Красный всадник (Уот Тайлер)

— ИЛИ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ЖИТЬ СПОКОЙНО! — ХОЧУ И ПОЭТОМУ НЕ МОГУ СЕБЕ ЭТОГО ПОЗВОЛИТЬ

ткинулся тяжелый полог, в палатку вошли двое. Сразу же запахло конской сбруей и придорожной травой. Один из вошедших снял промокший до нитки темный плащ. Другой сбросил перчатки и снял с плеча арбалет.

— Добрый день! Ну и охрана у вас! Ни за что не хотела пропускать. Ей пароля мало. А ведь мы проскакали без передышки добрый десяток миль. — Говорящий подтолкнул вперед своего спутника, высокого рыжего крестьянина. — Это кузнец Эндрью из Стенфорда. Он здесь по поручению Томаса Бекера.

Уот Тайлер внимательно оглядел кузнеца с головы до ног.

— Здравствуй, Джек Строу. Здравствуй, кузнец Эндрью. Здравствуйте и проходите. Продолжим наш совет. Однако опаздывать нельзя. Дорог каждый час.

— Я не мог приехать раньше, Тайлер. В наш эссекский лагерь постоянно прибывают посланцы других графств. По примерным подсчетам, уже собралось тысяч тридцать. Когда мы садились на коней, прибыл еще один восставший отряд. Эти ребята сожгли налоговые списки архиепископа Сэдбери.

Сидящий по левую руку от Уота монах в коричневой мантии поднял выстриженную посредине крупную голову и с интересом взглянул на говорившего.

— Сэдбери? Когда-то архиепископ Сэдбери утверждал, что чернь ни на что не способна и что мы, странствующие монахи, напрасно будоражим ей умы греховными проповедями о всеобщем равенстве и братстве. Двадцать лет назад за эти проповеди меня наказали — отлучили от церкви и прокляли. Но проклятиями и отлучениями меня не сломить.

Все с почтением слушали монаха. Он спокойно продолжал:

— Я провозглашал тогда и сейчас говорю: придет время — и не будет ни бедных, ни богатых, ни господ, ни рабов. И люди станут другими — исчезнут пороки, забудутся гордость, жадность, ложь. Кто трудится, получит много земли. Все монастырские угодья перейдут во владение народа. И будет один епископ. Отпадет сама собой церковная десятина. Это я говорил людям везде — на рынках, на постоялых дворах, на погостах. И люди слушали меня. Архиепископ узнал о моих проповедях, и меня опять отлучили от церкви, объявив раскольником. А в апреле этого года пригрозили третьим отлучением. Потом с помощью Королевского совета меня посадили в тюрьму. Я тогда сказал: придут люди — двадцать тысяч друзей из великого сообщества — и освободят Джона Болла. Епископ расхохотался мне в лицо. А ведь вчера произошло именно так, как я говорил. Мои слова сбылись.

Джон Болл замолчал. Чуть дрожало пламя трех свечей в чугунном подсвечнике, стоящем на ящике. На пологой стене палатки покачивалась тень головы монаха с прямым носом и большим, выдающимся вперед подбородком. Порывы ветра то и дело вторгались в ровный стук дождевых капель.

— Ты просчитался, Джон Болл, — сказал Тайлер. — У тебя уже пятьдесят тысяч друзей. И прибывают новые.

— Особенно после того, как Тайлер распорядился в Мейдстоуне продать крестьянам по дешевке захваченное в поместье герцога зерно, — сказал Роберт Кейв.

— Да, я приказал продать зерно. Так было все пять дней с тех пор, как меня выбрали вождем. Так будет и впредь. Мы распределим поровну богатства. А имя Сэдбери надлежит внести в список приговоренных к казни. Скоро мы доберемся до всех этих господ — и до Сэдбери, и до Хелза, и до Лега.

— Жаль, мы не нашли архиепископа в Кентерберийском соборе, — сказал Алан Тредер. — Спрятался, дьявол.

— Расскажи-ка, Тредер, членам совета, как мы показали жителям Кентербери, что им следует отныне делать, — предложил Тайлер.

— О-о! Нас встретили в Кентербери, как почетных гостей. Мы дошли до дворца Сэдбери, чтобы повидать святого отца, и канцлера и потребовать отчет о доходах Англии. А заодно побеседовать и о тех денежках, которые он прикарманил со времени коронации Ричарда Второго. Но епископа и след простыл. Зато мы наткнулись в погребах на бочки с вином…

— И что же вы сделали с этими бочками? — спросил Тайлер.

— Вылили все вино на землю. Чтобы никому не досталось. Потом отправились в собор святого Фомы. Там шла обедня. Сначала мы тоже преклонили колени, а потом как крикнем: «Архиепископ — изменник!» Монахи перепугались, закрестились, служба прервалась. Послали за мэром, бейлифом и старейшинами. Они явились на площадь, а там собрался народ и наших четыре тысячи. Посредине горела куча списков, кресел и ковров из архиепископского дворца. Нам ведь не жаль того, что так дешево досталось и самому канцлеру. Тут подъехал на коне Тайлер и объявил громогласно нашу волю: найти Сэдбери и казнить как изменника. А если он в Лондоне — прогнать его оттуда, хватит обманывать нашего короля. Долой обманщика канцлера! Народ хочет видеть архиепископом Джона Болла. Так ты говорил, Уот?

Тайлер кивнул.

— Мэр, бейлифы и старейшины согласились с нашими требованиями. Они приняли клятву верности королю Ричарду и его общинам. Пока сеньоры тряслись от страха и раздумывали, давать ли клятву, горожане стали громить дома прокуроров и адвокатов королевского суда. Полтысячи вооруженных кентерберийцев влились в наши ряды.

— Кентербери — первый город, который целиком перешел на нашу сторону, — сказал Уот. — Теперь нас ждут другие города, новые люди, не знавшие свободы. Нас ждет Лондон. Впустите посланца лондонских купцов.

Приехавший из Лондона купец, по имени Томас Фарингдон, терпеливо, под дождем ожидавший своей очереди, вошел в палатку, откашлялся и сказал, обращаясь к Тайлеру:

— Лондон приветствует и ждет вас!

Тайлер сидел, опершись согнутой рукой на ящик, искоса смотрел на купца. Тот, помедлив, продолжал:

— Мне совершенно точно известно: горожане рады встретить крестьян. Вчера мэр Уолворт запер все городские ворота, поднял мост и везде расставил стражу. Но один мой близкий друг командует охраной этого моста, а другой близкий друг охраняет городские ворота. Эти люди нам помогут. Они сделают все, чтобы путь был открыт. Город ждет вас.

— Чем ты можешь подтвердить то, что сказал, Томас Фарингдон? — спросил Тайлер.

— Я и мои собратья слишком долго и много страдали от политики Джона Гонта и Симона Сэдбери. А кроме того, вот смотрите, — с этими словами Фарингдон скинул с себя плащ. Вокруг его тела была обернута шелковая блестящая материя.

— Что это?

— Это королевское знамя.

Фарингдон размотал ткань, раскинул ее на краю ящика. И все увидели на полотнище львиную голову.

— Откуда у тебя знамя, Фарингдон? — спросил Уот.

— Мне дали его в знак верности наши олдермены. Но здесь только половина знамени. Другая — в Лондоне. Разве это не доказательство?

Керкби взглянул на Тайлера.

— Значит, купцы с нами?

— Они сделают все, чтобы помочь вам, — повторил Фарингдон. — Даже обещают снабдить продовольствием. А может быть, и оружием. Скажу по секрету: кое-кто уже пытался тайно вести переговоры с французскими и кастильскими оружейниками. Ремесленники тоже поддержат вас.

— Я верю тебе и твоим друзьям, Томас Фарингдон, — сказал Уот. — Передай им: скоро мы будем в Лондоне. А теперь можешь покинуть нас.

Купец кивнул головой, накинул плащ и вышел из палатки.

— Да, видно, не только крестьянам насолили придворные сеньоры. Они заслужили наказание, — сказал Абель Кер.

— Если король не понимает этого, мы все сделаем без него — собственными руками, — сказал Джек Строу. — Казним всех, кто поддерживает беспорядок в стране, всех сеньоров, монахов… кроме нищенствующих, конечно.

Джон Болл усмехнулся.

— Я много думал над тем, как быть с королем, — продолжал Джек Строу. — Нужен ли он?..

— Королю верит народ, — сказал Тайлер.

— А ты, Уот Тайлер, веришь?

Тайлер серьезно взглянул на Строу и ответил:

— Я верю в нашу правоту, Джек.

— У меня есть подробный план, Тайлер… Свой. Вот послушай… И не сердись на меня. Да, я тоже иду со всеми в Лондон. Да, я тоже против зла и несправедливости. Но я не верю королю и его приближенным.

Строу наклонился вперед и вполголоса, горячо заговорил:

— Мы придем в Лондон и захватим там короля. Потом повезем его по Англии. Будем показывать народу и говорить: «Это его величество во главе восстания!»; «Это его величество хочет освободить английский народ от изменников-феодалов». Вот увидите, вся Англия поднимется. Тогда уже ничто не остановит людского гнева. И этот гнев сокрушит зло на земле. После мы уберем короля, отменим все законы и издадим новые — справедливые. А страну разделим на королевства и в каждом выберем своего властителя — того, на кого укажет народ.

— Это хорошо, Джек, что ты подумал не только о том, как разрушать старое, но и о том, как создавать новое, — сказал Уот Тайлер.

— Но, создавая новое, действовать нужно осторожно, не горячась, — сказал Джон Болл. — Добрый хозяин вырывает плевелы[39] на собственной ниве так, чтобы не попортить пшеницы.

— Нам нужно как можно скорее овладеть Лондоном, — сказал Тайлер. — Это сейчас самая важная задача. У нас ведь не настоящая армия, у нас нет провианта, недостаточно оружия. Крестьяне не получают жалованья. К тому же, они бросили свои поля. Надо действовать быстро и решительно.

Из-за полога палатки появилась голова Боба Мока.

— Посол от короля! — крикнул он.

— Опять? — удивился Керкби. — Или король не понял, зачем мы здесь?

— Может быть, наоборот, понял и хочет объявить об этом? — сказала Иоанна.

— Пусть войдет посол от короля, — сказал Тайлер. — Мы его выслушаем.

Нагнувшись, в палатку вошел вельможа в черной мантии до пола, с золотыми пуговицами вдоль разреза. Он снял фетровую шляпу с обвисшими мокрыми полями и оглядел сидящих на бочонках и ящиках людей. Затем, медленно выговаривая каждое слово, произнес:

— Здравствуйте, господа! Я должен обратиться к тому, кто сегодня здесь назвал себя Уотом Тайлером в разговоре с первым послом его величества.

— Я Уот Тайлер. Кто вы?

Посол сказал, кашлянув:

— Меня направил к вам король английский Ричард Второй. Вот письмо его величества.

Уот взял бумагу, пробежал глазами, передал Джеку.

— В меня розгами вбивали латынь, но по-французски я ни слова, черт побери! — заявил Строу.

— Я могу сообщить вам то, что его королевское величество изволили изложить в своем послании, — торжественно изрек посол. — Король пишет вам: из уважения к нему перестаньте делать то, что делаете. Это он просил передать и устно.

— Мы не делаем ничего во вред королевству. Мы не хотим мириться с тем, что страна дурно управляется. От этого страдает и честь королевства и простой народ. Мы оружием очистим страну от изменников и негодяев, которые окружают короля. Возможно, государь и не виноват в том, что в стране создалось тяжелое положение. Во всем виноваты придворные его величества: дядья-опекуны, лорды и священнослужители. — Уот положил руку на торчащий за поясом кожаный футляр кинжала.

Брови посла выгнулись.

— В свою очередь, король просил передать, что согласно вашему желанию мог бы поговорить с вами, исправить то, что было допущено худого.

— Вот это другое дело! Поговорить с его величеством мы тоже желаем. А за свою персону король пусть не беспокоится, мы не причиним ему вреда, — сказал Уот.

— Я передам это его величеству, — заявил посол, отступая к двери.

— Надеюсь, вы благополучно доскачете до Лондона. Боб, проводи королевского посла. И хорошенько напои его коня.

Церемонно раскланявшись, посол вышел.

Уот устало улыбнулся.

— Все идет отлично, друзья. Я всегда говорил, что правда — лучший кормчий.

— Мы верим в твою правоту, Уот, — сказал Керкби. — Ты можешь положиться на нас.

— Мы с тобой, Уот, — подтвердили остальные.

— А пока будем очищать Англию от мусора. Мой верный лейтенант Керкби завтра поведет отряд в церковь Медлингэм. Надо уничтожить все налоговые списки, о которых доложили утром крестьяне. Настала пора послать отряды в тюрьму Маршалси и в тюрьму Королевской скамьи. Там томятся ни в чем не повинные люди. Многие посажены, как и в Рочестере, за нарушение Рабочего статута. Абель Кер пройдется по ближним лондонским поместьям. И наведет там свой порядок. У него для этого есть и вкус, и смекалка. Недаром же его молодцы так ловко разделались с Леснесским аббатством. Военный план взятия Лондона остается в силе. А сейчас можно разойтись. Кажется, и дождь перестал.

Уот поднялся, задул свечи. Все присутствующие начали расходиться. Нужно было подготовиться к завтрашнему дню. Последним уходил Джон Болл. Он накинул на голову капюшон и с улыбкой посмотрел на Уота.

— Не зря я тебя называл в тайных воззваниях Правдивым. Тебя будут очень любить те, кто тебе подчиняется. Но надо, чтобы и уважали, и немного боялись.

Уот засмеялся и провел рукой по волосам.

— По-моему, меня слушают. Уважение или страх — далеко не главное. Главное — вера. Моим оружием всегда была и будет только правда. Это навеки… Что же касается любви… — в глазах Уота опять появились смешинки. — Ведь твои пророчества сбываются. Верно я говорю, Иоанна?

Болл оглянулся и увидел на пороге лавочницу.

— О, наша новая Будикка[40]! Это тебя возродили из пепла, чтобы опять поднять людей Британии, но уже не против римлян, а против самих же британцев?

— С тех пор прошло четыреста лет, а героиня, как и прежде, молода, — улыбнулся Тайлер.

— Ты хорошо смеешься, вождь, — сказала Иоанна. — По смеху узнается человек. Дурной человек не умеет смеяться. Мой муж, например, только хихикает, и то лишь после чарки с вином.

— Для хорошего смеха ему одного питья мало. Ты, верно, его плохо кормишь? — сказал Болл.

— Разве вождь не убедился, что я неплохо готовлю жаркое?

— Не забудь напомнить об этом, когда мы сядем сегодня ужинать, Иоанна. А пока я пойду проверю посты.

Уот накинул на плечи свой белый плащ и вышел. Вслед за ним вышли лавочница и Джон Болл.

Дождь перестал. Над землей плыли серые, тяжелые облака. Крестьяне разжигали костры, протирали оружие.

Напротив палатки, на перевернутой корзине, сидел Боб и выкручивал намокшую под дождем рубаху. По большой луже шлепал босыми ногами худой мальчишка лет тринадцати.

Уот остановился и посмотрел на его довольное, раскрасневшееся лицо. При виде Уота подросток просиял.

— Это Питер, сын Джеймса Воллена из Фоббинга, — сказал Боб.

— Почему же он здесь, а не с эссексцами?

— Он хочет быть с тобой, Уот, так же как и я. А в Майл Энде его сестра с отцом.

— Мой отец участвовал в осаде Рочестера и сильно пострадал там в схватке с охраной, — сказал робко мальчик.

— Что же с ним? — спросил Уот, глядя с добротой и участием.

— Его ударили по затылку. А кто — он не видел. Отца нашли на верху центральной башни в беспамятстве. Он не покинул отряд, хотя и ранен.

Уот подошел к мальчику и потрепал его мокрые волосы.

— Значит, хочешь быть со мной?

— Да, сэр.

— А это, знаешь, совсем не то, что ловить дроздов с помощью веток, обмазанных клейстером, и получать за это тумаки от лесничих.

— Знаю, сэр.

— Ишь, какой он храбрый! — сказала Иоанна. — И как он много знает!.. А ты, парень, знаешь, что белье надо выкручивать в другую сторону? — повернулась она к Бобу. — Дай-ка сюда.

Боб, покраснев, нерешительно передал ей мокрый жгут.

— Вот как это делается, — сказала Иоанна.

Пастух смотрел не на рубаху, а на высокую, стройную лавочницу. Она это заметила.

— Не надо, не гляди так.

— Почему же? Я уже пятый день смотрю на твою алую ленту.

— И напрасно, — сказала Иоанна. — На вот, возьми, повесь просушить у костра.

Она выпрямилась и пошла от них, высоко подняв подбородок.

Раздавшийся сзади цокот копыт заставил Уота оглянуться.

— Я посол короля! Я посол короля! — выкрикивал всадник, сдерживая разгоряченную лошадь. — Мне нужен Уот Тайлер!

Подскакавшие на конях постовые окружили его.

— Что еще здесь такое! — Посланник еле сдерживал ярость. — Кто будет Уот Тайлер? Эй вы, что смотрите? — он обращался к тем троим, что стояли у лужи. — И уберите-ка копья! Я ведь приехал без оружия. Для переговоров.

— Для переговоров? Ну так говорите. Слушаем вас, — сказал Уот, лицо его стало суровым. — Что-то много посланников от короля.

— Я уже объяснял — мне нужен Уот Тайлер.

— Я Уот Тайлер.

Всадник прорвался сквозь ряд стражников и подскакал вплотную к Тайлеру.

— Если ты Уот Тайлер, то слушай. Король прислал объявить, что прибудет к вам из Лондона завтра, в час заутрени.

— Кто вы, принесший эту весть? Как вас зовут?

— Джон Ньютон, если тебе угодно. Теперь прощай! Меня ждут у дороги, — всадник повернул коня.

— Нет, постойте. Ваше имя Ньютон?

— Да, но я должен ехать. Меня ждут мои сыновья, которые сопровождают меня.

— Так. Эй, стража, взять сэра Ньютона под арест! А насчет встречи с королем сэр может не беспокоиться. Это уже наше дело.

— Вы не смеете!.. — глаза посла округлились. — Что еще толпа намеревается вытворять?!

— Я дважды не повторяю приказа. Боб, позови Джона Керкби. Какого еще Джона Ньютона присылают нам из Лондона? Как мне докладывали вчера, один Джон Ньютон уже сидит в тюрьме. Его поймал рыбак из Керрингэма. Имя рыбака я хорошо помню — Тоби Снейк…

Уже давно стемнело, погасли костры. Где-то у дороги мелькали сторожевые огни факельщиков. Сон овладел восставшими. Но Уоту не хотелось спать. Ночь не освежала голову, не успокаивала мысли: слишком жаркой была борьба, в которую он вступил открыто, в полную меру своих сил, борьба, когда на карту ставят все.

А что позади? Барщина с малых лет, тяжелый подневольный труд. И везде — где бы Уот ни был, ни работал, ни жил — насилие, обман. Ложь и несправедливость, насилие и обман…

…Жак Риго неожиданно получил большое наследство и купил у разорившегося фламандца граверную мастерскую. Когда Уот отслужил свой срок в английской армии, расквартированной во Франции, он поступил в заведение Риго. Там уже работало девять подмастерьев. Он стал десятым. И маленький французский городок на берегу маленькой быстрой реки сделался его пристанищем.

Среди тихих унылых подмастерьев Уот выделялся. В нем угадывались внутренняя независимость, уверенность. Был он хорошо сложен, крепок здоровьем. Говорил Уот немного. Может быть, поэтому слова, которые он произносил, звучали всегда с особой прямотой и вескостью. Кроме того, в мастерской знали, что он научился в армии читать и знает наизусть отрывки из «Петра-пахаря» Ленгленда[41].

Жак Риго не терпел воспоминаний о прежнем хозяине, подозревал подмастерьев в неуважении к себе. Он хотел насладиться обретенной вдруг властью над людьми и даже не пытался этого скрыть.

В обед подмастерья разгибали, наконец, спины, бросали инструменты на общий стол посредине низкой сумрачной комнаты. Остроглазая и остроносая служанка хозяев вносила кастрюли с едой, посуду и ставила на стол у окошка, где восседал Риго. Еда была нехитрая: капустный суп, кусок лежалой ветчины, кружка воды да ломоть хлеба.

Подмастерья поднимались, переставляли лавки к окошку, мыли руки в тазу и рассаживались вокруг Риго. Не глядя ни на кого, он первый начинал есть. Потом за ложки брались остальные. Жена хозяина — Розовая Мадлен, которая обычно сидела на табурете у входа, разложив перед собой продукцию мастерской, удалялась на кухню. Там она вкушала более изысканно приготовленный обед, поскольку в середине дня мадам жаловалась на боли в желудке.

Двое из подмастерьев — тонкий Луи и толстый Мишель — неизменно садились рядом с Риго и частенько спрашивали остальных: «А вы знаете, кого благодарить за сегодняшнюю похлебку?» Все устремляли очи к небу. Шея Риго розовела. Затем Луи или Мишель говорили благостно: «Мастера надо благодарить, мастера Риго». И кусок застревал в горле Уота.

Мастер Риго любил поговорить и делал это с упоением. Ничем другим, помимо разговоров, хозяин себя не утруждал. Он был убежден: неважно, кто ты, — важно мнение других о тебе; неважно, что и как ты делаешь, — важно мнение других о твоем деле… Сам он ничего не смыслил в гравировании. И чем большие успехи делали подмастерья, тем сильней Риго озлоблялся.

— Вы мне должны быть покорны во всем, — все чаще напоминал мастер. — Вот ты, Фавье, — он тыкал в грудь сутулого белобрысого гравера, — ты ведь никудышный подмастерье, и тебе никогда не стать мастером. Разве так работают?.. Да я возьму с улицы любого прохожего, и он сделает лучше…

Фавье бледнел и не дышал.

— Разве это могильная плита для почтенного, упокой господь его душу, купца? Да это же кабацкий поднос, — распалялся Риго.

Фавье молчал, ссутулившись. Он уже шестой год работал в мастерской.

— Посмотри, как управляется с резцом Луи…

Все знали, что этот тощий парень с синеватым лицом, чем-то неуловимо напоминавший ощипанного цыпленка, работает вяло, спустя рукава. Его изделия удавалось сбыть с большим трудом. Обычно заказчики, получая плиту после резца Луи, делали кислую мину. Однако все знали и о безмерной привязанности хозяина к угодливому, льстивому Луи.

— Главное, Луи, — шептал приятелю Мишель, — не сиди сложа руки. Делай вид, что работаешь, — и громко хохотал. Его смех сотрясал стены угрюмо молчащей мастерской.

Хозяин обычно подремывал у окна, блаженно зевая. Иногда он приходил в себя, морщил лоб, как бы мучительно вспоминая нечто навеки позабытое, и начинал перекладывать бумаги. Он рассматривал на свет счета, вглядывался в листки с записями о работе подмастерьев.

Бывали дни, когда жена хозяина отрешалась от забот о собственном желудке. Тогда она усаживалась перед мастерской, около разложенных прямо на дороге разных по форме, цвету и величине каменных надгробий. Она заглядывала в глаза прохожим, незаметно для соседей приглашая обратить внимание на то или иное изделие мастерской: закон запрещал зазывать покупателей в лавку.

Розовая Мадлен обожала розовый цвет. Но ее щеки, в которые она втирала ежедневно полкружки сметаны, покрывались пунцовыми пятнами, если она видела розовое на ком-нибудь другом. И всякий раз таскала за космы служанку, когда та надевала передник в розовый горошек.

Подмастерья не любили Розовую Мадлен. Да и сам мастер Риго с трудом терпел преувеличенное представление супруги о ее вкусе и образованности: на полке у Мадлен стояло миниатюрное евангелие, преподнесенное толстым Мишелем два года назад в качестве предварительной платы за обучение.

Хотя Риго не очень-то жаловал свою суженую, однако он признавал за ней необыкновенное умение ловко сбывать товар. Даже покупатели, направлявшиеся в соседнюю мастерскую, нередко настолько зачаровывались Мадлен, что попутно приобретали для давно покоящихся на кладбище родственников лихо разукрашенные резьбой камни. Это благоприятно отражалось на доходах граверной мастерской. Кроме того, на Розовую Мадлен можно было положиться при отлучках — вряд ли удалось бы подыскать лучшего надсмотрщика. Казалось, супруга мастера умела видеть даже затылком. Едва кто-либо из подмастерьев поднимал голову от работы, хозяйка тотчас оборачивалась, грозно смотрела на нарушителя и делала зарубку на одной из десяти деревянных бирок, воткнутых в щель.

Впрочем, нет, на бирках толстого Мишеля и тощего Луи зарубок не значилось. Не брали с дружков и штрафов. Это вызывало злую зависть других подмастерьев, к видимому удовольствию хозяев. Взаимная неприязнь работников была одной из основ ведения дела.

Уот Тайлер работал у мастера Риго уже третий год. Работал, постепенно приходя в себя после нелегкой воинской службы и оттачивая свое мастерство. Заказчики были им довольны. Так называемого «шедевра», необходимого для получения звания мастера, Уот еще не сделал, однако всякую работу выполнял тщательно, аккуратно, со вкусом. В конце концов, никто не знал, что такое этот самый «шедевр».

Однажды Розовая Мадлен продала богатому виноделу плиту, вырезанную Уотом, а выдала ее за изделие Мишеля. Уот заметил подлог, но смолчал. Тогда хозяйка продала еще одну плиту подобным же образом. Уот не страдал тщеславием, но все же обратил внимание глубокочтимой мадам на странные, несправедливые порядки по части сбыта товара.

Лицо Мадлен посерело, потом позеленело. Хозяйка не проронила в ответ ни слова и скрылась в своей спальне, сославшись на мигрень.

На другой день возле Уота остановился хозяин.

— Ты уже сколько лет работаешь, Уот Тайлер?

— Почти три года, господин Риго.

— И ты думаешь, этого достаточно, чтобы научиться мастерству?.. Ты, Луи, сколько работаешь?

— Год, господин.

— Всего лишь год? Однако за этот год ты показал себя способным гравером. Не правда ли?

Подмастерья, потупившись, кивали головами.

— Так вот… С сегодняшнего дня я учреждаю должность главного подмастерья. Главным подмастерьем назначаю Луи. Как на это посмотрит сын Альбиона[42]? Вот тебе твоя «справедливость»! Здесь я хозяин!! — вдруг заревел Риго. — Что хочу, то и делаю! Понятно? Перевожу тебя на погрузку материала. Будешь таскать тачку. Верно я поступаю, ребята?

— Ве-ерно, — протянули подмастерья.

— Ну, где теперь твое мастерство? Фук — и нету. Как не бывало. Вчера ты еще что-то умел, а сию минуту ничего не умеешь. Будешь таскать камни. Га! Как я захотел — так и вышло. Так будет всегда!

Уот тяжело поднялся и оперся кулаками о стол. Мадлен вскрикнула.

— Вы не правы, хозяин, — с трудом выговорил Уот. — И вам бы следовало переменить порядки в мастерской. Иначе нечего ждать добра.

Риго побелел от бешенства.

— Что? И это ты мне сказал? Мне? Хозяину?! Эй вы, дармоеды, я когда-нибудь бываю не прав? Или у меня плохой порядок? Что молчите?

— Да… то есть нет…

Это произнес Луи.

— Я самому мэру расскажу! Я оповещу цеховых старшин! Ты, Уот Тайлер, всю жизнь будешь помнить меня. Да я…

Он схватил стул и трахнул им об пол. Большой кусок отсыревшей штукатурки на потолке вдруг треснул, обвис и свалился прямо на голову разгневанного мастера Риго. Тот застыл на месте с раскрытым ртом, весь обсыпанный белой пылью…

— Что-о-о? — закричал он.

К нему угодливо подскочили Луи и Мишель, взяли под руки.

— Я знаю, чьи это дела! — бушевал Риго.

Риго увели на кухню. Вслед за ним бросилась, подхватив кружку с остатками сметаны, Розовая Мадлен.

— Вот видишь, Уот, хозяева наказаны и без нас, — сказал Фавье, когда подмастерья немного успокоились и очистили мастерскую от пыли.

— В Жакерии с господами поступали совсем иначе. Разве французы уже забыли ее?

— Э-э, то Жакерия.

— А ты знаешь, что восстали ткачи во Флоренции?

— Выкинь это из головы, Уот. Или ты не хочешь жить спокойно?

— Хочу и поэтому не могу себе позволить.

…Риго донес на Уота цеховому управляющему. Уот вынужден был пойти к нему. Он не сомневался, что любой разумный человек быстро разберется в этом нехитром деле. К тому же управляющим был соотечественник Уота — богатый английский делец, несколько лет назад приехавший во Францию.

Переступив порог небольшого особняка на одной из улочек недалеко от рыночной площади, Уот очутился в темной передней. Слуга предложил подождать.

Прошло четверть часа, опять появился слуга и пригласил следовать за ним.

В богато обставленной комнате ярко пылал камин. Возле камина, в кресле, боком к вошедшему сидел грузный человек в зеленом халате. Красными пальцами он перебирал шелковые кисти пояса. Это был Ричард Лайонс.

— Ты Уот Тайлер? — спросил он, даже не повернув головы.

— Да, сэр. Здравствуйте.

— Чего тебе нужно?

— Истины, сэр.

— Всего лишь? — управляющий поднял бровь. — Поди-ка сюда, новый Христос.

Уот подошел близко к креслу.

— А тебе известно, что у каждого человека своя истина?

— Если позволите, я скажу о своей.

— Говори.

— Сэр, уже почти три года я работаю у Жака Риго после службы в английском гарнизоне. И многому научился за это время. Мои надписи на могильных плитах ни разу не приходилось исправлять или переделывать.

— Разве? А ты не знаешь, что вчера мсье Боларэ отказался взять плиту, на которой ты вывел имя его покойной жены?

— Этого не может быть. Я все сделал точно, как он просил.

— А листья?

— Какие листья?

— Я спрашиваю, где листья? — голос управляющего прозвучал угрожающе.

— Сэр, он просил только надпись.

— А разве тебе, граверу, не было видно, что жилки на мраморе подсказывали гравировку листьев? Ты не заметил этого и не сделал. В результате мсье Боларэ не взял плиту. Неустойку уплатишь. Помимо этого, Риго рассказал мне о твоем поведении. Ты, оказывается, один идешь против всех в мастерской, а? Мутишь людей…

— Если я не согласен с тем, как оценивают мою работу, это не значит, что я иду против всех.

— Значит, ты один прав, да? А все ошибаются?

Уот ответил спокойно:

— А вы не допускаете, господин управляющий, что достаточно ошибиться одному и сразу начинают ошибаться многие. Так не раз уже было в истории.

— Ого! Ты, оказывается, научился и рассуждать. Не на службе ли в английском гарнизоне? Мне там тоже приходилось быть…

Лайонс посмотрел на Уота, повернув к нему лицо, одна сторона которого, обращенная к камину, была красной, другая — черной.

Уот Тайлер не знал тогда, что за птица этот Ричард Лайонс. Все прояснилось много позднее, когда Уот уже вернулся в Англию. Оказывается, управляющий цеховой гильдией был причастен не только к доходам граверной мастерской Риго.

В свое время Лайонс получил с помощью лорда Уильяма Латимера право вывозить английскую шерсть на континент, минуя порт Кале, где шерсть облагалась пошлиной. Подобные же разрешения он сумел раздобыть и для нескольких знакомых купцов. Торговые люди не остались в долгу и отвалили благодетелю солидный куш. Вскоре Лайонс сам стал откупщиком пошлин в Кале. Для начала предприимчивый делец повысил цены на шерсть, установленные парламентом, а излишек положил в свой карман. Вместе с зятем Латимера он скупал за бесценок долговые обязательства короля у потерявших надежды кредиторов и получал за них все сполна из государственной казны. Но и этого Лайонсу оказалось мало. Он стал скупать товары, которые шли в Англию, назначая на них цены по собственному усмотрению, беззастенчиво спекулировал.

Когда все раскрылось, парламент приговорил Лайонса к штрафу и тюремному заключению. Однако могущественный проныра дал кому следует взятку, и тюрьма была заменена расхитителю ссылкой во Францию…

Ничего этого не знал Уот Тайлер, когда стоял у ярко горящего камина, рядом с креслом Ричарда Лайонса. Но глядя на красные, толстые пальцы философствующего дельца, Уот вдруг почувствовал, что больше им говорить не о чем.

— Что ты молчишь? Садись, говори, о чем думаешь.

— Нам с вами не о чем говорить. Жак Риго прав, господин Лайонс: я — ничто.

Лайонс ухмыльнулся и, повернувшись всем корпусом к столику, стоявшему от него по левую руку, взял оттуда большой лист.

— Вот так, Тайлер, постигается жизнь. Лихорадка и головная боль будет мучить подобных Риго на том свете, как пишет Данте Алигьери[43], тоже великий изгнанник. А на этом свете все наоборот. Послушай-ка… — И он прочитал: — «Цеховое правление и мастера граверной гильдии, разобрав жалобу мастера Риго на его подмастерье Уота Тайлера, объявляют всем, что за отсутствие выучки и мастерства и порчу изделий взыскать с него штраф в размере в два раза большем, чем оное испорченное изделие, а за безрассудство и легкомыслие занести имя Уота Тайлера в „Черный список“ и пересылать его из города в город, чтобы все знали означенного Уота Тайлера и ни в коем случае не брали этого бунтовщика, затеявшего ссору с хозяином, на работу». Ясно?.. А теперь пошел вон!

Ветер шевелил флаги над головами восставших. Они стояли огромной толпой вдоль правого берега Темзы, подтянутые, в высоких войлочных шапках, присланных друзьями из Кентербери, с копьями и луками в руках. Все глядели в сторону Тауэра. Все ждали. Было объявлено: король изъявил свое высочайшее желание встретиться с ними и скоро прибудет. Юный, прекрасный король Англии. Руки, державшие древки копий и флагов, онемели от напряжения, глаза устали следить за мерцанием речных волн… Но люди стояли твердо и ждали. А впереди, под двумя развернутыми знаменами, стоял их вождь Уот Тайлер в белом плаще. Рядом с вождем — его помощники и этот чудак проповедник, произнесший сегодня перед восставшими такие необычные слова о равенстве: «А что, если король не приедет?» — думал Уот. Посол Ньютон вполне мог обмануть их… Да может быть, и Ньютон-то самозванец, ведь сидит же в рочестерском подземелье человек, которого тоже называют Ньютоном. Тайлер чувствовал: люди продержатся в строю еще минут пятнадцать, не более. И если король все-таки изволит прибыть, то увидит, что они не какое-то скопище бунтовщиков. Настоящая боевая армия, которая может совершать великие дела. Король увидит, что здесь собрались не рабы, а сильные, смелые, выдержанные солдаты, достойные королевства… Еще немного, еще минут десять…

Вдали, за излучиной Темзы, блеснули на солнце весла — по незамутненным водам легко скользили барки. Приглушенный гул пошел по толпе.

Быстро плыли вниз по течению четыре барки, и по мере приближения их к берегу, где стояла, застыв, армия повстанцев, гул нарастал. Крестьяне не верили своим глазам. Прямо к ним направлялась нарядная, под шелковым балдахином, обвешанная коврами барка. А на помосте — вместе со свитой — его величество король.

Восставшие не выдержали и закричали:

— Да здравствует король Ричард Второй!

Уот сделал несколько шагов вперед. Ветер отбросил его волосы назад.

Королевская барка остановилась посередине реки. И все очень ясно увидели Ричарда. Это был стройный худой мальчик, в белом камзоле, обшитом горностаевым мехом. Рядом с ним стояла его мать — Жанна Кентская.

Ричард взошел на корму, где находились двое оруженосцев, за ним последовал важный лорд в круглой черной шляпе. Сложив руки рожком, Ричард крикнул тонким голосом:

— Господа-а-а!

И это слово четко донеслось до берега по глади реки. Толпа закричала в ответ:

— Ура-а-а!

Эхо растянуло крик далеко по полю.

— Господа-а-а! — крикнул опять Ричард. — Скажите мне, что вам угодно. Вот я пришел говорить с вами!

Толпа взревела. Уот поднял руку, желая унять шум. Но ничего сделать было невозможно.

— Мы ждем вас, ваше величество! — орал изо всех сил парень в первом ряду. Стараясь перекричать его, надрывался другой:

— Вам следует сойти на берег, ваше величество!

— Как же мы будем говорить с вами на таком расстоянии, государь? Так мы можем только кричать!

И толпа ревела еще неистовей:

— Ричард, мы ждем тебя!

— Иди к нам…

— А не захватили ли вы Джона Гонта, будь он проклят!

— Передайте нам Сэдбери!

— Мы хотим рассчитаться с ними!

Ричард стоял у самых перил и, чуть наклонившись вперед, глядел на крестьян.

— Я надеюсь, вы убедились, ваше величество, что это — безумные люди и они способны покончить со всеми нами, превратить Англию в пустыню, — сказал Ричарду лорд в черной шляпе.

— Что же вы медлите, Солсбери! — вскрикнула Жанна Кентская. — Сейчас же велите плыть обратно! Это безрассудно — подставлять головы под их стрелы!

Солсбери поклонился ей и вышел вперед. Схватившись за перила, он выкрикнул:

— Джентльмены! Послушайте меня!

Толпа немного притихла.

— Его величество король прибыл сюда говорить с вами, — продолжал Солсбери. — Но из уважения к королю вам бы следовало… хотя бы одеться подобающим образом. К сожалению, условий продолжать встречу мы не видим. Поэтому прощайте! — он подал знак гребцам. Барка качнулась, сдвинулась с места и быстро заскользила прочь, увозя так и оставшегося стоять у перил короля.

Толпа разом смолкла. И в изумлении глядела на удалявшиеся суда. Прошло несколько секунд. И вдруг раздался пронзительный крик:

— Измена!

Да, все было не так. Не то, чего ждали, на что надеялись. Но почему?

Толпа тысячеголосо усилила крик: «Измена! Измена!» — и ринулась от берега. Взметнулись вверх луки и туго набитые колчаны, из которых в то утро не было вынуто ни одной стрелы.

Уот схватил знамя и вскочил на вороного коня. Стараясь обогнать бегущих от реки крестьян, он яростно пришпоривал скакуна.

Разрозненная было огромная масса движущихся людей повернула и плотной лавиной хлынула за ним, за развевающимся знаменем.

— На Лондон! Скорее! Скорее! — выкрикнул Уот, с трудом удерживаясь на вставшем на дыбы коне. — Вперед, братья!

Восставшие вступали в Лондон.

Мощный людской поток устремился по мосту, который был опущен еще ночью, как и обещал купец Фарингдон. Через Каменные ворота тридцать тысяч кентцев вливались в узкие извилистые коридоры улиц столицы. Впереди, под развернутыми знаменами ехали на конях Уот Тайлер и Джон Болл.

У других городских ворот их ждал улыбающийся олдермен рыботорговцев Уолтер Сайбил, гарцуя на белой лошади. Другой олдермен — торговец шелком и бархатом — сидел на буланом коне, сдерживая его увешанной колокольчиками уздой.

— По вашему приказу ночью опустили мост. Вы уверены в том, что делаете, Уолтер? — тихо спросил он Сайбила, глядя на лес копий над головами движущихся по мосту крестьян.

— Да. Люди из Кента — наши друзья. Они честный народ, и меньше всего думают о собственной выгоде.

— А вы знаете, что они открыли ворота тюрем и выпустили всех заключенных?

— Это нужно было сделать двадцать лет назад, — сказал Сайбил и, пришпорив лошадь, поскакал от ворот навстречу Уоту Тайлеру и последовал с ним рядом.

— Ты видишь, Тайлер, как встречает вас лондонский народ? — сказал он торжествующе. — Все сделано, как договорились. Ты видишь?

— Еще бы. Если бы все было сделано иначе, мы сожгли бы мост и переправились через Темзу на лодках, — сказал Тайлер. — Сопротивляться бесполезно.

Эссексцы во главе с Джеком Строу и сопровождающим его Томасом Фарингдоном входили в город с северо-востока, И здесь ворота были гостеприимно распахнуты перед крестьянами олдерменом Хорном.

Напрасно надеялся лорд-мэр Лондона на стражников городской охраны, на то, что старейшины столичного совета — олдермены — и близко не подпустят восставших. Все получилось наоборот. Слишком поздно стало известно лорду-мэру, что посланная к крестьянам делегация старейшин была уполномочена договориться с ними об организованном и беспрепятственном захвате Лондона.

Гудели колокола всех церквей. Жители сорокатысячной столицы высыпали из домов и заполнили все улицы. Многие подмастерья и ученики подмастерьев выбегали из толпы, вливались в ряды крестьян и вместе с ними шагали к центру города, горделиво поглядывая по сторонам. Светловолосые девушки махали из раскрытых настежь окон верхних этажей цветными платочками. Пухлые, улыбающиеся владельцы бесчисленных пивных выкатывали на улицы бочки со знаменитым лондонским элем. Розовощекие колбасники раскладывали на покатых лотках лоснящиеся окорока.

Восставшие торжественно шествовали мимо. Им был дан приказ — не чинить никаких неудобств жителям столицы.

На Чипсайде[44] мальчишки-зазывалы, взобравшись на громоздкие, высокие вывески лавок и таверн, безудержно свистели и орали.

— Заходите, заходите к нам! Самые лучшие в Европе товары только у нас!

Пестрели со всех сторон ярко раскрашенные щиты торговцев тканями и шапками и еще более яркие — торговцев мясом, рыбой, фруктами и овощами.

Крестьяне шли через рыночную площадь, вдоль торговых рядов, заваленных самыми разными товарами. Масло, сыр, бочонки с салом, кучки сладостей, мешки с солью, коробки с перцем, ящики с крючьями, болтами, оконными петлями, кадки, ведра, глиняные и жестяные горшки и чашки, сита, колеса для плугов и тачек, плетеные кузова для телег, кожаные хомуты, заступы, поводья, веревки, холстина для мельничных крыльев, мешки, сапоги, башмаки… От такого обилия товаров у крестьян рябило в глазах. Все было в диковинку, все изумляло: и лондонские соборы, и арки, и высокие деревянные дома под черепичными крышами, и крутые лестницы снаружи зданий.

Из матерчатого балагана на углу рыночной площади выскочил босоногий Панч[45] в оранжевом колпаке с бубенцом, закувыркался, захохотал. Потом высоко подпрыгнул, встал на голову и засучил в воздухе ногами.

Крестьяне сдержанно улыбались. Многие из них впервые попали в Лондон. Они еще не осознали того, что весь этот удивительный огромный город уже полностью принадлежал им.

Великолепен был только что отстроенный итальянскими и французскими мастерами Савой — дворец Джона Гонта. Казалось, сокровища всего мира заполнили эти залы, трапезные, покои, устланные восточными коврами. Чего здесь только не было: серебряное и стальное оружие, золотая посуда, сапфиры, изумруды, бриллиантовые ожерелья, коллекции монет всех стран и народов. Роскошные шелковые ткани окаймляли широкие окна.

К Темзе спускался сад с молодыми деревьями. В прозрачной листве безмятежно распевали непуганые птицы, журчали освежающие фонтаны, блистали позолотой в благоуханиях кастильских гвоздик причудливые беседки.

Герцог Ланкастерский был богаче короля. Земли, которыми владел Джон Гонт, составляли треть Англии.

Группа вооруженных кентцев во главе с Фарингдоном ворвалась во дворец, взломав ворота. Супруге Джона Гонта, Костанце, дочери кастильского короля, было предложено немедленно покинуть дворец вместе со всеми домочадцами. В отъезжающую карету впихнули старого перепуганного садовника и подстегнули как следует лошадей.

Крестьянам некогда было любоваться красотой и роскошью балконов, переходов, башен, башенок, надстроек. Они попали в ненавистное им, враждебное гнездо, откуда, по их убеждению, проистекали многие беды и страдания, и они занялись беспощадным разрушением этого гнезда. Мебель рубили топорами и выбрасывали в окна. Рвали и резали ковры и гардины, потом швыряли их в костры, в реку. Били и расплющивали молотами посуду, драгоценные украшения растаптывали. И никому не надо было повторять приказ Тайлера о том, что восставшие — это «ревнители правды и справедливости, а не воры и грабители; и если кто-нибудь будет замечен в воровстве, его без суда предавать казни». Впрочем, один ослушался приказа и попытался спрятать за пазуху резной серебряный кубок. Незадачливого парня тотчас же бросили в огонь.

Разгорались костры в Савое. Разгоралась ненависть в сердцах. Все было изломано, перебито, разрушено. Не хватало главного виновника — владельца дворца. Тогда крестьяне среди выброшенной из окон одежды выискали мундир ненавистного герцога. Шитое золотом одеянье для придворных церемоний повесили на пику, воткнутую в землю, и изрешетили стрелами. Затем сняли лоскутья и изрубили топорами на мелкие куски.

Дворец подожгли факелами с четырех сторон и собрались уходить. Фарингдон и несколько кентцев уже вышли на улицу.

Но в этот момент из погреба раздались крики:

— Стойте! Стойте! Тут вроде бы золото!

Во двор перед дворцом выкатили три огромные черные бочки.

— Если это герцогское золото, то бросай его в огонь! Все равно от него не будет добра!

— В огонь! — закричали крестьяне, глядя на полыхавшее пламя.

И бочки одна за другой полетели в костер… Страшной силы взрыв потряс воздух. Земля вздрогнула. Все заволокло густым дымом.

Когда дым рассеялся, жители, выбежавшие из ближних домов, увидели: дворец, его башни и стены — все исчезло. А над развалинами остервенело выплясывают языки пламени.

Фарингдон и несколько крестьян едва сумели выбраться из-под земли и обломков некогда роскошного дворца.

— Кажется, они все погибли, — сказал один крестьянин, глядя на дымящиеся руины.

— И слез от этого только прибавится, — сказал другой.

— Это был порох, — сказал Фарингдон.

В другой части Лондона эссексцы громили Темпль — главную резиденцию правоведов. Темпль принадлежал изуверу и грабителю, столь ненавистному каждому крестьянину, — казначею Хелзу. Затем Джек Строу и подоспевший к нему Фарингдон с оставшимися кентцами повели всех на разгром богатейших усадеб, принадлежащих маршалу[46] тюрьмы Маршалси, прославившемуся жестокими расправами над заключенными. Дворец казначея Хелза, который сам казначей именовал не иначе, как «вторым раем», постигла та же участь, что и Савой. Отряд, руководить которым Тайлер поручил Тоби Снейку, ушел из Лондона на северо-запад — уничтожать поместья в Листоне.

Но главные враги еще оставались живы. Они засели в Тауэре. Именно сюда постепенно стекались отряды крестьян и располагались биваками на подступах.

Подошел и обосновался у пристани, на южной стороне крепости, 2-й Эссекский отряд Томаса Бекера. Томас велел разложить костры и готовить ужин. За продуктами послал Джона Пейджа и Джона Стерлинга. Они вернулись скоро, притащив две корзины снеди и новенькие жестяные миски и ложки.

— Мы расплатились с лавочниками: шиллинг за десяток яиц и три — за жареную свинину, — гордо сообщили они.

Клеменс занялась варкой. Ей с явным удовольствием помогал Джон Стерлинг. Забежал навестить земляков пастух Боб Мок. На спине он притащил небольшой мешок и положил его бережно в сторонке. Потом, ослепительно улыбаясь, долго тряс всем руки. К Клеменс подошел с таинственным видом:

— Если хочешь, девочка, я доверю тебе один секрет.

— Скажи, скажи. Очень интересно! — так и загорелись глаза у Клеменс.

— Но ты понимаешь, я не могу говорить слишком громко. Вдруг кто услышит? Например, этот бродяга Стерлинг, который уже давно вертится вокруг, обнюхивая мои карманы.

— Никто не услышит. Я погремлю мисками.

— Опасно все-таки. Ты не знаешь, наверное, что произошло однажды с древним царем Мидасом…

— Опять какая-нибудь басня?

— Да нет же — правда. У него под старость выросли ослиные уши. В отместку за то, что он, как и я, любил игру на пастушьей свирели.

Клеменс рассмеялась.

— Вот-вот, ты права — очень смешно, когда у человека ослиные уши! И никто об этом не знал. Никто на свете, кроме царского цирюльника. А цирюльнику царь повелел держать секрет в тайне. Но ведь как трудно бывает молчать! — Боб сделал печальное лицо.

Клеменс вынула из корзины карпа и стала его чистить.

— Ты рассказывай, рассказывай, — просила она.

— Цирюльник не мог утерпеть. Он побежал в поле, выкопал там ямку и шепнул в нее: «У царя Мидаса ослиные уши», — потом закопал ямку и, успокоенный, пошел домой. Но на том месте в поле вырос тростник, и в его шорохе всякий, кто проходил мимо, слышал: «У царя Мидаса ослиные уши». Так все и узнали царский секрет.

Девушка сколупнула со лба пастуха несколько прилипших к нему рыбьих чешуек и спросила:

— Ну, а твой секрет столь же опасен?

— Да, конечно, — сказал Боб. — Вот посмотри.

Он вытащил из кармана огромный пряник, осыпанный тмином.

— Мне его дали в придачу к двум петухам… Это тебе…

Клеменс сконфузилась и стала быстро бросать на шипящую сковородку куски карпа.

Джеймс сидел в сторонке. Голова у него была все еще перевязана, но болела уже меньше. С ним рядом Джон Пейдж усердно начищал свое копье. Бена с его изуродованными ордалией руками отправили домой.

— До чего же крепки и высоки эти стены, черт побери! — сказал Джон Пейдж. — Могу поклясться, они повыше рочестерских.

— Да, здесь футов тридцать, — прикинул Джеймс, задирая голову. — Такие и пушкой не возьмешь.

— Ничего, Джеймс, у тебя есть опыт брать высокие башни. К тому же, железная стрекоза, о которой ты рассказывал, еще не попалась. А ведь ее надо поймать во что бы то ни стало.

— За этими стенами прячутся стрекозы покрупнее, — сказал Джеймс.

Серые сумерки опасливо заглядывали в узкие окна, вдувая в каменные коридоры преловатый воздух с Темзы. Плеск волн и крики людей на берегу увязали в многофутовой толще крепостных стен Тауэра.

В зале, украшенном роскошной росписью еще со времен Юлия Цезаря, стояло на постаменте высокое позолоченное кресло. От него к узорчатому полу спускались ступени. Юный Ричард, сидевший на горностаевой мантии, казался совсем маленьким в своем черном бархатном камзольчике и черных, обтягивающих тонкие ноги панталонах. Пояс, усыпанный синими и зелеными сапфирами, туго обхватывал талию.

Посередине зала, за столом расположились двое писцов. Перед ними на раскрытой книге лежала круглая государственная печать. Ее только что швырнул на стол архиепископ и канцлер Симон Сэдбери, слагая тем самым с себя все полномочия.

В мягких креслах вдоль стен сидели, насупившись, лорды.

— Как случилось, Уолворт, — наконец нарушил тягостное молчание Ричард, — что восставшие оказались в Лондоне?

Длинное лицо мэра еще более вытянулось.

— Сир, я еще вчера приказал поднять мост и запереть на ночь ворота. Олдерменам было поручено расставить стражу.

— И все же бунтовщики здесь. И у нас только шестьсот человек охраны, как утверждает граф Букингэм. А их — тысячи.

— Я бы мог собрать вооруженных людей из богатых лондонцев. Тысяч шесть-семь… И мы бы разогнали этот сброд, — сказал, стараясь показаться уверенным, Уолворт.

Ричард поднял голову.

— Что думает сэр Роберт Ноллз?

— Я думаю, что Уолворт прав, государь. Мы должны напасть на негодяев и разогнать их. Но чем быстрее, тем лучше.

— Воздаю должное вашей храбрости, кондотьер[47]. Похвально, что вы не складываете печати, как Симон Сэдбери.

Архиепископ сидел рядом с Жанной Кентской и графом Букингэмом. С тех пор как он узнал, что его дворец в Ламбете уничтожен, он словно оцепенел и почти перестал говорить.

— Мне непонятно, почему молчат граф Латимер и наш почтеннейший казначей Роберт Хелз, — сказал Ричард. — Как мы успели заметить, бог не обидел их речью, и особенно на Королевских советах.

Латимер пожал плечами. Лицо Хелза не изменилось. Глаза по-прежнему смотрели тускло и ровно.

— Сэр Роберт Хелз пострадал больше всех, государь, — сказал Генри Болингброк. — Только что сообщили, что уничтожено еще одно его поместье — в Хайбери.

— Однако же уничтожен и дворец твоего отца, Генри.

— Я готов отомстить за это и всегда к вашим услугам, ваше величество.

— Я тоже, — схватился за шпагу семнадцатилетний граф Оксфорд.

— Но, государь, оставьте это. Так можно впасть в ошибку, — поднялся с места граф Солсбери. — Разве можно в нашем положении говорить о нападении на восставших? Мы отрезаны от всей Англии со своими шестьюстами стрелками. Вокруг нас бунтовщики. Вчера поднялись люди аббатства Сент-Олбанс. Там появился некий бедняк, отлученный от церкви за греховные мысли, и он верховодит крестьянами. Я предлагаю дать повстанцам то, что они хотят.

Лорды обеспокоенно зашептались. Граф Латимер выразительно посмотрел на короля.

— Вы тоже складываете свою печать, Солсбери? — спросил Ричард.

— Нет, государь. Я считаю, что вам надо наконец взглянуть на вещи трезво и прекратить эту игру со шпагами.

Ричард сдвинул тонкие брови.

— Неужели вы все это говорите всерьез, граф? — спросила с издевкой Жанна Кентская и поднялась со своего кресла. Она подошла к трону и положила руку, обвитую хризолитовым браслетом, на руку Ричарда, подрагивающую на подлокотнике.

Солсбери поднял голову и опустил глаза.

— Государь, — выступил вперед Уолворт. — У вас еще есть верные слуги, которые в состоянии с оружием защитить не только свои разрушенные дома, но и королевство. Приказывайте — мы последуем вашему велению.

Ричард встал, отстранил жестом Уолворта и направился через зал к Солсбери.

— Я н-не ожидал от вас, граф, — сказал он, глядя близко ему в лицо. — Вы, герой Пуатье, блестящий рыцарь, и… так низко падаете в минуту опасности.

— Я падаю, государь, чтобы крепче встать. Другого выхода нет. И если бы Джон Гонт был здесь, он поступил бы точно так.

— Зачем клевещешь на отца?! — схватился за шпагу Генри Болингброк.

— Взгляните-ка лучше в окна, лорды. Мы в огне! Горит вся Англия, — заговорил вдруг Симон Сэдбери. — А ты, Генри, охлади свой пыл. Сейчас он совсем не к месту. Наберись терпения.

— Терпение, терпение! Пусть терпят простолюдины. А ты — изменник! Недаром народ так тебя и прозвал: изменник!

Сидевший рядом с Генри Джон удерживал его за руки.

— Может, ты и меня назовешь изменником? — спросил граф Солсбери.

— Да, и тебя! И Уолворта! И Ленгли, постыдно убежавшего в Португалию! И всех! Вы все предали Англию!

— Успокойся, Генри! Я вам советую послушать Солсбери. Мне кажется, он предлагает то, что нужно, — раздался ровный, негромкий голос Хелза. — Послушайте графа, государь! Вылазка нас не спасет. Быть может, поначалу мы и оттесним бунтовщиков. Но кто предугадает, чем все это кончится. Разве мы жаждем уличной резни? Разве мы хотим обратить наше отечество в пустыню?

Ричард поднялся, подошел к окнам. Оранжевые блики костров вспыхивали на рамах.

— Пусть скажет Солсбери, коль он действительно знает, как поступить.

— Сир, господа, я предлагаю даровать им то, что они просят, и обещать свободу. Это их успокоит. Они уйдут. А обещание всегда можно взять обратно. Вам верят, государь. И вы напишете своею рукою, что согласны выполнить их требования. Скрепите печатью и передайте им. Другого мы ничего сделать не можем. Крестьяне — здесь, они вооружены, и у них есть вождь, не лишенный сообразительности, Уот Тайлер.

Ричард повернулся к Солсбери.

— Вы назвали его вождем?

— Не я, ваше величество, — крестьяне.

— Кто он?

— Не знаю, государь. Но, если верить рассказам сражавшихся с ним рыцарей, смутьян довольно смел и дерзок.

— Подайте мне перо и чернила. Я напишу письмо. Диктуйте, граф.

Ричард сел за стол. Солсбери подошел к нему!

— Пишите, государь: «Крестьяне! Я, божьей милостью, король английский Ричард Второй, благодарю свои добрые общины за их верность и…»

— Вы слышите, что городит сумасшедший Солсбери? — выкрикнул Генри. — И вы все молчите?!

— Пусть король убедится в его ошибке сам, — сказал Латимер.

— «…Но я хочу и приказываю, чтобы вслед за этим, — продолжал диктовать Солсбери, — все вы поспешили домой и чтобы там каждый изложил свои жалобы и прислал их мне. И тогда я, посоветовавшись со своими лордами, — Солсбери сделал особенный акцент на последних словах, — измыслю такое средство, которое будет на пользу мне, и моим общинам, и всему королевству». Так. Подпись. Запечатайте. Кто отнесет письмо? — Он оглядел зал.

— Наш доблестный сэр Ньютон не вернулся после встречи с ними. Его несчастные сыновья приехали из лагеря бунтовщиков в полном смятении, — сообщил Ноллз.

— На этот раз я стану послом! — вскочил со своего места граф Оксфорд.

— С вами отправится адмирал Томас Перси. Так я сказал, государь? — спросил Солсбери.

— Пусть будет так, — сказал Ричард.

— Пойдемте все на башню. Оттуда можно увидеть, как крестьяне встретят рыцарей, — предложил Уолворт.

Было уже темно, когда король и советники поднялись на башню. Со всех сторон Тауэр окружали мерцающие огни костров. Воздух пропитался гарью.

Внизу, на площадке, в пятне света стояли рыцари. К ним сбегались крестьяне. Их становилось все больше. Рыцарям приволокли кресло. Было видно, как граф Оксфорд взобрался на него, развернул письмо и стал читать. Когда он замолк, несколько минут слушавшие стояли неподвижно. Ни единого звука не услышали лорды, наблюдавшие за толпой сверху. Оксфорд свернул бумагу и крикнул:

— Идите по домам! Король прощает вас!

И вдруг повстанцы захохотали.

— Утри своей бумагой нос! — кричали они. — Все это ерунда!

— Короля! Смерть изменникам!

— Короля Ричарда!

— Мы никуда не уйдем! — крикнул один из них, светловолосый, усиленно размахивая руками. — Ваша бумага — насмешка! Нам нужен Ричард!

— Вы слышите, ваше величество? — спросил граф Латимер.

— Я хотел бы, чтобы это слышал граф Солсбери, — ответил Ричард. — Ведь я поступил точно так, как он сказал.

— Мы в осаде, государь. У нас нет путей отсюда. Шпага приведет к гибели, — упрямо повторил Солсбери. — А переговоры с ними еще могут нас спасти.

Жанна Кентская набросила на Ричарда свой шерстяной плащ.

— Да, господа, государю придется лично встретиться с ними. И немедля. Пусть завтра. И подальше отсюда, — чтобы, помимо всего прочего, оттянуть от Тауэра хотя бы кентцев, закрыть ворота и раздробить мятежников. Пусть встреча будет в Майл Энде, — сказал Солсбери.

— Они убьют его! — вскрикнула Жанна.

— Не беспокойтесь, государыня. Крестьяне должны поговорить с королем Ричардом. Пишите вновь письмо, ваше величество. И обещайте встречу в Майл Энде.

— Его величество сам понимает, что час настал и он обязан сказать свое слово, — встал со своего места Хелз. — И да будет мужество при нем!

Все переглянулись.

— Да благословит господь нашего короля, — сказал Сэдбери.

Ричард посмотрел на мать. Она отвела глаза. Взоры остальных были нацелены на него, как острые пики, со всех сторон. Он зябко поежился.

— Ну же, государь, смелее, — вкрадчиво сказал и лорд Латимер.

— Идите все отсюда! — почти выкрикнул Ричард. — А вы, Солсбери, напишите еще письмо. Поставьте печать. И передайте вожаку.

Ричард остался один под черным холодеющим небом. Он сел на каменный выступ у бойницы и устало прислонился к стене.

Шум лагеря внизу стихал. Ричарду показалось, что он и впрямь один в этом непонятном огромном мире. Но одиночество освежало, вливало в него утраченную бодрость. Он плотнее закутался в плащ, положил голову на руку и прикрыл глаза…

Его разбудила песня. Она доносилась издалека. Ричард прислушался. Кто-то тихо пел. Песня была о девушке, покинувшей своего возлюбленного. Он остался один на земле — страдать и вспоминать о ней, о ее платье с зелеными рукавами, в котором она приходила к нему на свидание… Ричард никогда не слышал этой песни, и он никогда не думал, что такими простыми, незамысловатыми словами можно сказать о любви… Он поднялся и направился к лестнице. Осторожно ступая, стал спускаться вниз, стараясь не потерять легкую и грустную мелодию. В башне никого не было. Ричард прошел на ощупь нижним коридором, распахнул дверь и оказался за стенами Тауэра, на берегу Темзы…

Навстречу ему от реки поднималась девушка с корзиной в руке. Другой рукой она придерживала широкую юбку. Увидев стоящего на дороге Ричарда, во всем черном, девушка замедлила шаги.

— Ты пела? — спросил он.

— Да, — сказала девушка и отпустила намокший подол полосатой юбки.

— Мне понравилась песня. Кто научил тебя ей?

— У нас в Фоббинге ее все знают.

— Где это Фоббинг?

— Там, — девушка указала рукой куда-то в сторону костров. — Самая вкусная форель водится у нас в Фоббинге. А вы откуда?

— Оттуда, — Ричард указал рукой на Тауэр. — Я… паж короля.

— О-о! Значит, вы его увидите?!

Девушка с любопытством смотрела на Ричарда.

— Я пришла сюда из Фоббинга, чтобы увидеть короля. И все они, — девушка оглянулась на лагерь повстанцев у пристани, — тоже. Это его самые верные люди…

— Почему они здесь?

— Крестьяне хотят рассказать королю о том, что им плохо живется.

— Они ушли с полей, бросили работу…

— Они вернутся, как только докажут свою правоту.

— Как тебя зовут?

— Клеменс… Жутко, наверное, сидеть в этой башне. Здесь, на берегу, лучше. Темза такая ласковая. Ты любишь ее?

— Да, конечно… Особенно по ночам, когда светит луна.

— А сейчас она красная. И это тоже красиво.

— Это страшно.

— А ты не бойся. Все будет хорошо. Темза опять станет серебряной. И мы будем любоваться ею. Ты — здесь, а я — у себя дома, в Фоббинге.

— Что ты делаешь дома?

— Иногда плету корзины. Чтобы продать на базаре.

— У тебя бывает много денег?

— Совсем нет. Их отбирает барон.

— И эту корзину ты тоже сплела сама?

— Нет, это не моя корзина. Мне дал ее дядюшка Пейдж. Я ходила мыть миски.

— Смотри, там, за мостом, горит Темпль. А дальше — Савой, а на том берегу горят тюрьмы Королевской скамьи и Маршалси…

— Я не успею запомнить эти названия, как всех их не станет…

— Вы можете поджечь и Тауэр. Это тоже во имя верности и правоты?

— В Тауэре король. А там… — она указала рукой на этот раз в сторону пожарищ, — там те, кто обманывает короля.

— Ты всегда так легко разбираешься, кто кого обманывает? — Ричард повернулся и пошел к башне. У самой двери он поскользнулся и, не удержавшись, упал в грязь.

Клеменс подбежала к нему и помогла подняться.

— Вы ушиблись?

— Нет, ничего. Мне совсем не больно.

— А вы здорово загрязнились. Вас теперь заругают.

— Кто же?

— Давайте я помогу отмыть коленки. Какой у вас пояс! Весь переливается.

— Тебе нравится? Его прислал из Португалии мой дядя. Но мне больше нравятся венецианские пояса… Прощай.

— Прощайте, сэр, — сказала Клеменс. Она видела, как юноша прошел к двери и быстро исчез. Дверь гулко захлопнулась за ним.

Клеменс, забыв о корзинке, побежала туда, где располагался отряд Бекера. Она нашла среди спящих отца, растормошила его и горячо зашептала ему в ухо:

— Отец, отец, проснись же, я видела короля!

— Ты что, с ума сошла или тебе пригрезилось?..

— Да, да, это был он, наш король. И я сказала нашему королю, чтобы он не боялся крестьян. Мы защитим его от изменников.

Джеймс тяжело перевернулся на другой бок и опять заснул.

Этой же ночью в деревянном доме Томаса Фаррингдона собрался совет вождей восстания. Здесь были Уот Тайлер, Джон Болл, Джон Керкби, Джек Строу, Абель Кер, Томас Бекер, Алан Тредер, Джон Стерлинг, Тоби Снейк.

Скорое овладение Лондоном вселило в крестьян новые надежды и уверенность. Они знали, что те силы, которые могли прийти на помощь королю и его двору, осажденным в Тауэре, немногочисленны и разобщены. А число восставших превышало уже сто тысяч.

Но у короля была еще другая — магическая сила. Она заключалась в его королевском титуле. Его величеству верил народ. Только с именем короля можно было окончательно сломить сопротивление знати и церкви, подчинить их себе.

Приехавший от государя рыцарь принес ожидаемое известие: завтра, в пятницу, 14 июня, в 7 часов утра король явится на встречу в Майл Энд и сам выслушает требования восставших.

Эти требования, четко сформулированные, были записаны на листках бумаги, лежащих перед Тайлером. Их составили скрупулезно, после долгих обсуждений, с полной ответственностью за судьбы истерзанной, раздираемой бедствиями страны.

Во-первых, от короля требовали освобождения вилланов от какой бы то ни было личной зависимости.

Во-вторых, король должен был дать обещание, что не будет преследовать восставших и дарует всем и каждому прочный мир.

В-третьих, освобожденные крепостные должны получить право свободной, беспошлинной торговли во всем королевстве.

И, в-четвертых, крестьяне требовали установления денежной ренты за землю — не более четырех пенсов с акра в год — взамен прежних повинностей.

В этих требованиях были все надежды обездоленного люда на справедливость, все мечты о свободе.

Но о какой свободе могла идти речь, если были живы главные виновники бедствий народа? Их надлежало казнить. В первую очередь это касалось герцога Ланкастерского Джона Гонта, архиепископа Кентерберийского и канцлера королевства Симона Сэдбери, казначея Роберта Хелза, судьи Роберта Белкнепа, сержанта Джона Лега. Господ надо было убрать. Не зря девизом восстания стали слова Джона Болла: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был тогда господином?»

Так говорил Болл. А что он думал сейчас, на совете, сидя рядом с Тайлером и глядя на него чуть припухшими от бессонницы глазами?

Болл всегда трезво оценивал окружающее. Столь трезво, что перенесенное дважды отлучение от церкви, от всемогущего, не изменило его убеждений — всего того, что, по его же словам, «заставляло любить жизнь и огромное количество людей в этой жизни».

Но Тайлера он не просто любил.

Этот человек вызывал у пожилого священника преклонение. За внешним спокойствием Тайлера Болл угадывал страсть, порыв, волю. Уот не суетился, не растрачивал силы по пустякам. Он берег их для главного — того, что, в конце концов, позволило бы людям жить на земле открыто, спокойно, честно.

В Колчестере и в Дартфорде, где работал после возвращения из Франции Тайлер, к нему нередко захаживали бедные ремесленники — они приходили «за правдой», приводили своих родичей из деревень. И они слышали эту правду, но произносилась она шепотом.

А теперь Тайлер говорит громко. И его слова повторяет вся Англия.

Почувствовав на себе взгляд Болла, Уот обернулся. «Ничего, ничего, парень, крепись»… — как бы говорил священник.

Уот усмехнулся и начал складывать в одну пачку разложенные на столе листы. Он всегда понимал Болла без слов.

Джон Болл поднялся со скамьи и сказал, обращаясь ко всем:

— Мы вершим справедливость. Пусть эта мысль подкрепляет нас. Послушайте, что написал Чосер о времени нашем, испорченном дурным правлением недотеп и трусов, чью подлость привыкли считать гибкостью, а зависть — честью:

— Стоит ли жалеть о таком мире? — спросил Тайлер. И сам же ответил: — Не стоит. И он должен погибнуть. А мы, коли замахнулись, будем рубить сплеча. И никакие жертвы нас не остановят. Да будет смелость и верность с нами!

— Fit via vi — дорогу пробивает сила… — закончил Джон Болл позднее собрание.