Кот ушел, а улыбка осталась

— Ту я любил. Я ей все сценарии написал. Она мне помогала.

— А чего тогда ты молчал, если она твоя помощница? Я бы у Бори Левковича попросил (второй режиссер на этом фильме).

— Ладно, Буба, забыли... Сметана хоть вкусная?

— Восхитительная! И ручка тоненько пишет, — Буба ушел.

Между прочим. Когда мы с актрисой Галей Польских с фильмом «Я шагаю по Москве» были на фестивале в Каннах, эту ручку (перьевой «Ватерман») я нашел на ступеньках у входа в гостиницу «Карлтон».

А через два дня вечером, после съемки, Буба принес мне пятилитровую банку с огурцами.

— Это тебе Нина Васильевна прислала, — поставил банку на стол. — И еще вот это, — он достал из кармана и вручил мне мою ручку.

— Каким образом? — спросил я.

Буба рассказал, что, когда он увидел, как я огорчился из-за своей ручки, он поручил Юре Гусятникову купить хорошую ручку, коробку конфет, подписал для Нины Васильевны свою фотографию, попросил отвезти все это старушке и деликатно поменять на мою ручку. А еще посмотреть, может, крышу надо отремонтировать или забор. Он все оплатит. Оказалось, что ничего не надо. Дом недавно отремонтирован, все чисто и аккуратно. Сын старушки Прохор Малинин — бизнесмен в Астрахани. Она напоила Юру чаем. А нам прислала огурчики собственного посола.

— Спасибо...

— А что у тебя такой вид? Ты что, не рад? — удивился Буба.

Я тяжело вздохнул.

— Буба, я же теперь должен вернуть твою ручку?

— Должен.

— А я ее потерял.

— Как?! Где?!

— Посреди великой реки. Нагнулся руку подать Даше, помочь ей на борт «Фортуны» подняться, а ручка выпала из кармана рубашки. Тяжелая.

— Место запомнил?

— Буба, я обращался к водолазам. Отказались. Сказали, нереально.

— Да, ил, течение... Ну, ладно! Главное, что твоя ручка на месте. Николаич, напиши ей еще много хороших сценариев. Да, и огурцы попробуй, вкусные.

Огурцы действительно были первоклассные! Меня спрашивали:

— Как вы работаете с Кикабидзе?

Я отвечал:

— Никак.

Мы с Бубой понимаем друг друга без слов.

Прошло четырнадцать лет, золотой «Картье» так и лежит на дне великой реки. А мой родной «Ватерман» в целости и сохранности лежит в ящике письменного стола. Но писать им уже нельзя, перо совсем состарилось.

Механика Петровича на судне «Фортуна» сыграл Алексей Петренко. Эту роль мы сразу писали на него. Мне давно хотелось работать с этим актером. Механик Петрович изобретатель, современный Кулибин, все время совершенствует что-то в моторе, в итоге мотор взрывается и «Фортуна» тонет. Редакторы студии «Киномост» отговаривали меня брать Петренко на эту роль. Говорили, что он мощный драматический актер, но без юмора, не в моей стилистике. Но я настоял. И правильно сделал. Когда во время съемки сцены венчания Вадима и Маши Петренко появился в парадном костюме Петровича, все заулыбались. Костюм свой он продумал сам и тщательно выбрал вещи. Чуть короткие брюки и ботинки советского производства купил в Воронеже. Синий пиджак с узкими лацканами, моды шестидесятых годов разыскал на базаре в Москве. Кепку в Нижнем Новгороде. Так же точно и продуманно подобрал значки и медали. И сыграл роль Петровича Алексей достоверно, сдержанно и очень смешно.

Между прочим. Когда мы с Резо Габриадзе писали сценарий «Кин-дза-дза!», то представляли в роли инопланетянина Би Алексея Петренко. Именно для его неуемного темперамента написана реплика: «Небо! Небо не видело такого позорного пацака, как ты, Гедеван Алексидзе!» Но тогда сценарий Петренко не понравился, и сниматься он отказался. А после премьеры в Доме кино подошел ко мне и сказал: «Каюсь. Был неправ». Фильм ему понравился.

Роль Би сыграл блистательный Юрий Яковлев, и сегодня не могу понять, как я мог когда-то думать о ком-то другом.

Третьего члена команды «Фортуны» Толика (мальчишку двенадцати лет) сыграл Вася Соколов. Толик на «Фортуне» юнга, матрос, боцман и коммерческий директор одновременно. А еще он лучший друг Арчилыча (так Толик называет капитана). Отец Толика работал гардеробщиком в той же гостинице, что и Фома. Несколько лет тому назад отец скончался, Фома парнишку приютил. И теперь Толик Арчилыча опекает, следит, чтобы он все делал вовремя, правильно, и не пускает его в казино. Толик мальчик сообразительный, с задатками бизнесмена. К примеру, когда на причале появился клиент Вадим с грузом до Москвы и с остановкой на сутки в деревне Погореловке, где он собирался венчаться, Толик с ходу предложил:

— А давай мы тебе паруса поставим!

— Какие паруса? — спросил Вадим.

— Алые! Как в книге. Читал? Там Ассоль ждет, ждет, а тут корабль с алыми парусами! И на нем капитан Грей.

— И что? — спросил Вадим.

— Как что? Обрадовалась! На шею кинулась! Материю я со скидкой дам. А мачту, так уж и быть, за так поставлю.

Дело в том, что баржа досталась Фоме с грузом (в трюме валялись флаги, транспаранты с рекламой, ящики с петардами и две коробки контрацептивов). Толик много раз пытался этот товар кому-то сбыть. Не получалось. А сейчас настал момент.

— А по периметру баржи установим заряды, — продолжал расписывать торжество Толик. — И когда ты с невестой ступишь на борт, дадим салют.

— Все?

— Нет. Еще шарики надуем, разноцветные, а на них напишем «Дорогая невеста! Я тебя люблю, твой козлик Вадя». За все про все — шесть тысяч.

Но этот романтический проект Толика не обогатил. Вадим платить за «этот бред» отказался. А Арчилыч сказал:

— Не хочет платить — не надо. Сделаем бесплатно свадебный подарок!

— Грузинские штучки, — возмущался Толик.

Но ослушаться не посмел. Мачту они с Петровичем соорудили. К деревне Погореловка «Фортуна» подошла под алым парусом. А невеста Маша кинулась на шею «козлику Ваде». Парус был сшит из транспарантов и флагов, и на нем соседствовали надписи: «Долой Ельцина!», «Слава КПСС», «Народ и партия едины», «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!», «Coca-Cola» и «Marlboro».

Васю Соколова привела ассистент по актерам Лена Тихонова. Работать с ним мне было очень интересно. Вася мальчишка уникальных актерских способностей. Он все время сам находил какие-то неожиданные решения. И часто они оказывались интересней, чем предлагал я. Например. Снимаем крупный план: «Толик смотрит на тонущую “Фортуну”». Репетируем. Я объясняю:

— Толик доплыл до берега, вылез из воды, оглянулся и увидел: посреди реки тонет «Фортуна». На мостике капитан. Сейчас он погибнет. Доплыть и спасти его Толик не успеет. «Арчилыч!» — кричит он. Арчилыч далеко, не слышит. У Толика на глазах слезы.

— Георгий Николаевич, а можно я не заплачу, а крикну: «Арчилыч!» — и врежу ногой по камню?

— Зачем?

— Обозлился. А обо мне он подумал, этот Фома?! Нечестно это!

Или такой пример. В маленьком городке Фома и Толик пошли в магазин покупать невесте Маше платье, по дороге увидели портрет кандидата в губернаторы Юрия Митюкова. Фома сказал, что знает этого Митюкова, он когда-то работал прокурором в Батуми. (Митюкова сыграл Юра Рост.) Толик тут же предложил этот портрет отвинтить и установить на «Фортуне»:

— Здесь его никто не видит. А мы его по всей реке провезем и за агитацию с твоего Митюкова бабки получим!

Фома категорически запретил это делать.

А вечером к причалу подъехал милицейский газик. Милиционер вытащил за шиворот Толика и сообщил Фоме, что этот пацан сдирал портрет кандидата. Толик закричал:

— Арчилыч, скажи им, что Митюков — наш друг...

Когда репетировали эту сцену, Вася предложил:

— Георгий Николаевич, есть два варианта. В одном Толик ментов боится и, когда кричит: «Арчилыч, скажи им, что Митюков наш друг...», — плачет со слезами и соплями, а в другом он ментов пугает. Менты, когда узнают, что Митюков друг Фомы, обкакаются и ни копейки с них не возьмут. Какой?

Сняли два дубля. В одном Толик был маленьким и жалким, а во втором — гордым и независимым. В фильме плаксивый вариант.

Невесту Вадима Машу сыграла Дарья Мороз. Она была именно такая, какой я представлял себе эту героиню. Даше тогда было 15 лет. Но на пленке она выглядела старше. В экспедиции Даша была со своей мамой, известной актрисой Мариной Левтовой. Марина спросила меня, надо ли ей с Дашей репетировать сцены перед съемками?

— Думаю, что нет, — сказал я. — Лучше, чтобы все рождалось во время съемки. Она у нас из команды светлого ангела.

Вадима, хозяина груза, сыграл Алексей Кравченко. В детстве Алексей играл главного героя в фильме «Иди и смотри» Элема Климова.

Бандита с чемоданом компромата, которого Фому шантажом заставили взять на борт «Фортуны», сыграл Владимир Ильин. Его герой спокоен, одет просто. Говорит тихо. Пальцы веером не делает. Но при этом чувствуется, что человек он не простой, крайне опасный. Каким образом Ильин этого достиг? Не знаю.

Юра Рост приехал к нам на катере из Нижнего Новгорода, когда мы стояли у причала маленького городка Первомайский. Вечером мы устроили ему встречу с шампанским, а утром, когда мы начали снимать сцену на причале, Рост пошел фотографировать. Вернулся только вечером, когда мы снимали режимные планы реки.

— Что ж ты мне про портреты ничего не сказал? — спросил он меня сердито.

— Забыл. А что случилось?

И Юра рассказал. Когда он шел по городку, с ним все приветливо здоровались, ему улыбались, на него оглядывались. Юра был приятно удивлен.

— Узнают, — думал он. — Вот тебе и провинция! Здесь, в отличие от Москвы, люди канал «Культура» смотрят!

В то время по каналу «Культура» шла передача «Конюшня Роста», где он был ведущим. На площади Ленина, когда Юра фотографировал памятник Ленину на фоне рекламы «Coca-Cola», к нему подошел мужчина в ветровке.

— Юрий Михайлович?

— Да.

— Баринов, городской голова, — представился мужчина.

— Очень приятно.

— Хорошо, что вы к нам приехали. До вас к нам никто не приезжал!

— Красивый у вас городок и люди славные, — улыбнулся Рост.

— Юрий Михайлович, а вы не хотели бы с этими славными встретиться, о себе рассказать. На вопросы ответить? — спросил Баринов.

— Думаете, вашим землякам это будет интересно?

— На все сто!

— А когда?

— Да хотя бы сегодня, в шесть. Можете?

— Могу.

— В 18.00 ждем вас в клубе Ленина. Вот это желтое здание. Вход сбоку, с улицы.

На двухэтажном желтом здании постройки XIX века висел большой портрет белокурой женщины с приятным русским лицом. Под портретом было написано: «Кандидат в губернаторы Галина Снежкина».

— Знакомое лицо, — подумал Рост.

Походил по городу, пофотографировал. Потом на пароме перебрался на другой берег Волги и там фотографировал монастырь и монахов. В клуб опоздал. Народу в зале собралось человек сорок.

— А вот и он! А вы говорили, не придет! — обрадовался Баринов, когда Юра появился в дверях. — Прошу на сцену, Юрий Михайлович!

Рост поднялся на сцену. Поприветствовал зал, спросил:

— О чем вы хотите, чтобы я рассказал?

— Это вы сами решайте.

Юра рассказал, почему его передача называется «Конюшня Роста», о людях, которые приходят к нему на эту передачу, и о фотографиях своих друзей, которые висят в его мастерской (А. Сахарова, М. Нееловой, С. Параджанова и многих, многих других).

Все внимательно слушали. Когда минут через сорок Юра закончил, он сказал:

— У меня все. Задавайте вопросы.

— Фотографией увлекаетесь? — спросила женщина из первого ряда.

— Да. С детства.

— А Марина Неелова замужем?

— Замужем.

— А по делу можно?

— Для этого я и пришел.

Поднялся мужчина в камуфляжном костюме.

— Хочу спросить про дорогу. Вот вы на корабле пришли, а на машине к нам не проехать! Случись что серьезное, никто до нас не доедет. Вы этим вопросом займетесь? Или опять будет только поэзия?

— Дорога областного подчинения, Юрий Михайлович, десять лет не ремонтировали, — пояснил Баринов.

— Вообще-то я к дорогам не имею отношения. Но когда буду в Нижнем, постараюсь выяснить.

— Юрий Михайлович, а электричество? — спросила женщина из первого ряда. — Иногда неделями света нет. Насчет этого что планируете?

— Столбы гнилые, ветер подует — падают, Юрий Михайлович, — объяснил Баринов.

— Извините, но я и к электричеству не имею отношения.

Зал недовольно загудел.

— А чего вы в губернаторы лезете, если ни к чему отношения не имеете?! — повысил голос мужик.

— Я? В губернаторы? Вы что-то путаете, дорогой товарищ! Мне даже в голову такое не приходило!

— А чего портреты свои по всей Волге развесил?

— Какие портреты?

— А вон хотя бы, в окошко глянь.

На той стороне улицы стоял большой портрет Роста, под которым было написано:

Между прочим. Передачу «Конюшня Роста» в этом районе видеть никто не мог. Телевизионный канал «Культура» в этой местности не транслировался.

По сценарию, когда «Фортуна» плывет по Волге в Москву, проходят выборы губернатора Новгородской области. Мы сделали портреты трех кандидатов. На одном фотография Роста (он сыграл в фильме Митюкова), на другом моя жена Галя (это ее портрет видел Рост в «Первомайском»), на третьем Александр Панов (ассистент по реквизиту). Мы поставили эти портреты по местам съемок — в деревнях, городках и даже на главной площади Нижнего Новгорода. Саша Панов гордился своим портретом губернатора. И во всех местах, где мы снимали, вставал рядом с ним и просил нашего фотографа Мишу Баландюка его сфотографировать. А также фотографировался со всеми желающими и давал автографы. Галя повесила свой портрет у нас в прихожей. Ее подруга, которая считала Галю удачливой бизнесвумен, когда пришла к нам в гости и увидела портрет, удивилась:

— Галя, неужели у тебя все так плохо, что ты в депутаты хочешь?

Когда мы с Бубой прилетели на съемки в Нижний Новгород, в аэропорту нас встретил Юра Гусятников и сказал, что с нами хочет познакомиться начальник ГУВД Нижегородской области. И было бы хорошо, если сейчас, по дороге в гостиницу мы заедем к нему в управление. Он нас ждет.

— К чему такая спешка?

— Так назначено. Он многие вопросы может решить.

Генерал принял нас очень любезно. Угощал коньяком. Подарил хохлому (ложки, чашки и тарелки). И сказал:

— Что понадобится, обращайтесь.

А дальше милиция везде: и в Нижнем Новгороде, и в городках, и в деревнях — оказывала нам содействие. А также безвозмездно нам разрешили снять сцену в тюрьме, когда Фому и Вадима заводят в камеру.

Я спросил у начальника тюрьмы:

— А нельзя, чтобы с нами снялись настоящие заключенные?

— У меня приказ во всем вам содействовать.

И сейчас на экране, в этой сцене рядом со мной (я играю роль «бугра»), сидят не актеры, а настоящие зэки.

Когда съемка закончилась, я сказал, как обычно:

— Спасибо всем.

— Режиссер, а пол-литра? — спросил главный.

— А можно? — спросил я охранника.

— Ну, ладно. Раз вы просите.

— Митя сбегает, — главный показал на мужчину, сплошь покрытого синими татуировками.

Я дал Мите денег. Конвоир посмотрел на часы и сказал ему:

— Туда-сюда — час. Не больше.

Мы вышли. Я спросил у конвоира:

— Вы уверены, что Митя вернется?

— Уверен.

— А почему?

— Он же за водкой пошел! Если не вернется — ему не жить, даже если в Австралии спрячется.

Самое сложное было снять, как баржа опускается под воду, а капитан стоит на мостике и вода доходит ему до плеч.

Художником на этой картине был Владимир Аронин. Мощный художник. Он придумал так.

На свалке мы купили такую же баржу. Отрезали от нее рубку. Привели рубку в порядок. За углы прикрепили четырьмя тросами к большому плавучему крану, сбалансировали, а потом опустили в воду и отрепетировали — скорость и высоту. И сняли: кран опускает рубку под воду с нужной скоростью. Буба по лестнице забирается на мостик, становится у штурвала и берет под козырек. Когда вода доходит ему до плеч, движение прекращается. (Тросы на БФ-графике убрали.)

Между прочим. Оператором на фильме был Геннадий Карюк. Изображение солнечное, яркое. Гена дружил со светлым ангелом.

Два месяца во время съемок в Нижнем Новгороде каждое утро в шесть часов на причал, где был пришвартован наш корабль «Борис Чирков», приезжал грузовик и привозил нам питьевую воду — от Вадима Сухановского (в то лето в Нижнем стояла невыносимая жара).

С Вадимом Сухановским, бизнесменом из Нижнего Новгорода, я познакомился и подружился на фестивале «Кинотавр» в Сочи. А когда снимали «Фортуну» на Волге, он нам во многом помог. (Скоростная яхта, моторные лодки, номер люкс в гостинице.) По выходным Вадим угощал нас: меня, Галю и всех актеров с женами и детьми — ужином в своем ресторане на набережной. А в будние дни присылал нам на корабль пиццу из своей пиццерии — очень вкусную, я даже в Италии такую не пробовал.

Между прочим. У Вадима много разнообразных задумок по украшению родного города. Запомнилась такая: в высокий берег Волги врезалась инопланетная ракета, и видна ее задняя половина. А там ресторан.

В какой-то степени мы использовали его задумку в анимационном фильме «Ку! Кин-дза-дза». (Вадим — один из спонсоров этого фильма).

Как-то само собой получалось, что всегда и везде: в Сочи, в Нижнем Новгороде и даже в Москве — по счету в ресторане или кафе платил Вадим Сухановский.

Когда он в очередной раз приехал в Москву, мы с Галей решили: «Все, хватит!» И пригласили Вадима в ресторан «Золотой Остап» к Арчилу Гомиашвили.

— Платим мы! — предупредил я.

Заказали закуски, шашлыки, хинкали. Минут через сорок к нам подсел Арчил.

— Ну как, съедобно?

— Все на уровне, — похвалил Вадим. Я представил Вадима.

— Мой друг, бизнесмен из Новгорода.

— Чем занимаетесь? — спросил Арчил.

Вадим сказал, что в Нижнем Новгороде на набережной строит жилой комплекс и ресторан. Арчил с интересом посмотрел на него и ушел к себе в кабинет.

Пообедали. Выпили кофе, съели мороженое, и я сказал официанту:

— Посчитайте нас.

— Уже посчитали, — официант вырвал из книжечки листок.

Я потянулся за ним.

Когда я приходил в ресторан один, денег с меня не брали, а если кого-нибудь приглашал, то рассчитывался по ценам бизнес-ланча (самым низким).

— Артур, счет блондину дай, блондину! — крикнул из двери своего кабинета Арчил.

— Артур, блондин ни при чем. Я угощаю! — крикнул я. — Дай сюда, — я взял у официанта счет.

Посмотрел. Сумма заоблачная.

— Георгий Николаевич, дайте мне, — сказал Вадим.

— Отдохни, Вадим.

Пошел в кабинет к Арчилу. Арчил сидел за столом красного дерева. Я положил перед ним счет:

— Арчил, посмотри. У Артура по математике в школе, наверное, были одни двойки.

— Артур очень грамотный человек.

— Откуда такая сумма взялась, за что?

— Гия, я человек творческий и у нас ко всему подход неординарный. Для советского кинорежиссера одна цена, а для бизнесмена, который комплексы строит, — другая. Артур еще, из особого уважения к тебе, мало написал. Не ценишь ты хорошего отношения.

— Арчил, я его пригласил.

— Что за манера все руками хватать! Зачем надо было у блондина отнимать? — раздраженно сказал Арчил и порвал счет. — Подарок!

Когда мы уходили, Артур провожал нас до двери, а по дороге ворковал:

— Всего доброго, Вадим Евгеньевич! Приходите еще, Вадим Евгеньевич! Рады будем вас видеть, Вадим Евгеньевич!

Когда вышли, я спросил:

— Вадим, ты что, заплатил?

— Да.

— Когда ты успел? — удивилась Галя.

— Когда ты пудриться ходила.

Не все, что задумали, нам удалось снять на этой картине. Был в сценарии такой эпизод. Когда «Фортуна» отправляется в рейс с грузом в Москву, в рубке на панели Фома находит мобильный телефон. Откуда этот телефон взялся, ни Толик, ни Петрович не знают. На второй день пути телефон звонит, и властный голос спрашивает:

— Фома Арчилович?

— Да.

— Телефон получили?

— Да.

— Вы когда у седьмого плавкрана будете?

— Второго, к вечеру, извините, а с кем я говорю?

— Это вам знать не обязательно. У седьмого плавкрана примете контейнер и доставите до старой балки. Там вас будут ждать. Контейнер не открывать и близко к нему не подходить. Как поняли?

— А что в контейнере?

— И это вам знать не обязательно.

— Нет. Обязательно. Неизвестные грузы на борт не беру.

— А этот возьмешь, господин Беридзе, — голос называет настоящую фамилию Фомы.

— Я не Беридзе, я Каландадзе.

— Кончай жужжать, генацвале. Нам о тебе все известно, дорогой. Пока только нам. Ты меня понял?

— Понял.

Берег реки. Ночь. В луче прожектора видна пришвартованная баржа и стрела крана, опускающего в носовой трюм большой контейнер.

Река. Ночь. Луна. Баржа в движении. Крышка носового трюма отодвинута. Из трюма торчит контейнер. На краю трюма сидит Толик и напряженно прислушивается. Фома выглядывает из рубки:

— Толик, отойди от груза!

Толик жестами призывает его к тишине. На цыпочках идет к лестнице, заходит в рубку, закрывает дверь.

— В чем дело? — спрашивает Фома.

— Тс-с! — шепчет Толик. — Там люди!

— С чего ты взял? — спрашивает Фома.

— Дышат и сопят. Рецидивисты это, которые вчера из Саратовского СИЗО сбежали! По телику передавали.

Фома достает из кармана телефон.

— Не надо, Арчилыч, — остановил его Толик. — У них бабки. Менты бандитов отпустят, а нас посадят. А так мы ничего не знаем. Взяли ящик, отдали ящик.

Фома тяжело вздыхает, бросает телефон на панель.

Рассвет. Баржа причалена к паромному съезду. Мощный автокран опускает на берег контейнер, извлеченный из носового трюма. Рядом с краном возле джипа стоят двое в черных костюмах. Едва контейнер касается земли, мужчины открывают запоры и отодвигают стенку. Из контейнера появляется еще один (третий), в костюме жокея, под уздцы он выводит красивого белого коня, запрыгивает на него и мчится прочь по степи в сторону восхода. За ним, поднимая пыль, катят джип и автокран. Откуда этот конь? Кто эти люди? Мы так и не объясняем.

Этот эпизод я так подробно описал, потому что мне он нравился. А снять его нам не удалось. К сожалению.

И еще не удалось снять эпизод «Аэростаты». По сценарию, когда в Москве Маша поссорилась с Вадимом и убежала, Толик продал чемодан с компроматом и на все деньги запустил над Москвой несколько десятков аэростатов с надписью: «Жду тебя в Твери. Твой козлик Валя». Снять десятки аэростатов смета не позволила. И в фильме над Москвой летает один дирижабль.

По сценарию, в чемодане с компроматом, который оставил на «Фортуне» сбежавший бандит, среди прочих бумаг была фотография: кандидат в губернаторы Митюков с голыми девушками. Варианта было два. Сделать фотоколлаж или снять все самим. Решили, что сами снимем. Эрик Вайсберг, наш исполнительный продюсер, спросил:

— Просто натурщицы или балерины?

— Почему балерины?

— Может, Георгий Николаевич захочет, чтобы они ногами дрыгали?

— Не захочу.

На следующий день маленькая, сухонькая женщина в очках и строгом костюме привела ко мне в кабинет трех молодых девушек.

— Знакомьтесь, — сказала она. — Рита, Инга, Валя.

В кабинете кроме меня были Юра Рост и Миша Баландюк (фотограф). Девушки разделись. И мы начали придумывать композиции. Юра в рубашке и брюках сидел на диване, а обнаженные девушки садились ему на колени, обнимали, принимали соблазнительные позы. Юра чувствовал себя неловко, сердито пыхтел. После каждой картинки он говорил:

— Николаич, может, хватит?

— Нет, не хватит! Все не то, — строго говорила Арина Михайловна (так звали сухонькую женщину). — У вас, господин мой хороший, лицо постное, брезгливое, а должна быть страсть, вожделение!

До перестройки Арина Михайловна преподавала политэкономию в Институте культуры.

— А может, им лечь у его ног? — неуверенно предложил я, чтобы хоть что-то предложить.

— Нет. Это детский сад! Завтрак на траве, — не соглашалась Арина Михайловна. — Есть вариант! Валя, ты садись клиенту на плечи и обними ногами. А Инга и Рита садитесь так, чтобы его ноги оказались между вашими ногами. Хоть намек на что-то появится.

— Пусть Инга на шею сядет, у нее ноги короче, — сказала Валя.

— Все, Николаевич! — Юра встал. — Там есть из чего выбрать. Обойдемся без ног на шее.

— Ладно. Съемка окончена! Спасибо, девочки. Одевайтесь, — сказал я.

— И это все? — удивилась Валя.

— Все.

— Надо же! Век бы так работать! — сказала она. Встретился я с Валей осенью в клубе «Шатильон».

Во время перестройки напротив «Мосфильма» открыли казино. Назвали его в честь французского замка «Шатильон». У входа поставили скульптуру Леонова в роли Доцента из фильма «Джентльмены удачи». А вдоль тротуара большие портреты киноактеров и режиссеров (был там и мой портрет). Я ходил в казино и играл там. Часто играть я мог только потому, что хозяин «Шатильона» Николай Садулович Цховребов много проигрывать мне не давал. Элегантный и обаятельный Садулыч (так я его называл) иногда около полуночи подходил и спрашивал:

— Георгий, сколько проиграл сегодня?

— Сто двадцать. И сто взял в кредит (все расчеты в казино были в долларах).

— Двести двадцать?

— Двести двадцать.

— Ну, еще 50, чтобы в хорошем настроении ушел, — говорил Садулыч. — Дайте Данелия кредит на двести семьдесят.

Мне приносили на подпись бумагу и давали фишки. Садулыч ставил все на черное или на красное, а так как человек он был везучий, сразу же все отыгрывал.

— Все, Георгий, сегодня больше не играй.

Садулыч разрывал кредитную бумажку, а я в кассе получал свои сто двадцать и пятьдесят для хорошего настроения. В итоге на круг я оставался при своих.

Вообще-то я в любых играх невезучий, почти всегда проигрываю. (Удачливый я в кино, там мне везет.) И я, конечно, никакой не игрок. Игрок идет в казино выиграть, а я ходил, чтобы провести время. Играл осторожно, можно сказать трусливо, чтобы сразу все не проиграть и не нервничать. А в ту ночь, когда встретил в казино «Шатильон» Валю, впервые понервничал основательно. Играл в рулетку, ставил на свои любимые цифры: 8, 13, 17, 33. Кто-то сзади подсказывает:

— На одиннадцать поставьте.

Терпеть не могу, когда подсказывают. Выпало 19. Опять начал ставить на свои цифры.

— Режиссер, теперь на 29 ставьте. Ставьте все. Точно 29 будет.

Поставил одну фишку на 29. Оглянулся. Натурщица Валя.

— Не узнаете? — спросила она. — Я Валя. Это меня Арина хотела на шею тому импотенту посадить.

Между прочим. Юрий Рост, по моим сведениям, до сих пор казанова.

— Узнаю, здравствуй.

Выпало 31.

— А я просвистелась. Режиссер, у меня кроме вас здесь никого знакомых нет. Дайте шесть фишек (фишка пять долларов). На пять минут. Сейчас отыграюсь и отдам.

— Со стола не дам. Плохая примета.

— Да ну, это байки для бабушек и дедушек.

— А я и есть дедушка, — достал из кармана двадцать долларов. — На, больше у меня нет.

— Сейчас отдам, не бойтесь, — и она ушла.

Давать из кармана тоже оказалось плохой приметой. И я все проиграл. Пошел в кассу, взял кредит. Поставил. Проиграл. Взял в кредит еще сто. Опять поставил, опять проиграл. Осталось две фишки.

— У меня стрит, а у этой дуры — флэш, — опять Валя. — Дайте еще пять. Чувствую. Я ее порву!

— Нету. Всего две фишки, — и поставил эти фишки на 13.

— А вы из кармана.

— И в кармане нет.

Дилер запустил колесо.

— Сколько проиграл, Георгий? — к нам подошел Садулыч.

— Пока не знаю.

Шарик выпал на 8.

— Вот теперь знаю. Когда пришел, было сто, и триста взял в кредит.

— Ну и пятьдесят для хорошего настроения, — сказал Садулыч. — Кредит Данелии — четыреста пятьдесят, а мне виски с содовой!

— Режиссер, и для меня возьмите сто (тогда это были немалые деньги). Завтра отдам, — тихо попросила Валя.

— Больше не даст.

— Ну, хотя бы пятьдесят.

— В этих твои пятьдесят.

Садулычу принесли виски. Мне бумагу на подпись. Дилер выдал три фишки по сто и одну на пятьдесят.

— Ставим на черное, — сказал Садулыч и положил фишки на черное.

Выпало красное.

— Я так и знала, — сказала Валя.

— Данелии кредит на девятьсот, — распорядился Садулыч.

Дали девять фишек по сто и снова принесли бумагу на подпись. Садулыч опять поставил на черное.

— Надо — на красное, я чувствую! — переживала Валя.

Выпало красное.

— Я же говорила!

— Что-то не идет, — вздохнул Садулыч. — Данелия — кредит на тысячу восемьсот.

Расписался. Играем. За час ни разу не выпало черное. Мой долг вырос до восьми тысяч двести. Я начал нервничать. А Садулыч невозмутимо попивал виски с содовой. Крутанули.

— Блин, опять красное! — не выдержала Валя. — Ты что, специально?! — спросила она дилера.

— Фортуна — дама непредсказуемая, — сказал Садулыч и опять поставил на черное. И опять выпало красное.

— Мужчина, поставьте хоть раз на красное! — не выдержала Валя. — Что вы такой упертый?!

— На красное? Здесь одиннадцать тысяч пятьсот. Отвечаешь?

Валя молчит.

— Что молчишь?

— Нет, конечно.

— Тогда помалкивай, — сказал Садулыч и снова поставил на черное, снова отхлебнул виски (он потягивал виски, и ему доливали).

А когда мой долг дошел до сорока пяти тысяч, Садулыч и вовсе заснул.

— Вырубился, — сказала Валя. — А давайте, пока он отдыхает, сами сыграем. Молодой человек, — обратилась она к дилеру, — Данилову — кредит на сорок пять и расписку пусть несут.

— Извините, барышня, — дилер развел руками, — без приказа не могу, — и он показал на спящего Садулыча.

— Надо будить, — сказала Валя. Я тихо позвал:

— Садулыч.

— Стоп, стоп, режиссер. Не надо, — передумала Валя, — а то вдруг обозлится и пошлет нас. Скажет, сами играйте!

Сидим, ждем. Думаю: «А что, если он не вспомнит?»

— А если он не вспомнит? — сказала Валя.

— Все может быть.

— А вы сами-то крутой?

— Да не очень.

— А они знают, где вы живете?

— Найдут.

— А может, вам вообще из Москвы мотануть? Или у вас квартира?

— Квартира.

— Большая?

— Большая.

— Тогда не так страшно, можно с доплатой на меньшую поменять. У меня риелтор знакомый есть, Вася Прохонкин, он тоже из Воронежа. Я вас познакомлю, — успокоила меня Валя.

— Большое спасибо, Валентина.

Четыре часа утра. Раздвинули шторы. За окном светало. Народ почти весь разошелся.

— Николай Садулыч, — к Садулычу подошел менеджер и потрепал по плечу, — закрываемся.

Проснулся Садулыч. Потянулся.

— Извините. Прошлую ночь совсем не спал. Георгий, сколько мы должны? Сорок пять? Дайте на сорок пять.

Я написал расписку. Стало девяносто тысяч. Садулыч поставил 45 на черное и выиграл.

— А ты говорила, красное, — сказал он Вале. Садулыч порвал мои расписки и бросил их в урну.

— А ты волновался. Это же пластмасса.

И в кассе мне выплатили мои сто и пятьдесят для хорошего настроения.

— Вот твои пятьдесят, — сказал я Вале.

— Не надо, закрыто уже все.

— Бери, для хорошего настроения.

— Ну, ладно.

Вышли. Подошли к моей машине.

— Вы в какую сторону?

— В центр.

— До такси подбросите?

— А ты где живешь?

— В Сокольниках.

— Я тебя подкину. Садись.

— Спасибо.

Сели. Поехали.

— Режиссер, за идею сто. В следующий раз, когда маэстро спросит, скажите, что две тысячи проиграли. Он вам отыграет. Хорошие бабки можно сделать.

— Не пройдет. У них строгий учет — кто сколько выиграл, сколько проиграл.

— А... не продумала.

На Пушкинской площади проезжали мимо казино «Шангрила».

— О, а тут еще открыто, — обрадовалась Валя. — Пошли, порвем их, режиссер!

— Я пас.

— Тогда я сама пойду! Остановите.

Я притормозил у тротуара.

— Режиссер, дайте мне сто до завтра. Завтра на работу принесу. Мне повезет! Я чувствую.

— На, держи. — Я протянул ей сто долларов. Валя вышла.

— Бай-бай, — и она пошла.

Завтра, как я и думал, мне никто ничего на студию не принес. А в декабре, когда я монтировал фильм «Фортуна», Эдик Вайсберг принес мне конверт.

— Георгий Николаевич, Арину Михайловну помните? Она нам натурщиц для компромата приводила.

— Помню.

— Вот. Просила вам передать, — он протянул мне конверт.

В конверте было сто двадцать долларов. И записка: «Возвращаю сто двадцать. А пятьдесят вы мне подарили, для настроения. Света и радости вам, Георгий Николаевич! В.»

Вале, наверное, наконец-то повезло.

Спасибо, Валентина! Дай бог, чтобы у тебя жизнь устроилась.

На этом фильме было впервые два композитора — Гия Канчели и Игорь Назарук. Игорь — композитор и пианист-виртуоз, импровизатор. С ним я работаю уже сорок лет. Он на каждом фильме предлагал что-то интересное, и многое мы использовали. Это он на фильме «Кин-дза-дза!» придумал и исполнил звук «бритвой по стеклу».

«Фортуну» показывали на фестивале «Кинотавр» в Сочи. Смотрели хорошо. Смеялись, аплодировали, а когда фильм кончился, поздравляли, жали руку, говорили приятные слова. И я был горд таким успехом.

На следующий год там же показывал свой фильм мой молодой коллега. Смотрели еще лучше, чем фильм «Фортуна». Больше смеялись и громче аплодировали. А после просмотра коллегу бурно поздравляли. Обнимали, целовали. Затискали в объятиях. И он был горд своим успехом. А когда зрители после просмотра потянулись из кинотеатра в гостиницу, они начали делиться впечатлениями:

— Как ему не стыдно такую лабуду снимать? — сказал один.

— Да, большей дряни я не видела! — сказала другая. И все вокруг были согласны с такой оценкой. А я подумал: «Что есть истина?»

Если бы кто-нибудь предложил мне:

— Если хочешь, можешь заново родиться и выбрать место рождения. Например, Сан-Франциско, Париж, Амстердам, Монако, выбирай любое, хоть острова Фиджи!

Я бы ответил:

— Хочу родиться в СССР, в Тбилиси, в 30-м году.

— Почему? Ведь за время твоей жизни в вашей стране столько было тягот и напастей! Бедность, концлагеря, расстрелы, война, голод, разруха...

— Ладно, ладно, хватит, сам знаю... Хочу родиться только там и тогда, где родился. Если я появлюсь на свет где-то в Голландии или Франции, я не встречу по дороге жизни своих близких и друзей. Будут попадаться другие. Может, даже хорошие. А на хрена мне хорошие голландцы или хорошие французы?! Мне нужны мои, какие они есть! И те, кто живы, и те, кто в памяти.

В 99 году моему сыну Кольке, главному в моей памяти, исполнилось бы 40 лет, и моя жена Галя устроила выставку и назвала ее «3 Д» (Данелия Николай, Данелия Кирилл, Данелия Георгий).

На открытие выставки собрались друзья Коли, Кирилла и мои. Из Тбилиси прилетели мои грузины. Из Германии прилетели Норберт Кухинке и Саша Потемкин, из Узбекистана — Шухрат Аббасов. Из Испании — Никита Михалков, был на открытии выставки и в тот же вечер улетел обратно (в Испании он снимал фильм). Пришли и московские друзья. Ровно в 19 часов появился Евгений Примаков.

— А как же японец? — удивился я.

— Перенесли на завтра, — сказал Женя.

Между прочим. Утром я звонил его помощнику и просил передать, что открытие выставки не в 18.30, а в 19 часов (Примаков человек пунктуальный). Помощник сказал, что все сообщит, но Евгений Максимович вряд ли сможет прийти. У него в это время встреча с премьер-министром Японии (в то время Примаков был премьер-министром России).

А в 2004-м, когда моему сыну Кольке исполнилось бы 45 лет, мы с моими внучками Маргаритой и Аленой (старшей и младшей дочками Коли) и моей ученицей Еленой Машковой издали книгу его стихов и рисунков. А чтобы на презентации этой книги я был бодр и энергичен, мой друг хирург Дато Иоселиани поставил мне два стента и кардиорегулятор.

И снова собрались мои друзья, тбилисские и московские.

О том, что Коля пишет стихи, я не знал. Он мне не говорил об этом. Сейчас понимаю почему. Что бы он ни делал: рисовал, писал сценарии, снимал кино, — я его все время критиковал, наставлял, воспитывал, учил. Он не хотел, чтобы то же самое было со стихами...

Последнее время я редко выхожу из дома и мало с кем общаюсь. Исключение мои друзья — Рост, Афоня и Шкет. С Афоней и Шкетом мы живем в одной квартире в моем кабинете. А Рост живет над нами и навещает меня. Мы с ним сидим в креслах, смотрим телевизор. Коты телевизор не смотрят. Мой друг Шкет спит на своем любимом стуле, на пледе. А мой друг Афоня — на диване.

В отличие от меня Рост сегодня уже обежал вокруг пруда, написал статью, чинил кровлю мастерской, встретил на вокзале знакомого своего знакомого, правил гранки в редакции, покупал подарок внуку, был в больнице у родственника из Киева, на выставке своих фотографий, на дне рождения вдовы друга и на поминках известного философа. Его мечта — спокойно сидеть в кресле и смотреть телевизор. Он устал. А я с утра до трех часов дня писал книгу, а потом изнывал от безделья (читать мне уже трудно, быстро устаю). Мне охота поговорить, пофилософствовать. Бывает, мы смотрим футбол или теннис, я говорю, говорю, Юра слушает, слушает.

— Все имеет свой возраст. Вселенная. Звезды. Земля. Человечество, — рассуждаю я. — Все когда-то родилось и когда-то исчезнет. И человечество тоже. А я не могу понять, в каком оно теперь возрасте? То ли в подростковой глупости, то ли в старческом маразме... Юра, ты как считаешь?

Молчание.

— Ты как считаешь? — говорю я громче.

— Да, Маша Шарапова хорошо играет, мощные удары, — громко говорит Юра. — Молодец.

— А по поводу того, что я сказал?

— А что ты сказал? Гия, я тебя предупреждал, говори чуть громче, а то я не все слышу. (Часто я забываю, что наступила пора, когда с друзьями надо говорить чуть-чуть громче.)

Между прочим. У нас с Юрой мировоззрение и мироощущение совпадают, но есть кое-что, в чем стопроцентного согласия нет. К примеру: надо ли всем знать правду до конца или можно кое-что утаить? Юра считает — надо. Я считаю — можно утаить.

А бывает, Рост не приходит — неделю, месяц, а то и два. Про таких, как Юра Рост, мама говорила: «У него перец в попе». Сидеть долго дома Рост не может. Он побывал везде. И из каждой своей поездки что-то мне привозил. Из Кабо-Верде он привез мне бамбуковую дудку. Он приобрел ее, когда на траверсе островов Зеленого мыса с корабля «Академик Келдыш» спускался в батискафе «Мир» на дно Атлантического океана. Тогда Росту было 52 года. Из Тибета он привез мне серебряный колокольчик, приобрел его по дороге, когда поднимался с альпинистами на вершину Эвереста. Рост их фотографировал (фотограф Юра от Бога). Тогда Росту было 67 лет. А когда ему стукнуло 74, он из Лондона на мотоцикле с двумя мотогонщиками пересек Европу, Турцию и Грузию и привез мне бутылку ткемали и банку аджики. Аджика была зеленая, с орехами, вкусная.

Неподалеку от нас, во дворе стоит чистенький одноэтажный, увитый диким виноградом дом. В этом доме мастерская Роста.

Лет тридцать назад я вышел гулять во двор с моим псом Булькой. Кто-то сломал кирпичный забор, разделяющий наш двор и соседний. Булька через пролом убежал туда. Я за ним. В захламленном, грязном дворе стоял покинутый, полуразрушенный одноэтажный дом. Булька подбежал к стене дома и поднял лапу. А я подумал: «Вот хорошая мастерская для Роста». Рост находку Бульки одобрил. Со своим другом Ваней Духиным они восстановили этот дом. Потом вскрыли асфальт, выкопали котлован четыре на восемь, купили землю, засыпали траншею и посадили виноград, японские яблони, можжевельник, барбарис, подсолнухи, цветы, а чуть поодаль соорудили фонтан. Мастерскую Рост назвал «Конюшня Роста» (раньше там были конюшни Боткина), а двор с фонтаном — «Духин сад».

Зима. Пошел на кухню пить чай. Смотрю в окно. Метрах в сорока от моего дома театр «Современник». Из окна кухни видно, как двое в ватниках чистят крышу театра. Увидев меня, один поднимает руку и машет. Это Иван Андреевич Духин. Друг Юры Роста и мой. Он жестянщик, кровельщик и мастер на все руки. А еще он один из лучших специалистов по истории русских колоколов (выпустил несколько солидных монографий).

У Ивана был ключ от мастерской Роста. Когда Юра разъезжал по своим журналистским делам, Иван заходил покормить кошку Дусю. Был такой случай. Юра вернулся домой, видит, Иван Андреевич Духин и Михаил Сергеевич Горбачев сидят, беседуют.

— Вы как Ленин и печник, — сказал Юра.

— Только неизвестно, кто из нас Ленин, а кто печник, — сказал Горбачев.

Не буду подробно писать об Иване Духине, об этом светлом, добром и чистом человеке хорошо написал и снял фильм Юра Рост.

Когда Рост навещает меня, извожу его не только я, но и мой друг кот Афоня. Бывает, мы сидим в креслах, смотрим телевизор. Афоня просыпается, открывает глаза и смотрит на Роста. Потом спрыгивает с дивана, в своем возрасте он делает это осторожно (ему 20 лет), подходит к Росту и смотрит ему в глаза. Рост делает вид, что не замечает. Тогда Афоня говорит:

— Мяу.

Рост покорно встает и пересаживается в кресло у письменного стола. Отказать Афоне он не может: Афоня у нас самый старший, самый главный и самый умный. Мой друг кот Шкет (ему четырнадцать) так не считает, но терпит (до поры до времени). А Афоня забирается на вольтеровское кресло, в котором сидел Рост, и устраивается там. Он лежит в кресле столько, сколько надо, потом спрыгивает, потягивается, подходит к Росту и опять сверлит его глазами. С кресла смотреть телевизор удобней, и Рост охотно пересаживается на прежнее место. Афоня забирается на кресло у письменного стола, принимает величественную позу сфинкса, размышляет о чем-то. И всем понятно, что кот не простой, род его древний и знатный.

Но это еще не все. Часто Юра, когда приходит, бросает свою куртку на банкетку, а рюкзак ставит на пол в прихожей. Сам заходит и устало опускается в вольтеровское кресло. Афоня вздыхает, осторожно спрыгивает с дивана, неторопливо идет в прихожую и начинает громко ругаться:

— Мяу, мяу!

Юра покорно встает, идет в прихожую. Куртку, вешает на вешалку, а рюкзак ставит на банкетку. Афоня успокаивается. Оба возвращаются. Юра в кресло, а Афоня на диван спать.

Когда Роста нет, Афоня подходит ко мне и сверлит глазами меня. Я встаю, в своем возрасте я делаю это, как и Афоня, весьма не спеша (мне 84), сажусь в кресло у письменного стола и жду, когда он попросит меня и отсюда. Но гоняет меня Афоня не так часто, как ему хочется, потому что, когда он увлекается, мой друг кот Шкет кусает его за попу.

Больше всех Афоня любит и уважает Марину (нашу помощницу по дому). Он ходит за ней и следит, чтобы она все делала правильно. А если что-то не так, он начинает мяукать. Афоня кот строгий, но справедливый. Марина его понимает с полуслова, а иногда читает по глазам. Она всегда точно знает, что хочет Афоня на обед: сухой «вискас» или «гурме» из баночки, мясо кусочками или провернутое, мясо сырое или слегка прожаренное.

Проснется Афоня, слезет с дивана, встанет посреди комнаты и начинает мяукать. Приходит Марина.

— Такси?

— Мяу.

— Сам иди.

— Мяу.

Марина берет Афоню на руки и несет на кухню. Бывает, что Афоня лежит на диване и зовет:

— Мяу, мяу.

Приходит Марина:

— Кофе в постель?

— Мяу.

И Марина несет ему «Вискас» и приговаривает:

— Кушай, мой любимый, кушай, мое счастье...

С Афоней у них договор, что в следующей жизни они будут «ходить рука об руку, или лапка о лапку», — цитата из Марины.

Афоню Марина называет — Георгий Николаевич. Думаю, потому что я извожу нашу добрейшую Марину не меньше, чем Афоня. А кота Шкета Марина называет просто «Шкетик». Шкета Марина тоже обожает, но соблюдает субординацию — знает, что Шкет — кот мой! И только мой! Шкет кот демократичный и простой. На кухню ходит сам, пешком. Ест что дадут и где дадут. На кухне — так на кухне. На диване — так на диване.

Раньше, когда я приходил домой, первым меня всегда обязательно встречал Шкет. А когда я дома, а теперь я дома почти всегда, Шкет все время рядом. Сижу в кресле, он лежит на подлокотнике. Работаю на компьютере, он сидит на письменном столе. Иду в ванную, и он идет в ванную, на кухню — и он на кухню. Когда сплю, Шкет спит в ногах.

У нас в доме два телевизора. Мы с Афоней и Шкетом смотрим свой в нашем кабинете. А Галя и ее собачка Липочка — красавица и капризуля, смотрят телевизор в столовой.

Между прочим. Зон Мирекл Олимпия (для своих собачка Липочка) — лучшая подруга Гали. Они неразлучны, вместе ходят на работу, на выставки, на презентации, вместе спят, вместе завтракают, обедают и ужинают.

Если я иду к Гале поговорить, Шкет идет со мной, но в комнату не заходит, стоит в дверях и смотрит на Липочку. Липочка поднимает одно ушко с вопросом: «Кот, а ты здесь зачем?» Шкет зевает и отворачивается: «Не твое собачье дело!» Когда у нас с Галей беседа затягивается, Шкет начинает тихонечко мяукать: «Хватит общаться, пошли домой...» И мы уходим. Шкет чуть-чуть впереди, а я за ним. Зон Мирекл Олимпию Шкет признает членом нашей семьи, но предпочитает держаться от нее подальше.

А своего друга кота Афоню Шкет любит и уважает. Он знает, что Афоня спас ему жизнь. Было это так. Утром рано Афоня пришел к Гале в комнату, начал громко мяукать и повел ее на кухню. (Меня в то время в Москве не было, я на Волге снимал фильм «Фортуна».) Окно на кухне было открыто. Афоня запрыгнул на подоконник и снова начал мяукать. Галя подумала — вдруг Афоня сообщает, что Шкет выпал в окно. Выглянула. Шкета нет. А Афоня продолжает громко мяукать. Галя стала искать Шкета в квартире — нет нигде! Побежала на улицу. К двери парадного прикреплена записка: «Товарищи, у кого выпала из окна кошка, она лежит во дворе, на скамейке». Шкет был без сознания. Галя повезла его в ветеринарную клинику. Ему сделали укол и наложили гипс — лапка у него была сломана. Три месяца Шкет ходил на трех лапах.

Да, Шкет Афоню любит и уважает, но не всегда может справиться с собой. Когда Афоня запрыгивает ко мне на колени, и я начинаю его гладить, Шкет тут же спрыгивает со своего стула и, задрав вертикально хвост, виляя попой, уходит на кухню. А если, не дай Бог, увидит, что я погладил собачку Липочку, забирается под диван и сидит там до позднего вечера.

А был и такой случай. У Афони заболело ухо. Пришел Михаил Михайлович, наш доктор Айболит. Пациенту надо было сделать укол. Афоню держали Галя и Марина. И Липочка стояла тут же, наблюдала. А Шкет с обиженной мордой ходил вокруг, терпел, молчал. А когда и я подошел посмотреть, Шкет не выдержал, что этому старому коту уделяют столько внимания, пролез между ног и укусил Афоню за попу. Афоня возмущенно заорал:

— Мяу!

— Ревность, — сказал Михаил Михайлович. — Давайте котика успокоим.

И Михаил Михайлович Шкету тоже сделал укол. И мы все держали его. И Липочка наблюдала. А Афоня ходил вокруг, молчал. Шкет был очень доволен. Потом целый день прыгал с кресла на стол, со стола на диван, с дивана на дверь, с двери на шкаф. Шкет у нас кот спортивный, гимнаст.

Когда я писал книги «Безбилетный пассажир», «Тостуемый пьет до дна», немало эпизодов в них не вошли. Некоторые, потому что казались мне неинтересными, некоторые, потому что я сомневался в их достоверности, некоторые, потому что они про выпивку. Про выпивку в тех книгах и без них было достаточно написано, а в этой книге пока про выпивку ничего. Я думаю, можно вернуться во времени и кое-что рассказать.

В 1963 году приехали мы с Вадимом Юсовым в Ригу, поселились в гостинице «Интурист», показали в рижском Доме кинофильм «Я шагаю по Москве». Утром пошли в ресторан завтракать. Несмотря на то что вечером, как бы это сформулировать, засиделись у друзей, Вадим Иванович был как всегда идеально свеж, выглажен, при галстуке и выглядел как американский миллионер из голливудских фильмов тридцатых годов. В ресторане белоснежные скатерти, сверкающая посуда, и у нас полное впечатление, что мы за рубежом. Официант в униформе, с бабочкой, в красной жилетке подошел сразу. Вадим спросил:

— У вас творог есть?

— Да. (У официанта получалось — «та».)

— Можно со сметаной?

— Та.

— А взбитые сливки?

— Та.

— А клубника?

— Та.

— Можете сделать сливки с клубникой?

— Та.

— А пирожные есть?

— Та.

— Какие?

— «Эклер», «Наполеон», «Бизе».

— Давайте «Наполеон». Ну и какао. У меня все.

— Мне — порцию селедки, черный хлеб и сто граммов водки, — сказал я.

— Все?

— Все.

Официант записал в блокнот и пошел. Вадим окликнул его:

— Молодой человек, секундочку!

Официант оглянулся.

— Водки не сто, а двести, — сказал Вадим. Официант записал в блокнот и пошел.

— Секундочку, — остановил я его, — не двести, а триста. Запиши.

— Я запомнил, — сказал официант. — Это все? Подумайте.

— Все, — твердо сказал Вадим.

А дальше Вадим Иванович закусывал водку сливками с клубникой и творогом со сметаной.

В 74 году мы с Вадимом Юсовым в составе делегации с фильмом «Совсем пропащий» полетели в Белград на кинофестиваль «Фест». В самолете выяснилось, что у главы нашей делегации Владимира Евтихиановича Баскакова (зам. министра кинематографии) сегодня день рождения. И хотя сам именинник был непьющим, мы посчитали, что грех не открыть «Столичную» и не выпить за его здоровье. Что мы и сделали. Прилетели. Оформились в гостиницу, получили ключи. Мы с Вадимом оказались на одном этаже.

Когда поднялись в лифте на второй этаж, я протянул лифтеру доллар.

— Спасибо, не надо, сербы — русские братья, — сказал лифтер.

Вышли из лифта.

— Ну что, отдыхаем или?..

— Отдыхаем, — принял решение Вадим.

Мы попрощались и разошлись по своим номерам. Через пять минут стук в дверь — коридорный с тележкой. На тележке два чемодана.

— Который ваш?

— Коричневый, синий моего друга, он в 14-м номере.

— Я знаю, — он внес мой чемодан в номер, поставил посреди комнаты. — Приятно отдохнуть.

Я хотел дать ему на чай, но он не взял.

— Сербы и русские — братья. Меня зовут Федор.

— А меня Георгий.

— Если что надо — зовите, я через сутки работаю, — он вышел и закрыл за собой дверь.

Я начал распаковывать чемодан.

— Эх, не сообразил, надо было предложить ему выпить за знакомство, — подумал я.

Разложил вещи. Две бутылки «Столичной» и три баночки икры спрятал в холодильник. Принял душ. Вытираюсь. Стук в дверь. Открыл, передо мной Федор.

— Георгий, что ты трубку не поднимаешь?

— Я душ принимал. А что?

— Тебя Вадим зовет.

— Сейчас оденусь и приду.

— Пойдем так, здесь можно в халате.

Засунул ноги в тапочки, и мы с Федором пошли в 14-й номер.

В номере Вадима на столе стояла початая бутылка водки и банка маслин из мини-бара. За столом сидели сам Вадим и лифтер.

— Знакомься, — сказал Вадим, — это Горан, это Федор. Они партизанили во время войны.

И мы выпили за победу, за дружбу, за Югославию, за Россию, за Грузию, за Броз Тито. Допили третью бутылку, Вадим подарил гостям по баночке черной икры, и мы разошлись.

В три часа ночи телефонный звонок.

— Георгий, это я, Федор. Приходи в 14-й номер, все уже здесь.

— Поздно уже.

— Как брата прошу.

Оказалось, что Федор, чтобы не оставаться в долгу, съездил в свою деревню под Белградом и привез ракию (виноградный самогон) в плетеной бутылке, копченый окорок и деревенский хлеб. На сей раз в комнате Вадима, кроме коридорного Федора и лифтера Горана, за столом оказались швейцар, посыльный, сменный портье и вышибала из ресторана.

Ракия была вкусная, закуска аппетитная, тосты поэтические, компания дружная. А когда мы запели «...выходила на берег Катюша», в дверь кто-то постучал.

— Войдите, — крикнул Вадим.

В номер вошел высокий, полный господин.

— Вот вы где, — произнес он.

Наши гости разом вскочили, и Федор воскликнул:

— Вадим, Георгий, знакомьтесь, это Андриан, наш главный администратор.

— Очень приятно, — сказал Вадим, — прошу к столу! Мы тут с вашим коллективом пьем за дружбу между нашими странами. Поем общие песни...

— Это вся гостиница слышит. А у меня: дверь открыть некому, чемодан поднести некому, лифт вызвать некому, хулигана усмирить некому. Отель мертв!

Завтрак мы с Вадимом проспали, а за обедом Баскаков сказал, что дирекция фестиваля убедительно просит наше хлебосольное внимание перенести с работников отеля на гостей фестиваля.

Ошибку свою мы осознали и больше наших новых друзей от работы не отвлекали. А они оказывали нам особое внимание: первым подавали машину, первых обслуживали в ресторане, а когда после фестивального просмотра у лифта создавалась очередь, Горан открывал для нас грузовой лифт.

На следующий день после показа фильма «Совсем пропащий» Вадим улетел в Москву, на съемки. Вадима я проводил в аэропорт. Когда вернулся, на фестивальный просмотр опоздал. Пошел в бар. Там за столиком давала интервью Харри Андерссон. Вокруг были журналисты с камерами и микрофонами. Шведская актриса Харри Андерссон была звездой номер один на этом «Фесте». Я подошел к стойке. Там пил виски с содовой высокий блондин в блейзере. Я тоже заказал виски с содовой.

— Не пошли на фильм? — спросил блондин. — Я видел, ничего не потеряли, венгры сняли про англичан. Меня зовут Йорн Дорн, сценарист.

— Георгий Данелия, режиссер.

Выпили. Посидели. Я заказал еще виски, себе и Йорну (на сей раз деньги у меня были). Потом Йорн тоже заказал виски, себе и мне. Потом я — себе и ему...

Пресс-конференция закончилась, журналисты ушли, бар опустел. Харри Андерссон подошла к нам.

Я встал:

— Здравствуйте, Харри.

— Добрый вечер, — ответила Харри. И я понял, что она меня не узнала.

— Это Джордж, из Москвы, — сказал Йорн. Оказалось, что он муж Харри Андерссон.

— Я была в Москве, — сказала Харри.

— Я знаю.

— Как поживает Роман Кармен?

— Хорошо.

— Очень приятный человек.

— Да, легендарный. Он снимал войну в Испании.

Я не стал говорить, что у меня дома фотография, на которой Харри Андерссон, Роман Кармен, Настя Вертинская и я запечатлены в вестибюле Дома кино. Нас сфотографировали, когда Харри была в Москве с фильмом «Лето с Моникой» (фильм И. Бергмана, где Харри играла главную роль).

Харри заказала себе мартини, а нам с Йорном еще по виски. Выпили.

Пора было идти ужинать.

— Посчитайте мне за всех, — сказал я бармену.

— Не надо. Мы заплатим, — сказал Йорн.

— Я прошу!

— О’кей, тогда за ужин платим мы, — сказала Харри. Я согласился (ужин для гостей фестиваля был бесплатным и вино к ужину тоже). Мы сидели в центре зала, втроем за столиком, специально зарезервированным для главной звезды, пили красное вино. Народу было немного. Фестивальный просмотр еще не закончился.

— Вы на этом фестивале с фильмом? — спросили Харри.

— Да, вчера показывали.

— Русский фильм по Марку Твену? — спросил Йорн.

— Да.

— Мы не смогли пойти, были заняты, — сказала Харри.

— А почему вы обратились к американскому писателю? — спросил Йорн. — В России много своих великих классиков: А. Чехов, Л. Толстой, Ф. Достоевский.

— С детства люблю Марка Твена.

Первая книга, которую прочитала мне вслух мама, была «Приключения Тома Сойера».

— И все-таки я считаю, что лучше, когда про Америку снимают американцы, а про Россию — русские, — сказал Йорн.

— По вашей логике получается, что я должен снимать фильмы только по произведениям грузинских авторов, — сказал я.

— Вы грузин? — спросила Харри. — Да.

Харри сказала, что недавно видела один грузинский фильм, который ей очень понравился.

— Там гениальный актер играет старика.

— А как фамилия актера, не помните?

— Помню. Серго Закариадзе.

— А кто режиссер?

— Не знаю.

— Кажется, я знаю...

Я уже понял, что речь идет о фильме «Не горюй!», который прошел с успехом в скандинавских странах (фильм купили 89 стран).

— И кто? — поинтересовалась Харри.

— Догадайтесь.

— Вы?

— Я, — сказал я скромно.

— Действительно?!

— Действительно.

И она вдруг опустилась передо мной на колени, сложила ладошки, склонила голову и сказала:

— Благодарю.

Большой зал ресторана. У столика в центре звезда фестиваля номер один — на коленях перед советским режиссером. Зал замолк. Засверкали блицы фотокамер. Сенсация. Естественно, я ее поднял и сам рухнул перед ней на колени и воскликнул:

— Харри, что я могу для вас сделать? Приказывайте!

— Она любит русскую песню «Очи черные», — сказал Йорн Дорн.

— Спеть? — спросил я Харри.

— Да.

Я поднялся с колен, выпил бокал вина для храбрости и подошел к пожилому пианисту в белом смокинге, который тихо наигрывал на рояле. Перед роялем на стойке стоял микрофон, я снял его, постучал по нему. Микрофон работал.

Йорн встал и громко объявил:

— Внимание, внимание! Сейчас грузинский режиссер Джордж Данелия будет для нас петь!

— «Очи черные», ля минор, — сказал я пианисту. Пианист кивнул и заиграл. Я запел. (Сейчас, когда пишу, мне это стыдно вспоминать.) Когда закончил, все вяло поаплодировали. Я поблагодарил пианиста.

Пошел к столику, меня остановила знакомая журналистка Гордана Иванович и спросила:

— Георгий, тебя что, в Голливуд пригласили?

— Почему ты так решила?

— А зачем она на колени упала?

— Ей мой фильм понравился.

— Неправда! Ее вчера на просмотре не было. Она хочет у тебя сниматься.

— Никто меня никуда не приглашал. Ей понравился мой фильм «Не горюй!».

— А я не видела. Ладно, напишу твою версию. Читай завтра «Вестник», там и фото будет!

Когда вернулся, за нашим столиком сидел югославский режиссер Владко Милович.

— Вы прекрасно спели. Спасибо, — сказала Харри. — Вы знакомы?

— Да.

— Содруг Данелия, мы здесь спорим. Разве вы «Отец солдата» сняли? — спросил Владко по-русски.

— Нет. «Отец солдата» снял Резо Чхеидзе.

— А Харри почему-то убеждена, что это ваш фильм.

Как током стукнуло! Грузинский фильм с гениальным стариком в главной роли! Конечно же, это «Отец солдата»! Идиот! Кретин! Осел!

— Джордж, что он сказал? — спросила Харри. — Чем он тебя так огорчил?

— Харри, фильм, который вы смотрели, снимал не я, а другой режиссер, — сказал я. — Я перепутал, потому что и в моем фильме тоже играет Серго Закариадзе.

— Ничего страшного, я уверена, что и твой фильм хороший. Закариадзе — великий актер! — сказала Харри.

— Да, он там гениальный, — сказал Владко.

Дальше сидеть за столом мне было невмоготу. И под предлогом, что надо срочно позвонить в Москву, я попрощался и ушел. Подошел к Гордане Иванович и попросил ее не печатать заметку.

— Почему?

— Потом объясню, я тебя очень прошу.

— Ладно, напишу, что она просто в тебя влюбилась.

— Пиши что хочешь! Только не пиши, что ей понравился мой фильм. А лучше вообще ничего не пиши.

Когда я вошел в лифт, лифтер Горан спросил:

— Шестой?

— Шестой.

— Что так рано?

— Надоела эта суета сует.

Поехали.

— Георгий, ты долго здесь? — спросил Горан.

— Еще три дня.

— Жалко. Через неделю у меня отпуск. Взял бы тебя в горы, к отцу, ловить форель. Тишина, воздух, орлы парят.

Лифт остановился на моем этаже.

— Спокойной ночи.

Пошел по коридору. Из своего номера вышел польский актер Даниэль Ольбрыхский.

— Привет! Пошли со мной, — сказал он. — У меня лишнее приглашение на прием в американское посольство.

— Спасибо, Даниэль. Не то настроение...

— Пойдем, пойдем, выпьем по рюмочке. А то что я один?..

— А где Сюзанна?

— Отдыхает, у нас была встреча с соотечественниками.

Когда ехали в такси, Даниэль сказал, что прием устраивается в честь приезда американского режиссера Сэма Пекинпа.

— «Соломенные псы» видел?

— Видел.

Гостей встречали американский посол с супругой. Нас с Даниэлем представили.

— Я ваша поклонница, Даниэль, — сказала жена посла.

Даниэль Ольбрыхский в то время был самым известным на Западе актером из стран социалистического лагеря.

Вошли в зал. Народа было немного. В основном дипломаты и местная знать в вечерних туалетах.

— Вон Сэм! Пойдем, познакомлю, — сказал Даниэль.

Сэм Пекинпа, высокий, типичный голливудский красавец с усами, стоял окруженный поклонниками перед камерой и давал интервью. Мы подошли.

— Все, — сказал Сэм журналистам, — привет, Даниэль, — они пожали друг другу руки.

— Сэм, познакомься, это Гия Данелия, очень хороший советский режиссер, — сказал Даниэль.

— Гия, а это Сэм Пекинпа.

— Очень хороший американский режиссер, — улыбнулся Сэм.

Мы пожали друг другу руки. Подошел официант с напитками. Взяли скотч.

— Джия, ты действительно хороший режиссер? — спросил меня Сэм.

— Действительно, — сказал Даниэль.

— У меня предложение. Давай вместе снимем фильм. Разрушим железный занавес.

— О чем? — спросил я.

— Ну, скажем, американец полюбил русскую девушку.

— Сэм, а может быть, лучше русский парень полюбил американскую девушку? — спросил Даниэль.

— А этого русского будет играть Даниэль Ольбрыхский? — спросил Сэм.

— У двух таких режиссеров не откажусь. Гия, ты согласен? — сказал Даниэль мне по-русски. — Премию мира получим!..

— Даниэль, я кино больше не снимаю. Я устал, — сказал я.

— И что ты будешь делать? — спросил Даниэль.

— Поеду в горы, буду ловить форель.

— Что он говорит? — спросил Сэм.

— Сейчас... Гия, как форель по-английски? — спросил Даниэль меня.

— Не знаю, скажи просто — рыба.

Даниэль перевел.

К нам подошла еще одна съемочная группа. Включили приборы. Протянули Сэму микрофон:

— Пару слов для CNN.

— Все, хватит, сколько можно! — раздраженно сказал Сэм, — я больше не могу, я тоже устал!

Даниэль предложил поехать в гостиницу, к нему в номер, и там в спокойной обстановке выпить по рюмочке польской водки «Выборовой». Предложение было принято. Когда вышли из посольства на улицу, подъехало такси. И из него вышли высокая дама в вечернем туалете и полный мужчина в смокинге.

— Как, вы уже уходите? — воскликнула дама, увидев меня.

— Да.

— А кто здесь будет петь?

— Американский посол, — сказал Сэм.

Когда входили в номер Даниэля, из ванной выглянула его жена Сюзанна — она была в неглиже, — увидела нас и тут же спряталась.

— Извините, я думала, Даниэль один!

— Сюзанна, у нас Сэм Пекинпа и Гия Данелия.

— Очень приятно, — донеслось из ванной. Даниэль достал из шкафа бутылку «Выборовой» (там стояло еще пять), поставил на стол, взял из мини-бара два стакана и крикнул:

— Сюзанна, дай нам стакан.

Сюзанна приоткрыла дверь, протянула руку со стаканом. Даниэль взял его, разлил водку и произнес:

— Сэм, я очень рад, что ты у меня в гостях. Гия, давай выпьем за Сэма. Сэм — очень хороший парень и очень хороший режиссер.

— Знаю, он снял «Соломенные псы». Выпили.

— Сэм, а теперь давай выпьем за Гию. Гия тоже хороший парень и тоже хороший режиссер.

Выпили.

— Сюзанна, — крикнул Даниэль по-польски. — Сэм предлагает Гие вместе снять кино про американцев и русских. Я буду играть русского. Сюзанна, ты меня слышишь?

— Слышу, ты не пей больше.

— Гия, мне она не верит. Скажи ты!

— Даниэль, я этот фильм снимать не буду! — сказал я громко. — Я вообще кино больше не буду снимать. Я полечу в Грузию и там, в горах, буду ловить форель. И никто не скажет, что эту форель поймал не я...

— Что он говорит? — спросил Сэм.

— Сюзанна, как форель по-английски?

— Траут, — ответила из ванной Сюзанна. Даниэль перевел.

— Даниэль, спроси у Джии, он хочет, чтобы была атомная война?

— Я не хочу!.. — ответил я по-английски.

— Я тоже не хочу, — сказал Сэм. — Давай вместе снимем фильм, а развлекаться будем потом...

Даниэль перевел и добавил:

— Гия, послушай, он дело говорит.

— Я понял, — сказал я. — Это все суета сует, Даниэль. У меня другое предложение. Ты, Сэм, Сюзанна и я сегодня же летим в Грузию и там ловим форель. Тишина, воздух, орлы парят. Согласен?

— Согласен. А визы, а самолет? — спросил Даниэль.

— Попрошу посла, он не откажет, — сказал я.

— Что он говорит? — спросил Сэм. Даниэль перевел.

— Это реально?

— Гия у себя очень популярен, — сказал Даниэль.

— И все-таки, Джия, сначала снимем фильм, а потом будем ловить рыбу, охотиться, путешествовать...

Даниэль разлил водку по стаканам и сказал:

— Гия, давай выпьем за Сэма.

Когда Даниэль в пятый раз выпил за Сэма, а Сэм в пятый раз предложил вместе снять кино, а я в пятый раз сказал, что надо лететь ловить форель, Сэм вдруг сказал:

— Джия, ты меня убедил! Даниэль, пошли к русскому послу просить самолет!

— Мистер Пекинпа, у Даниэля после обеда пресс-конференция, — крикнула Сюзанна из ванной. — Вы с Гией улетайте сейчас, а мы с Даниэлем завтра прилетим! Самолет нам польский посол даст.

Когда спускались в лифте, я спросил лифтера Горана:

— Советское посольство на какой улице?

— Георгий, зачем тебе в посольство? Там все спят. И ты иди, ложись. Ты же спать хотел!

И до меня дошло: «Глубокая ночь, сейчас притащу в посольство пьяного американца и скажу, чтобы дали самолет... В лучшем случае в Кащенко отправят. Надо давать задний ход».

Лифт остановился. Вышли в холл.

— Сэм, подожди, я вспомнил! Нашего посла нет в Белграде, он на Кубе. Завтра прилетает. Завтра к нему пойдем.

— Джия, знаешь, что я скажу? Ваш посол нам не нужен! Мы к нашему пойдем! Бой, — обратился он к портье. — Соедини меня с американским посольством.

— Сейчас, — сказал портье и начал листать толстую телефонную книгу.

Сэм устало опустился в кожаное кресло. Я сел в кресло рядом.

— Если даже русские послы дают своим режиссерам самолеты, то американские тем более должны! — Сэм закинул голову и закрыл глаза. — Я не менее популярен, чем Джия!

Я тоже закрыл глаза. Поплыли какие-то круги, и я понял, насколько пьян.

— Мистер, здесь посольство на проводе! Мистер!.. — звал портье.

Я посмотрел на Сэма. Он спал.

— Он заснул, повесь трубку, — сказал я. — Надо его в номер отвести.

— А он из какого номера?

— Я не знаю, это ты должен знать.

— Как его фамилия?

— Сэм Пекинпа. Всемирно известный режиссер.

— Здесь все всемирно известные. Сейчас посмотрим.

Портье стал листать книгу регистрации гостей.

Тут в гостиницу ввалилась компания подвыпивших шумных американцев:

— Смотрите, Сэм! Сэм Пекинпа! — восторженно загалдели они.

— Хэлло, Сэм! Как жизнь?

Сэм встал и закричал:

— Хеллоу бойз!

Американцы окружили его, начали фотографироваться с ним. А я воспользовался суматохой и слинял.

Утром проснулся. Настроение паршивое. Вспомнил все, что было вчера. Харри, Сэм... Надо улетать!.. Позвонил в представительство «Аэрофлота» в Белграде, узнать, можно ли поменять билет на сегодня.

— Можно, — сказали там, — только поторопитесь.

Зашел в номер к Баскакову, сообщил, что улетаю.

— Зачем? Говорят, пока мы кино смотрим, перед тобой звезды на колени падают. Такой успех!

— Эх, не напоминайте, — я рассказал о позорной путанице.

— Поэтому улетаешь?

— Если честно, то — да.

— Напрасно!

— Я уже решил.

— Ладно. Больше никому не говори про то, что она не твой фильм смотрела. И я никому не скажу. Пусть думают, что Харри Андерссон — твоя яростная поклонница.

Собрал вещи, спустился вниз, купил букет цветов, попросил портье доставить цветы с моей визиткой Харри Андерссон в номер. Спросил про Сэма.

— Он здесь. Американцы сняли ему апартаменты.

На такси отправился в представительство Аэрофлота, поменял билет, на том же такси приехал в аэропорт. Прошел регистрацию, сдал вещи, пошел в кафе. Сижу, курю, пью кофе, думаю: «Как индюк хвост распустил и фальшиво блеял на радость публике. Жалкий хвастун!» Тут слышу, среди прочих объявлений на югославском, английском, французском, объявляют по-русски:

— Пассажир Данелия, вас просят подойти к стойке номер пять Аэрофлота, повторяю...

Я подошел к стойке номер пять, там стояла беленькая, голубоглазая девушка в униформе Аэрофлота.

— Я Данелия, меня вызывали.

— Вам телефонограмма, — девушка взяла со стойки листок бумаги и передала мне. Там было написано: «Содруг Данелия, не горюй! Только что выяснилось — Харри Андерссон смотрела твой фильм «Не горюй!». Владимир Баскаков».

Эх, зря я попросил Гордану Иванович не печатать заметку!

Когда Баскаков вернулся в Москву, он рассказал, что в тот день, когда я улетел, во время обеда к их столику подошел Владко Милович и сказал, что ему нужен содруг Данелия. Ему ответили, что содруг Данелия срочно улетел в Москву.

— Передайте ему, чтобы он не расстраивался. Харри Андерссон смотрела его фильм.

— А как вы это выяснили? — спросил Баскаков.

Владко рассказал. Когда я ушел, Харри спросила его:

— Джордж сказал, что и у него в фильме снимался Серго Закариадзе. Что это за фильм, ты видел?

— Нет.

— Хорошо бы выяснить.

И Владко выяснил. Болгарский кинокритик Борис Дмитров объяснил ему: если в фильме, который Харри смотрела, погибает сын старика — это «Отец солдата», а если умирает сам старик — это «Не горюй!».

Харри смотрела фильм, где умирает сам старик.

Баскаков посетовал:

— Жаль, что Данелия это не слышит, он такой мрачный улетел.

Тогда корреспондент газеты «Правда» в Югославии Тимур Гайдар (в этот день он обедал с нашими) сказал, что это можно исправить. Он связался с представительством Аэрофлота в Белграде. Аэрофлот связался со своими в аэропорту. А те вызвали меня к стойке номер пять.

Между прочим. Дал себе слово не хвастаться — не удержался. Простите!

А этот фрагмент не вошел в книгу «Тостуемый пьет до дна», потому что не все, о чем в нем рассказано, я считал достоверным. А сейчас, когда я стал старше и много смотрю телевизор, понимаю, что это не имеет никакого значения.

В 1976 году американцы отобрали «Афоню» для показа на кинофоруме в Лос-Анджелесе, и я должен был полететь туда на три дня. Перед вылетом меня вызвал директор «Мосфильма» Николай Трофимович Сизов и сказал, что фильм Акиры Куросавы «Дерсу Узала» номинирован на «Оскар» за лучший иностранный фильм.

— Пяти номинантам вручают по доске, на которой нарисован голый лысый мужик, — объяснил он и поручил мне эту доску привезти.

В Америку я полетел вместе с кинокритиком Ростиславом Николаевичем Юреневым. В аэропорту Лос-Анджелеса нас встретил сотрудник советского консульства Александр Евгеньевич Сидоров (фамилия и имя условные). Он специально приехал на своей машине из Сан-Франциско (консульство находится там), чтобы встретить нас. По дороге Сидоров сообщил, что жить мы будем в разных гостиницах. Я — в отеле для номинантов на «Оскар», а Юренев в гостинице, которую забронировали организаторы форума, пригласившие фильм «Афоня». Завтра днем будет вручение номинации, а вечером просмотр «Афони» в большом кинотеатре. Сначала приехали в мою гостиницу. Все втроем поднялись в номер. Сидоров взял толстое меню в кожаном переплете (для меня как номинанта в этом отеле все было бесплатно) и заказал по телефону ужин на троих. Сказал, что пока принесут, они с Юреневым съездят в его гостиницу, оформятся и вернутся, и они уехали. А я решил позвонить в Москву. Телефон был кнопочный (в Москве таких еще не было), и я методом «тыка» вышел в город, дозвонился маме и сообщил, что долетел благополучно. Разложил вещи, принял душ. Включил телевизор. Там на экране какой-то афроамериканец в красной кепке и в темных зеркальных очках вылавливал на улицах белых прохожих и нещадно лупил их бейсбольной битой.

Официант в белом кителе с золотыми пуговицами привез на тележке ужин. Накрыл стол на три персоны — постелил скатерть, приборы, тарелки, бокалы и выжидающе посмотрел на меня. Я человек опытный, достал из кармана пальто «мерзавчик» (маленькая бутылочка водки, 125 граммов) и вручил ему. Официант ушел довольный. Чтобы сэкономить валюту, я покупал в Москве «мерзавчики» и раздавал их вместо чаевых. В этой гостинице я уже вручил такие «мерзавчики» портье и лифтеру. Открыл крышки, там были лангусты и еще что-то красивое и аппетитное. Есть не стал, жду.

Афроамериканец в телевизоре теперь лупил китайцев. Переключил программу. Какой-то человек с бородкой, как я понял — бывший наш, на чем свет стоит поносил американского президента Джимми Картера за то, что он вместо того, чтобы плюнуть в рожу Леониду Брежневу, этому тирану, который всех приличных людей посадил в психушку, обнимает его и целуется взасос. Потом заговорил о свободе слова и правах человека в Советах. «Наш бывший» говорил по-английски очень плохо, и поэтому я понимал его очень хорошо. Во многом я с ним был согласен, но слушать его не хотелось... Переключил программу.

Прошло больше двух часов. Начал волноваться, куда они делись? Что-то случилось, иначе они обязательно мне позвонили бы. Название гостиницы, куда Сидоров повез Юренева, я не знал. Был у меня телефон консульства в Сан-Франциско, его на всякий случай мне дали в Госкино, но звонить туда было поздно — ночь. Лег, заснуть не смог. Еле дождался утра.

В девять позвонил в консульство, объяснил, кто я, зачем приехал, и сказал, что со вчерашнего вечера жду Сидорова и Юренева, они обещали прийти, но исчезли. И я волнуюсь, не случилось ли чего? Мне сказали, что таких сведений к ним не поступало. Тогда я спросил, в каком отеле товарищ Сидоров остановился и как ему позвонить? Мне ответили, что такую информацию по телефону они не дают.

— Извините, еще один вопрос. Где будет просмотр фильма «Афоня» в Лос-Анджелесе?

— Я слышала, что такой показ будет, но где, не знаю. Этим просмотром занимается Александр Евгеньевич, — и девушка повесила трубку.

...Пошел искать штаб «Оскара». Возможно, там знают, как связаться с форумом, который пригласил фильм «Афоня». Спустился в вестибюль — тишина, ни суеты, ни людей с табличками, как это обычно бывает на фестивалях. Подошел к портье, спросил, где найти представителя «Оскара». Он куда-то позвонил и сказал, что там сейчас никого нет, а когда они появятся, он меня соединит.

Вернулся в номер. Еду увезли, а на столе лежала свежая газета. На первой полосе портрет, под ним большим шрифтом написано: «Soviet consul in San Francisco Russian James Bond» (советский консул в Сан-Франциско — русский Джеймс Бонд). «Зачем мне эту газету на стол положили портретом вверх? Случайно? Вряд ли!»

Я снова позвонил в консульство в Сан-Франциско. Ответил тот же женский голос.

— Извините, это опять режиссер Данелия вас беспокоит. Вот здесь мне газету принесли, в ней статья о нашем консуле. Здесь написано...

— Я читала эту статью, — перебила меня девушка. — У вас какой вопрос?

— Я хотел бы знать, отсутствие товарища Сидорова каким-то образом связано с этой статьей?

— Товарищ, я же вам сказала, что не знаю, где в данный момент находится товарищ Сидоров, — и она повесила трубку.

Что делать? Надо выяснить, где «Афоню» будут показывать. Организаторы должны знать, где остановился Юренев. Позвонил Яше Бронштейну, бывшему моему ученику. Подошла его жена. Сказала, что Яши нет, где показывают «Афоню», она не знает, и дала мне телефон Марика Розалова, режиссера с ЦСДФ:

— Этот зануда всегда в курсе всего.

Позвонил. Марик был дома. В каком кинотеатре будет показ «Афони», он знал. А кто устраивает просмотр, нет. Я попросил его выяснить, кто устроители просмотра и как с ними связаться. Марик обещал узнать и спросил:

— Георгий Николаевич, можно я к вам подъеду на пять минут?

— Можно, — и я назвал гостиницу и номер. Через сорок минут Марик был у меня, в длинных нелепых шортах, в цветастой гавайской рубашке. Он достал из кармана шариковую ручку.

— Это вам, сувенир, — на ручке красавица в купальнике то раздевалась, то одевалась.

Марик сказал, что он выяснил, кто устроители, и дал мне номер телефона.

— Давай позвоним, надо выяснить, в какой гостинице остановился Юренев и что с ним?

Марик набрал номер, никто не ответил.

— А как еще можно выяснить, где Юренев? — спросил я. — Давай позвоним в полицию, может, он в аварию попал?

— Давайте.

Марик набрал номер экстренной службы и спросил, нет ли у них сведений о Ростиславе Юреневе?

— И Александре Сидорове, — подсказал я.

— И Александре Сидорове, — сказал Марик в трубку. — Спасибо. Жду. — Марик повернулся ко мне. — Сидоров какой? Александр Евгеньевич, из консульства?

— Да.

— Вы это читали? — Марик показал на газету с портретом на столе. В трубку. — Спасибо. Я понял, — сказал Марик и повесил трубку: — Незачем было в полицию звонить, Георгий Николаевич! Консула наверняка уже выслали! А заодно с ним и вашего Сидорова!

— А Юренева?

— А Юренева, скорей всего, арестовали, у него ведь нет дипломатической неприкосновенности.

— А при чем здесь Юренев?

— Как при чем? Вы думаете, они не догадываются, почему так часто за границу посылают?

— Ростислав Николаевич наш ведущий кинокритик. Меня тоже часто посылают...

— А вот вам, Георгий Николаевич, я бы посоветовал сегодня же улететь в Москву.

— Сегодня вечером я должен быть на просмотре «Афони».

— Не мое дело, конечно. Но я бы на вашем месте, Георгий Николаевич, не светился. Зачем рисковать? Вы не думайте, что тут райские кущи. Они тоже сажают, и весьма успешно. Налог вовремя не заплатил, пять лет в тюрьме с тобой будут афроамериканцы тесно дружить. Тут это норма. Я сына боюсь в школу отпускать, здесь и учителя почти все педики!

— А вы не преувеличиваете?

— Нет, к сожалению, все именно так. У меня к вам просьба, Георгий Николаевич.

— Я вас слушаю.

— Не здесь. — И Марик жестом позвал меня. Мы зашли в ванную, он закрыл дверь и пустил на полную мощь воду. — Микрофоны, — тихо объяснил он.

И поведал, что они с женой хотят вернуться в Союз. У него работы нет, жена — кандидат наук, работает нянечкой в больнице, горшки выносит. Они подали в наше посольство заявление. И он просит, чтобы я поговорил с Ермашом (министр кинематографии), если будет запрос из посольства, чтобы ему дали положительную характеристику.

— Только, Георгий Николаевич, очень прошу, никому из наших об этом ни слова, донесут, и жену с работы выгонят.

— Не скажу, — пообещал я.

Вернулись в комнату. Марик еще раз набрал устроителей — ответа не было.

— Ну ладно, Георгий Николаевич, я пойду, мне ребенка надо из школы забрать, — сказал Марик. — Если что — звоните. Дядя моей жены адвокат, по-русски говорит. — И Марик ушел.

Что делать? В Москву звонить? Разница с Москвой одиннадцать часов, там сейчас уже вечер. Позвонил Сизову домой, рассказал о статье в газете и о том, что Сидоров и Юренев исчезли.

— Может, они в аварию попали, ты в полицию звонил?

— Звонил, нет никаких сведений.

— В наше консульство в Сан-Франциско обратись. Телефон у тебя есть?

— Звонил я туда! Бесполезно! Николай Трофимыч, мне тут знающие люди говорят, что консула и Сидорова выслали, а Юренева, скорее всего, арестовали.

— Кто эти знающие люди?

— Наши, бывшие. Говорят, арестуют и меня...

— Нашел, кого слушать! Ты доску получил?

— Нет.

— Доску надо обязательно получить. И не паникуй. Разберемся. — И Сизов повесил трубку.

Походил по комнате, посмотрел в окно. Там Америка, жевательная резинка, где-то доски с голыми мужиками выдают... «Эх, надо было у Марика про номинацию спросить, хотя хрен с ней, с доской, сами меня найдут». Сел в кресло, стал читать статью, поискал. Сидорова в статье не упоминали. Взял карманный словарь и начал переводить, что-то было про железный занавес, узников совести, психушки. На «отсутствии в Советах свободы слова» я заснул. И приснилось мне, что я бегу с доской, на которой нарисован голый лысый мужик, а за мной, как за Евгением в «Медном всаднике», «с тяжелым топотом» гонится тот самый голый мужик — бронзовый «Оскар», только в темных зеркальных очках и с колуном. Я упал. Он выхватил у меня доску со своим изображением, поставил ее и начал остервенело рубить.

Проснулся от грохота. Стучали в дверь. Открыл. Там стоял Сидоров.

— Фу! Наконец-то! А где Ростислав Николаевич?!

— На вручении номинации. — Сидоров вошел в номер, огляделся. — Георгий Николаевич, вы почему к телефону не подходите?!

— Никто не звонил! Ни вчера, ни сегодня! Я уже черт-те что думал!

— Об этом я, кажется, догадываюсь. Мы звонили, и не раз! Там банкет был, хотели вас позвать. Трубку не берете — решили, выпили рюмочку, другую, третью и заснули.

— Я не пил, даже не ел! Вас ждал!

— Вы телефонным аппаратом пользовались?

— Пользовался.

— Эту кнопку нажимали?

— Я все нажимал.

— Георгий Николаевич, вы звонок отключили. Я вас прошу, больше эту кнопку не трогайте. И еще, почему вы решили, что вас хотят арестовать? Какие на то основания?

Я рассказал о статье и о разговоре со знающим человеком.

— И все?!

— Все.

Он сказал, что такие статьи по три раза в месяц печатают.

— В Москву вы кому звонили, Георгий Николаевич? — тихо спросил он.

— Сизову, директору «Мосфильма».

— Энергичный, видно, товарищ. Всех на уши поставил. — Он подошел к телефону, набрал номер и доложил:

— Звоню из номера Данелии, он чувствует себя хорошо, всем передает привет. — И Сидоров положил трубку. Тут же зазвонил телефон. Портье сообщил, что ко мне пришли гости. Через какое-то время в номер вошли Ростислав Николаевич Юренев и классик американского кино, кинорежиссер Рубен Мамулян. Юренев держал в руках ту самую доску с голым лысым мужиком, которую мне поручили привезти. А Рубен вручил мне билеты на церемонию «Оскара» и приглашение на прием. «Оскар» получил, на приеме был.

Между прочим. Ручку с американской красавицей, которую мне подарил Марик, я уступил инспектору ГАИ в Москве, когда пересек сплошную линию.

Волна, которую после моего звонка поднял Сизов, не прошла бесследно. Механизм сработал, и через какое-то время наши выдворили двух сотрудников американского консульства в Ленинграде. В ответ американцы выдворили консула в Сан-Франциско, а вдобавок и его помощника Сидорова! В ответ наши выдворили американского консула, советника посла и значительно увеличили поставку оружия в африканские страны. В ответ американцы послали авианосец в Босфор, удвоили количество военных баз в Исландии, Норвегии и Дании и не впустили на гастроли в Америку советскую прима-балерину. В ответ наши посадили двух диссидентов, привели в готовность стратегические ракеты и намекнули: «Нажмем на кнопочку!» Страшно подумать, чем это могло кончиться, если бы не случилась срочная встреча в верхах. Генеральный секретарь Леонид Брежнев и американский президент Джимми Картер встретились в Вене, подписали договор ОСВ-2[8] и о чем-то побеседовали, после чего началось заметное потепление. Американцы разрешили вернуться в Сан-Франциско консулу и Сидорову и выдали въездную визу прима-балерине. Наши разрешили вернуться всем, кого выслали, и выпустили на волю диссидентов (временно). Долго гадали журналисты, о чем же беседовали на той встрече генеральный секретарь и американский президент. Как и в чем пришли они к консенсусу? Много было предположений, но точно никто не знал и не знает до сих пор. А я знаю. Один хорошо информированный источник, который по должности был допущен к стенограмме этого разговора, пересказал ее мне. Он был мой должник, в свое время в Ростове я вызволил его из вытрезвителя, но взял с меня слово, что я обнародую этот текст не раньше чем через двадцать пять лет. Прошло тридцать восемь. Читайте.

Картер поверил, и они ударили по рукам.

За подлинность этого текста я не отвечаю, сам его не читал. Одно могу сказать точно: из очереди на машину «Волга» меня не вычеркнули и за досками в Америку больше не посылали.

Под желтым, с двумя солнцами небом ослепительно сверкает белый песок. По бесконечной белой пустыне идет существо в коротких штанишках на лямках — Фитюлька. Вместо носа — хоботок. Уши — большие, прозрачные, глаза — круглые, золотистые. За спиной — свернутый гамак. Увидев что-то, зачерпнул песок ладошкой. Рассмотрел, подул... на ладошке остался камушек. Фитюлька выбросил камушек, пошел дальше. Снова зачерпнул песок и подул — ракушка. Спрятал ракушку в карман штанишек. Подумал. Посмотрел на одно солнце, на другое.

Снял гамак, аккуратно расстелил его на песке. Лег на спину, положил руки за голову, закинул ногу на ногу. И запел тоненьким голосом: «Мама, мама, что я буду делать? Мама, мама, как я буду жить?»

Так начинался сценарий фильма «Кин-дза-дза!», который мы с Резо Габриадзе написали в 1982 году. В художественном фильме «Кин-дза-дза!» Фитюльки нет. А в анимационном фильме «Ку! Кин-дза-дза» Фитюлька есть.

«Ку! Кин-дза-дза» — мой последний фильм. О том, как с 2005 по 2012-й мы создавали этот фильм, сколько и что нарисовали, какие замечательные люди со мной работали и мне помогали, я расскажу в четвертой книге.

Между прочим. Думаю, что фильм «Ку! Кин-дза-дза» — это лучшее, что я снял за последние двадцать пять лет.

Меня иногда спрашивают:

— Неужели в жизни вы не встречали сволочей? Почему о них не пишете в своих книгах?

Встречал сволочей и предателей. И немало. Но все они крепко-накрепко заперты в мусорном ящике моей памяти. И вход им в мои воспоминания строго запрещен.

Между прочим. Хотелось бы, когда я окажусь Там, чтобы кто-нибудь, прочитав эти книги, сказал:

— Кот ушел, а улыбка осталась.