшка, прикажите вашей матушке отступить, иначе мы составим акт о сопротивлении властям... и об укрывательстве-с!

-- Поля! -- сказал батюшка, -- оставь!

Атаман обернулся к дневальным, мигнув на девушку.

-- Взять! Скрутить руки назад!

Ветер снова ударил в окна, точно забарабанили в них десятки рук. Как дух всего темного, бессознательного, искусно связанного, с злобным воем и свистом бежал ветер над домом, потрясая его в своих попытках найти выход из кошмарных пут.

В борьбе с Татьяной казаки оттолкнули корыто.

Оно упало, и рыжебородый казак с выпуклыми наглыми глазами наступил прямо на тесто.

Татьяна вырвала руки и отчаянным жестом протянула их к священнику, произнося детски-жалобные и бессвязные слова...

Ее увели.

Дождь с новою силою захлестал по стеклам.

Кто-то черный и мокрый, забрызганный грязью, казалось, заглянул в окна и с негодующим воплем обнял дом, пытаясь встряхнуть его.

-- Присаживайтесь, о. дьякон, -- сказал батюшка, нервно прохаживаясь по комнате: -- Поля, налей-ка нам чайку с дьяконом.

-- Наливайте сами, -- глухо ответила попадья из спальни, -- я не могу...

Батюшка сел и стал разливать чай,

-- Да-а-а -- говорил он. -- Всюду беззаконие. Хотя оно... с другой стороны... "несть власть, аще не от Бога"! Но все-таки оно... как-то неловко! А впрочем... Их ответ!

Дьякон молчал и чему-то посмеивался.

Это был маленький, лысенький старичок, с добродушно вздернутым носом и козлиной бородкой.

-- Семь баб под арест посадил! -- заговорил он. -- Шел я сейчас мимо холодной... стучат там, ругаются. Хе-хе! Мужья прибежали, гвалт!

Смеясь, дьякон разевал беззубый рот.

-- Воин... атаман-то! Архистратиг! Яко огненным мечем безбожных агарян разит. А у вас есть водочка, батюшка?

Он потирал руки.

-- Холодок на дворе-то... дождит! А дьяконица все-е-е припрятала...

Батюшка поставил перед ним графин.

Дьякон выпил и сразу приободрился.

-- Оно, конечно, -- взмахнул он худыми руками, -- неудобно сие... с девицами-то! Но рассудите по умственному... Ежели все девки будут вне брака жить с лицами мужского пола, так ведь это нам... оно того... прямой ущерб. Обыскные книги за окно бросай!

Батюшку поразила эта новая точка зрения.

-- А ведь это верно! -- сказал он, -- совершенно верно!

-- Оно, конечно, -- продолжал дьякон, -- жалостно видеть, когда с дерева ветви срубают. Но ежели они гнилые? Ведь сия девица в разврате жила. Ну, вот... оно того... яко смоковница бесплодная посекается и во огнь ввергается.

-- Опять-таки верно! -- вскричал о. Автоном, ударив ладонью по столу. -- Если с практической точки зрения на дело взглянуть, то жалость жалостью, -- а разврата нельзя поощрять. Он -- заразителен. В нынешнем народе и то благочестия совсем не стало. Порассудишь, так и излишняя власть правителей... на благо!

Дьякон любовно погладил рукою графин.

-- Стеклянное сердце! -- подмигнул он батюшке. -- Можно еще? Все дьяконица-то припрятала. А у меня скорбь...

-- Какая?

-- Так... не знаю! Всегда в ветер у меня... тоска! В брюхе холодно...

-- Выпью и я с вами, -- налил батюшка рюмки, -- что-то и у меня... в бок колет.

Попадья вышла из спальни, заплаканными глазами смотря на собеседников.

-- Пируете? -- усмехнулась она; -- "пир во время чумы"?

-- А мы, -- сказал батюшка, утирая усы, -- Татьяне-то твоей обвинительный вердикт вынесли.

-- Татьяна! -- уныло и точно во сне сказала матушка, темными глазами смотря за окно, точно видела там сотни острых и холодных глаз, смотревших на нее с загадочным упреком. -- Уж что... Татьяна! Мы все как... под могильной плитой! Видим тягучие сны и не можем проснуться.

Она взялась за грудь.

-- Давит... давит!

-- Что давит? -- с некоторым испугом спросил батюшка, думая, что попадья захворала.

-- Всех давит! Что-то... не знаю что! Глыба какая-то... давит!

Она сделала руками жест, точно опускала что-то тяжелое, и вздрогнула от удара ветра в крышу. Казалось, на крышу обрушилась туча и, разбившись в холодные брызги, обдала ими окна и зашелестела по улице.

О. Автоном пожал плечами.

-- Пошли опять... крейцеровы сонаты!

Попадья вдруг вся нервно сжалась и закричала:

-- Оставь ты свои пошлые слова! Съел ты меня ими!

-- Ну, ну, успокойся! -- отмахнулся о. Автоном, -- к слову я...

-- Так не говори ты... не говори ты мне этих пошлостей, -- кричала она с истерической ноткой в голосе. -- Не плюй ты на все... святое!

-- Не скандаль!

-- Да уж... вся-то наша жизнь сплошной скандал!

-- В благородном семействе! -- криво усмехнулся батюшка, -- постыдись хоть посторонних...

Она поднесла руки к лицу и хотела сказать еще что-то обидное и сильное, но вдруг расплакалась и ушла в спальню, выкрикивая сквозь слезы.

-- Разве это жизнь!? Кошмар!!

Дьякон смущенно улыбался и потирал руки.

-- Батюшка!

Он опять любовно погладил графин, подмигивая о. Автоному.

-- Стеклянное сердце... белая кровь!

О. Автоном не слушал его, раздраженно барабаня пальцами по скатерти.

-- Нервы... все нервы! Замучила она меня... с нервами!

Он машинально протянул руку к рюмке.

Но они не успели выпить.

Где-то за окнами раздался беспокойный говор, -- стукнула калитка, сенная дверь.

В залу вбежала Перчиха.

У нее мокрый платок держался только на одном плече, на лице виднелись ссадина и кровь.

-- Что же это такое делается! -- возбужденно кричала она. -- Батюшка, батюшка! Что же ты смотришь? К кому же еще идти?

-- Что там случилось? -- вскочил батюшка со стула.

Попадья выставила из спальни бледное лицо.

-- Батюшка! Батюшка! -- вне себя кричала Перчиха. -- Что они делают разбойники! Суда на них нет? Я вступиться хотела... Смотри, что они со мной сделали! Писарь-то на Татьяне кофту изорвал... за грудь схватил. "Молоко"! -- говорит, -- "она!" -- При казаках велел осматривать, атаман-то! Повалили ее на скамью... рубашку заворотили!

Попадья вскрикнула и схватила со стола белый платок.

-- Я сама пойду... Пойдем! -- звала она бабку. -- Пойдем... Где это? Я сама пойду!

-- Поля! -- вскричал батюшка. -- Нельзя! Куда ты!

-- Я сама пойду... коли ты...

-- Нельзя! -- ловил он ее за руку, -- что тут можно сделать! Только на неприятность нарвешься... Прошу тебя! Я лучше сам пойду... сам!

Он беспокойно засновал по комнате, ища шляпу.

В кухонную дверь ворвалась другая бабка, махая руками и едва выговаривая слова.

-- Танька... утопилась!