Криминалист 5

Глава 8 Разговор по душам

Запросы ушли. Три телекса, в Лион, Лондон и Висбаден. Запрос в Отдел идентификации ФБР, подписанный Томпсоном, с пометкой «срочный, директивный уровень». Запрос Стивенса в Военное министерство, по закрытому каналу, через шифровальный аппарат британского посольства. Составной отпечаток Чена, двадцать минуций, размножен в четырех экземплярах, подшит и тоже отправлен.

Делать нечего. Ждать до утра.

Я посмотрел на часы, потом на людей в конференц-зале. Дэйв убирал папки. Тим складывал карту музейной вентиляции. Маркус стоял у окна, глядя на Пенсильвания-авеню. Моро писал что-то в блокноте, седьмой час подряд. Стивенс сидел с закрытыми глазами, но не спал, пальцы правой руки постукивали по столу, слабый и мерный ритм.

— Джентльмены, — сказал я, — мы все голодные и злые. Пойдемте поедим.

Моро поднял голову мгновенно, как собака, услышавшая слово «гулять».

— Наконец-то разумное предложение. Двенадцать часов в самолете, три часа в лаборатории, и ни одного кусочка хлеба с утра. Только ваш чудовищный кофе. — Он захлопнул блокнот. — Куда?

— «Тедди’з», — сказал Дэйв. — На Третьей, в двух кварталах. Бар с кухней. Ничего особенного, зато быстро.

Стивенс открыл глаза.

— Подойдет. — Встал, одернул пиджак. Пиджак по-прежнему без единой складки, как будто закон гравитации не распространялся на британский крой.

Тим уже надевал куртку.

— Маркус? Идешь?

Маркус обернулся от окна. Чуть помедлил. Едва заметно, секунда, может, полторы.

— Иду.

Вышли из здания вшестером. Вечерний Вашингтон душный, влажный, небо низкое, сиреневое, закат за Капитолием. На Пенсильвания-авеню еще ходили автобусы, таксисты сигналили, газетчик у перекрестка складывал остатки вечерних выпусков «Стар» в стопку. Из «Вулворта» напротив тянуло жареным.

Моро шагал посередине группы, крутил головой, рассматривая улицу. Указал на вывеску бара «Лаки Страйк» через дорогу:

— А тот?

— Тот для конгрессменов, — сказал Тим. — Цены как в ресторане, порции как в тюрьме.

— В «Тедди’з» честнее, — подтвердил Дэйв.

«Тедди’з Тэп» угловое заведение на пересечении Третьей и Ди-стрит. Фасад темный кирпич, неоновая вывеска «Teddy’s Tap Cold Beer» над дверью, зеленоватая, с мигающей буквой «T». Окна тонированные, витринное стекло с трещиной в углу, заклеенной скотчем. На двери наклейка «Budweiser» и объявление от руки: «Вечер четверга жареные крылышки 10 центов штука».

Маркус у входа на секунду замедлил шаг. Просто привычка, а не сознательное решение. Короткая, отработанная проверка, он посмотрел на вывеску, окна, кто внутри, как смотрит бармен. Рефлекс, выработанный сотнями таких секунд перед сотнями таких дверей. Я заметил и Дэйв тоже обратил внимание. Тим нет, он уже тянул дверь на себя.

Бармен грузный мужик с бакенбардами и татуировкой на предплечье, якорь и канат, посмотрел на нашу группу. Шестеро в костюмах, один чернокожий, один в мятом твиде с газетой «Монд» под мышкой, один с осанкой, которую в Америке опознают мгновенно, видят, что это «британец». Бармен оценил и кивнул. ФБР через два квартала, он привык.

Внутри полумрак, низкий потолок, деревянные панели на стенах, затемненные лаком и табачным дымом до одинакового медового цвета. Кабинки из темного дерева, скрипучие, с потертыми красными подушками. Длинная стойка с латунной рейкой для ног. За стойкой ряд кранов: «Будвайзер», «Шлиц», «Олимпия», «Пабст». На полке позади бутылки: «Джим Бим», «Джек Дэниелс», «Катти Сарк». Телевизор в углу, маленький, «Зенит», показывал бейсбол с выключенным звуком, «Сенаторз» против кого-то, цветная картинка, размытая, с полосами.

Запах жареного лука, пивного сусла, сигаретного дыма, что-то мясное с гриля. Музыкальный автомат «Уорлитцер» у стены играл Криденс Клиаруотер: глухие гитары, стук барабанов. Народу немного, сегодня среда, а не пятница. Несколько мужчин у стойки, пара в дальней кабинке, одинокий человек с газетой и бурбоном.

Заняли угловую кабинку, самую дальнюю от двери. Шестерым было тесно, Тим подтащил стул и сел с торца. Меню написано на заляпанной картонке, напечатанной на мимеографе: бургеры 65 центов, чизбургеры — 75, картошка-фри (25), жареная рыба (80), крылышки порция доллар, луковые кольца 30 центов. Бутылка пива 35 центов, кружка с крана 25.

Моро взял меню, изучил с выражением человека, читающего приговор.

— Où est le vin? — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не то заведение, инспектор, — сказал Тим. — Здесь пиво и виски. Вино это в Джорджтаун, на такси, доллара четыре в один конец.

Моро вздохнул. Долго, глубоко, с таким выражением лица, будто ему сообщили о кончине близкого родственника. Потом расправил плечи, как солдат, принявший тяжелый приказ.

— Пиво, — сказал он с достоинством обреченного. — «Олимпия». По крайней мере название красивое.

Стивенс заказал то же самое. Добавил тихо, не поднимая глаз от меню:

— В Лондоне подают не лучше.

Моро бросил на него быстрый взгляд.

— Вы, британцы, вообще не разбираетесь в еде, так что молчите.

— Зато мы умеем вовремя закрывать дела, — ответил Стивенс. Без паузы, без перемены тона. Как будто ответ лежал наготове, ожидая именно этой реплики.

Шпилька. Легкая, привычная, отработанная. Я понял, что эти двое знакомы не первый год, давно и с удовольствием подкалывают друг друга.

Моро фыркнул, но не обиделся. Или обиделся, но не показал. Сложно сказать.

Официантка, молодая, блондинка, фартук в пятнах кетчупа, жвачка во рту, приняла заказ. Шесть «Олимпий», четыре бургера, два чизбургера, три порции картошки, луковые кольца. Дэйв добавил: «И крылышки, порцию на стол.»

Пиво принесли быстро, холодное, в темных бутылках с бело-красной этикеткой. Моро понюхал горлышко, поморщился и отпил. Поморщился снова. Отпил еще.

— Терпимо, — вынес вердикт. — Если не думать о «Кроненбурге».

— Не думайте, — посоветовал я.

Тим уже пил свою вторую, первая как будто испарилась.

Разговор начался с дела. Это было неизбежно.

— Итан, — сказал Моро, ставя бутылку на стол с аккуратностью человека, привыкшего к бокалам, — я должен вам кое-что рассказать. О «Призраке», не факты, а… — он подбирал английское слово, — ощущения.

— Слушаю.

— Я веду это досье с шестьдесят восьмого. Четыре года. Но знаю о нем с шестьдесят пятого. Женевское дело, я работал тогда младшим инспектором в Сюрте, меня прикомандировали к Интерполу как связного. Семь лет. И за эти семь лет я… — Моро покрутил бутылку в руках, — начал воспринимать его как личного противника. Не как дело, не как номер в реестре. Как человека. Человека, с которым я веду разговор. Он оставляет записку, я ее читаю. Я публикую запрос, он читает. Мы разговариваем через витрины и бумагу.

— Вы его романтизируете, Жан-Пьер, — сказал Стивенс. Без осуждения, просто констатировал факт.

— Возможно. Но человек, использующий философию на месте преступления, заслуживает хотя бы уважения к своему методу.

Тим, сидевший на стуле с торца, чуть не поперхнулся пивом.

— Как в кино, — сказал он. — В точности как в кино.

— Именно как в кино, Тим, — подтвердил Дэйв.

— Это же безумие. Зачем? Зачем рисковать? Записка это потраченное время, это улика. Почерк, бумага и чернила. Зачем?

Моро серьезно посмотрел на Тима. Усы дрогнули.

— Затем что он хочет, чтобы его читали. Интересовались. Восхищались.

За столом настала тишина. «Уорлитцер» переключился, теперь послышался Джонни Кэш, низкий голос, гитара.

— Такой у него профиль, — сказал я негромко. — Нарциссическая потребность в признании. «Призрак» не крадет ради денег, он крадет, чтобы доказать свою значимость. Записки это послание. «Смотрите, что я сделал. Оцените.»

— Или, — сказал Стивенс, — он просто эксцентрик с манией величия, и записки это слабость, на которой мы его поймаем.

Моро покачал головой, но промолчал. Не согласился, но не стал спорить. Пиво делало атмосферу мягче, не настолько, чтобы уступить, но достаточно, чтобы не настаивать.

Принесли бургеры. Горячие, в промасленных бумажных корзинках. Картошка-фри горкой. Крылышки на общей тарелке. Кетчуп в пластиковой бутылке, горчица, соль.

Моро взял бургер, осмотрел как подозреваемого, сверху, сбоку, приподнял булочку, заглянул внутрь.

— Двести двадцать граммов жареного мяса с сыром, — сказал он задумчиво. — Если «Призрак» это ест, то он точно не француз.

Откусил. Прожевал. Задумался.

— Впрочем, неплохо. Варварски, но неплохо.

Стивенс ел методично, разрезал бургер пополам ножом, каждую половину ел по очереди. Салфетку расстелил на коленях. Тим смотрел на него с нескрываемым изумлением, как на человека, складывающего оригами посреди пожара.

Дэйв разлил вторую порцию пива. Разговор потек свободнее.

— Ладно, — сказал Тим, вытирая руки салфеткой, — раз уж мы делимся байками. Балтимор, прошлый декабрь. Мы с Харви три дня пасли подозреваемого по делу о контрабанде. Тип в сером плаще, ходил по доку, встречался с грузчиками, записывал номера контейнеров. Классика, вроде все понятно. Три дня, две смены, фотографии, рапорты. На четвертый день я подхожу к нему, достаю удостоверение, и он достает свое. Агент DEA. Управление по борьбе с наркотиками. — Тим развел руки. — Он пас тех же грузчиков. А они, как потом выяснилось, пасли нас. Три организации следили друг за другом по кругу, как собаки, бегающие за собственным хвостом.

Засмеялись все. Дэйв в голос. Маркус тихо, прикрыв рот рукой. Моро откинувшись назад, запрокинув голову. Даже Стивенс зашелся коротким, сухим звуком, похожим на кашель, но кашлем не являвшимся.

— Утешительно, — сказал Моро, промокая глаза салфеткой. — У нас не лучше. Антверпен, шестьдесят третий. Первое дело «Призрака», мне двадцать восемь лет, я младший инспектор, впервые работаю с Интерполом. Получаем наводку, что «Призрак» вернется в музей, преступники иногда возвращаются на место преступления. Мы с коллегой Дюпре ставим засаду. Ночь, темнота, ноябрь, холод как в морге. Сидим в машине напротив служебного входа. Три часа, четыре. Ничего. И вдруг движение. Дверь открывается, выходит фигура. Темное пальто, шляпа, перчатки. Идет вдоль стены, озирается. — Моро взял паузу, хлебнул пива. — Мы выскакиваем. Дюпре кричит: «Полиция! Руки!» Я надеваю наручники. Ведем его к свету. Снимаем шляпу. — Еще пауза. — А это директор музея. Шестьдесят два года, профессор ван Хейден, пришел ночью проверить новую сигнализацию, потому что не доверял подрядчику. Подал жалобу. Три месяца я писал объяснительные. Дюпре перевели в дорожную полицию.

Тим ударил ладонью по столу.

— Три месяца объяснительных! Это утешает. Значит, у всех так.

— У всех, — подтвердил Дэйв. — Универсальная полицейская константа. Объяснительные, начальство и стыд за то, что промахнулся.

Принесли еще пива. Третья порция. Моро уже не морщился, привык или смирился.

В разговоре наступил тот момент, когда общие темы исчерпались, а личные еще не начались. Тихая полоса, когда люди едят, пьют и слушают музыкальный автомат.

Я посмотрел на Маркуса. Он молчал почти весь вечер, слушал, улыбался в нужных местах, почти не вставлял реплик. Ел аккуратно, пиво пил медленно, первая бутылка опустела только наполовину.

— Маркус, — сказал я, — ты не рассказывал, как попал в Бюро.

Маркус поднял глаза. Неторопливо, спокойно. Он никогда не спешил с ответом.

— Когда Гувер умер, Грей объявил программу набора. Я подал заявление на следующий же день.

Пауза. Он взял бутылку, отпил.

— До этого было двадцать три отказа. Полиция Детройта, дважды. Полиция штата Мичиган. Армейская разведка. Сикрет Сервис. Маршальская служба. Таможня. — Голос ровный, без горечи, без пафоса. Перечисление, как список продуктов. — Четыре года в армии, два из них в Корее. Степень по криминологии, университет Хауарда. Средний балл три и восемь. И двадцать три письма с одинаковым текстом: «К сожалению, в настоящее время вакансий нет.»

— А потом Гувер умер, — сказал Дэйв.

— Умер второго мая. Грей стал исполняющим обязанности третьего. Шестого объявил расширение программы найма. Я подал седьмого. Через шесть недель пришло письмо о зачислении. — Маркус повернул бутылку на столе, медленно, на четверть оборота. — Одно письмо. После двадцати трех. Я и не надеялся, что получу согласие.

Снова настала тишина.

Стивенс, сидевший в углу кабинки, смотрел на Маркуса. Внимательно, не мигая. Лицо неподвижное, но в серых глазах мелькало что-то новое. Не сочувствие, Стивенс для этого слишком сдержан. Скорее узнавание.

— В Скотленд-Ярде такая же ситуация, — сказал он. Негромко, как будто продолжая собственную мысль. — У нас сейчас двое. Чернокожих детективов. На весь Лондон.

— Двое, — повторил Маркус.

— Это прогресс, — сказал Стивенс. Без иронии. Или с иронией настолько тонкой, что ее невозможно отличить от серьезности.

— Черепашьими шагами, — ответил Маркус.

Стивенс смотрел на него секунду. Две. Потом чуть заметно двинул губами. Это была не улыбка, нет. Некое подобие улыбки.

— Скорее, как улитка, — согласился он.

Маркус усмехнулся.

Моро молча наблюдал за ними.

К девяти вечеру опустела четвертая порция пива. Тим заказал пятую, остальные отказались. Моро попросил кофе, получил кружку черной жидкости, попробовал, отставил подальше и вернулся к пиву.

Разговор рассыпался на несколько фрагментов. Тим рассказывал Моро про американский футбол, Моро слушал с вежливым вниманием. Дэйв обсуждал со Стивенсом юрисдикционные тонкости международных дел, кто арестовывает, кто экстрадирует, чей суд. Стивенс отвечал четко, коротко, как будто читал инструкцию.

Маркус повернулся ко мне.

— Итан, могу спросить?

— Конечно.

— Эти двое. Моро и Стивенс. Они до сих пор спорят, кто такой «Призрак», француз, швейцарец, англичанин. Но ты молчал весь день. Так и не высказал свою версию.

— Потому что версии нет. Пока что нет.

— Не верю. У тебя наверняка уже есть хоть что-то.

Маркус умел шевелить мозгами.

— Я думаю, что «Призрак» говорит на семи языках и ни один из них для него не родной. Что он носит парик, линзы, одеколон, меняет имя, национальность и профессию. Что единственное настоящее, вырвавшееся наружу за девять лет это одно немецкое ругательство в темноте. — Я покрутил бутылку. — Моро ищет швейцарца. Стивенс ищет англичанина. А я думаю, что если никого из них не существует? Что если «Призрак» это не человек с национальностью, а человек без национальности? Человек, стерший себя настолько, что осталась только голая функция?

Маркус долго смотрел на меня.

— Ты говоришь так, как будто знаешь таких людей.

Я знал. В двадцать первом веке таких много. Профили, досье, базы данных. Люди, растворившиеся в легендах, жившие десятилетиями под чужими именами. Но здесь, в семьдесят втором, я не мог это объяснить.

— Читал о них, — сказал я.

Маркус кивнул. Явно не поверил, но не стал давить.

Около десяти мы разошлись. Счет вышел на одиннадцать долларов тридцать центов на шестерых. Тим оставил два доллара чаевых.

На улице стоял теплый вечер, горели фонари, мимо проезжали редкие машины. Воздух влажный, пах асфальтом и листвой. Откуда-то донесся звук сирены, далекий и затихающий.

Моро пожал руку каждому. По-французски, обеими руками, задерживая на секунду. Дэйву с хлопком по плечу. Тиму сказал с усмешкой: «Ваш футбол это регби для людей, боящихся синяков.» Тим ответил: «Инспектор, регби это футбол для людей, не умеющих бросать.» Маркусу молча, крепко, с кивком. Мне сжимал ладонь дольше всех.

— Итан, спасибо за вечер. Я впервые чувствую, что мы ближе к нему, чем он к границе. — Отпустил руку. — Скоро все выяснится.

— Обязательно.

Повернулся к Стивенсу.

— Алан, Лондон ответит завтра или нет?

Стивенс застегнул пиджак на единственную нижнюю пуговицу, как и полагается по этикету.

— Ответит. Они пунктуальны. В отличие от некоторых.

— Намек понял, — сказал Моро без обиды. — Но напомню, что французская полиция нашла отпечаток «Призрака» первой.

— Голландская полиция нашла отпечаток, — поправил Стивенс. — Вы приехали через неделю.

— Через четыре дня.

— Неделю.

— Четыре дня, Алан, и я покажу вам рапорт.

Они зашагали к гостинице «Харрингтон» на Одиннадцатой, где Дэйв забронировал два номера. Плечом к плечу, не совсем вместе, между ними осталось полшага, вечный зазор, в котором умещались Ла-Манш, два столетия соперничества и взаимное уважение, тщательно замаскированное под неприязнь.

Тим уехал на автобусе. Дэйв на машине, ему в Арлингтон. Маркус отправился пешком, в сторону метро.

Я пошел домой. Тоже пешком, мне тут десять кварталов, идти двадцать минут. Посмотрим, получится ли схватить неуловимого Призрака.