Кривые тропы

АНДРЕЙ ЛЕСНОЙ

193… год. В общежитии лесорубов все говорило о предстоящем торжестве: из комнаты в комнату что-то переносили, звенела посуда, сдвигали топчаны в угол, расставляли табуретки вокруг длинного составного стола, кто-то пробовал заводить патефон. Гулко, басисто раздавались голоса парней, слышался заливистый девичий смех.　

Но вот все готово, нет только виновников торжества. Сыплются шутки:　

— Уж не заломал ли их в тайге медведь?..　

— Нет, сельсовет закрыт, все ушли на… печь!　

— Братцы, кто-то зайца уже съел. Еще час, и молодоженам ничего не останется!　

Скрипнула дверь, в избу ворвались клубы пара, и счастливые лица вошедших заставили всех умолкнуть. Но тишина длилась лишь секунду. Откуда-то сверху посыпались хмель и пшеница. Грянуло «ура», и все смешалось в радостном гомоне и суматохе. С девушки стягивали шубу, развязывали пуховую шаль. Подружки обступили ее тесным кольцом: кто поправлял платье, кто сбившиеся локоны волос… А через несколько минут уже слышалось традиционное «горько!»　

Это была свадьба Сони и Вадима, веселая, радостная свадьба.　

Но отшумело веселье, и снова вернулись будни. Соня, как и раньше, убегала утром на лесозаготовительный участок, где работала учетчицей, а Вадим шел в свою бригаду.

Ребята выделили им угол в общей комнате, отгородили их «обитель» занавесками, отдали все лучшее из мебели. По вечерам вся шумная ватага ребят и девчат жалась к их уголку, всем хотелось погреться у семейного тепла. И так повелось: все, что волновало молодоженов, волновало всех.　

Как-то Соня должна была пробыть на участке допоздна — не успела принять работу одной бригады, а сообщить об этом Вадиму не смогла. И все ребята, усталые, не успевшие согреться после таежной стужи, отправились искать ее по участкам. А потом задали такого «трепака» запоздавшему с работой бригадиру, что тот долго обходил стороной их общежитие.　

Или еще. Обнаружили, что валенки у Сони износились, на пятке зияет дыра. Дружно, все вместе разыскали чьи-то старые, разрезали их и заботливо подшили сонины. И все это как бы мимоходом, без лишних слов, как в большой дружной семье. Хорошо среди таких сердечных ребят: все кажется простым, понятным, радостным. Правда, подчас того не хватает, другого, с жильем неважно. Но все равно хорошо жить на свете. И Соня улыбалась. Улыбалась почти всегда. И люди светлели от ее улыбки.　

Однажды, когда Соня бежала домой, торопилась прийти раньше Вадима, протопить печь, другие дела по дому сделать, вдруг перед ее глазами поплыли белые круги. Она пошатнулась, опустилась в сугроб. «Что это со мной? Почему так вдруг нехорошо?» Но уже через несколько минут она встала — все прошло.　

Такое же состояние повторилось и через несколько дней. Соня обратилась к врачу.　

Домой шла не спеша, пряча радостные глаза от людей, кругом посматривала с лукавинкой и какой-то гордостью. Теперь ее не пугали эти приступы дурноты, «Сказать или не сказать Вадиму? Пожалуй, подожду, а то будет слишком оберегать, да и работу, наверное, потребует переменить. Нечего, скажет, версты по холоду мерять, переходи в управление, в контору…»　

И жизнь шла своим чередом. Вечерами все сбивались в их угол, шутили, пели протяжные русские песни. А то вдруг врывалась гармошка, и от пляса содрогались стены. Были и споры, да какие! О Маяковском и Белинском, о Марсе и обитателях океанских глубин, о любви и дружбе, смирении и борьбе. Мечтали о будущем, строили белые города, реки прудили плотинами. И споры эти очищали людей от повседневной шелухи, иногда засыпавшей человека, становилось светлее на душе, надежды окрыляли.　

А тут еще своя большая радость. Соня несколько раз порывалась сказать об «этом» Вадиму, но все не хотелось расставаться со своим затаенным…　

И вот она мать. Кругом сияющие счастьем лица, говор, присущий только женщинам, которые стали матерями, пусть некоторые и не в первый раз, но все повторяется до мелочей. «Уж открыл глазки… голубые, конечно, как у Кузьмы… Плохо ест… А моя, моя вчера уже улыбнулась… У меня четвертый и опять мальчик, а мы так хотели девочку, дочку… Рост просто поразительный — 56 сантиметров…» И так весь день. Разговорам, кажущимся такими серьезными, важными, нет конца.　

— Мамаши! — громким голосом возвестила тетя Саша, самый строгий ревнитель чистоты. — Приготовьтесь к встрече со своими красавцами и красавицами… Слышите, как они трубят?.. Требуют подкрепления!　

Все заулыбались, засуетились, с ожиданием глядя на двери палаты.　

— Едут, едут наши «узелки»!　

В большой открытой коляске в палату ввезли пять малышей, так запеленутых, что издали они действительно были похожи на «узелки».　

Соня забеспокоилась. Как их тут не перепутают? Нет, нет! Она своего выберет сама. Она так хорошо запомнила личико сына, когда его, чистенького и завернутого, поднесли к ней показать.　

После четырех часов приходили папы. Они маячили за окнами, выделывая руками какие-то замысловатые движения, пытаясь что-то сказать, передать. А лица! Эти сплюснутые носы на оконных стеклах, негаснущие улыбки, озорные глаза…　

Однако самым торжественным моментом все считали появление тети Саши с нагруженной доверху корзиной.

Но корзина мало кого интересовала. А вот когда тетя Саша раздавала письма!.. Тут наступала такая сосредоточенная тишина, что, казалось, слышно было биение сердец: радостное, тревожное, взволнованное.　

Ответы писались обстоятельные, с раздумьем, по нескольку раз перечитывались. Не хватало бумаги. Писали на обертках, на внутренней стороне коробок из-под конфет. Карандаши разламывали на несколько частей.　

— Тетя Саша! Тетя Саша! Я сейчас, сейчас. В прошлый раз я ничего не написала про ванночку…　

— Скорей! Там еще дожидаются.　

«Ах, так это еще не ото всех принесли свертки и письма, — пронеслось в голове у Сони. — Может быть, Вадим тоже пришел?»　

И теперь возвращение тети Саши казалось самым нужным, самым главным. «Ну, конечно, он немного опоздал, ведь так далеко ехать. Он пришел. Обязательно пришел».　

Но Вадим не пришел ни сегодня, ни на следующий день…　

Даже сын теперь не скрашивал омраченных часов ожидания. Хотелось заслониться от навязчивых мыслей оправданием: «Занят он, да и ехать далеко. Может, услали на другой участок, не на чем приехать…» Хотелось так думать, но она знала, что это неправда.　

Никогда не забудет она тот день, который раньше представлялся ей праздником радости, ликования, а вышло…　

— Вадим, я тебе что-то хочу сказать… давно. Иди сюда, дай руку. Ты знаешь… — Она перешла на шепот. — У нас будет маленький.　

И ожидание ответа застыло в ее глазах. «Сейчас, вот сейчас он это осмыслит и, наверное, закричит, загогочет, как иногда бывало, когда он радовался, поднимет ее на руки…» Прошла минута, другая. Вадим молчал. Лицо его как-то потемнело. А Соня продолжала еще улыбаться, но в глазах уже промелькнула тревога.　

— Когда? — услышала она голос Вадима, строгий и глухой.　

— Месяца через четыре…　

— Так чего же ты молчала?　

— Но почему ты сердишься?　

— Сердишься… А ты подумала о том, что нас ждет?　

Что это? Она ослышалась? Зачем он так? А она-то думала, что это счастье.　

— Нет, ты подумала, что нас ждет? — повторил Вадим. — Ни кола, ни двора… И молчит… Обрадовала… Где мы жить будем? Ты думаешь, они, — он указал на занавеску, — тоже будут рады? Кому нужен писк да пеленки… Выселят они нас отсюда, тогда куда?　

«Что он говорит? Да разве ребята так сделают? Разве он их не знает?» — про себя протестовала Соня.　

— Да и много ли мы зарабатываем? Еще сами пожить не успели, ничего не видели…　

«Не то, все не то. И зарабатываем достаточно… У самого деньги и раньше были, все откладывал, копил…» — думала Соня.　

— Дура! Не могла раньше сказать. Все можно было бы уладить… Ну вот что. Ты нюни не распускай. Да и ребятам не смей об этом говорить, а то живо выставят нас отсюда. А я что-нибудь придумаю.　

Прошло несколько дней. Вадим с работы приходил поздно и сразу ложился спать.　

Соня все хотела поговорить с ним, доказать, что он неправ, что зря боится трудностей. Но Вадим уклонялся от разговора: «Отстань ты с этим».　

И вдруг он сам начал разговор, да так ласково, умиротворенно.　

— Слушай, ведь тебе сейчас не легко, а здесь смотри какие условия. Отдохнуть и то как следует не можешь. Дрова, печка, ведра с водой. Да и работа. Не надо бы тебе ходить столько, а участок все дальше и дальше. Так и до беды недолго.　

«Наконец-то он все понял», — подумала Соня и с облегчением вздохнула.　

— Знаешь, увольняйся-ка с работы. А я тебя перевезу в район. Скажи, что к матери едешь, заболела она… Скорей отпустят. В районе и врачи, и больница… Полегче тебе будет. Обо мне не беспокойся, сам управлюсь… А я там уже с одной женщиной договорился, она пустит тебя на квартиру. Буду приезжать. Хорошо?　

«Хорошо, хорошо! Конечно, он все правильно придумал!»　

И через пять дней Соня переехала в районный центр.　

…«Не надо было от товарищей скрывать, — думалось теперь Соне. — Нехорошо получилось… А сейчас я вот лежу одна, никто даже не навестит…» Соне захотелось плакать, так было горько на душе.　

Соседки ее по палате иногда шептались, показывая на кровать Сони. На своей тумбочке она находила то пирог с черемухой, то ежевичное варенье. И от этого ей становилось еще горше. «У всех это иначе, а у меня как-то не так. Вон у других как мужья радуются, какую заботу проявляют, а Вадим…»　

Неужели он другой? Не тот, о ком она мечтала и каким казался ей раньше? Были, конечно, всякие мелочи… Стал скрывать свой заработок от нее. Никогда не говорил о своих родителях, не помогал им, не ездил к ним сам и ее не звал… Скрытен был с товарищами, никогда ни за кого не вступался. После собраний и споров как-то зло высмеивал неполадки… Мелочи ли это? Что-то иногда ей не нравилось в нем, но никогда она не обобщала всего этого, не задумывалась, плохой или хороший человек Вадим?　

И, как льдинка, коснулась сердца боль…　

— Солодова, у вас утром опять температура поднялась. В чем дело, а? — Врач Вера Васильевна присела на край сониной кровати. — Что-нибудь болит? Как будто бы не должно. Перед обедом зайдите ко мне в кабинет.　

Она вышла.　

— Что случилось, милая моя? — ласково спросила Соню Вера Васильевна, когда та пришла к ней. — Отчего же у вас температура? Сын здоровый, крепкий, развивается нормально. Что вас тревожит?　

— Ничего… Все хорошо.　

— Где ваш муж работает? Я позвоню…　

— Нет, нет! Он… уехал и приедет нескоро, — заторопилась Соня, — звонить не надо…　

Прошло еще два дня. Скоро выписка, а Вадима все нет.　

… — Солодова, к вам пришли.　

Тетя Саша подала Соне конверт. Забыв поблагодарить, она распечатала письмо, но от волнения не разбирала строк. «Сообщи — когда… выйдешь». И ни слова о сыне. «Ничего, ничего, все же думает, пришел, заботится. Я снова не одинока». Соня наскоро написала ответ.　

И вот Вера Васильевна назвала ее день. День, когда она с сыном выйдет отсюда и унесет его в большую жизнь.　

В этот день тетя Саша была особенно торжественной, как-то по-новому повязала белую косынку, и даже походка ее изменилась. Она остановилась в дверях.　

— Солодова! Вы готовы? За вами прибыли!　

И Соне захотелось ее обнять и расцеловать.　

В маленькой комнатке Соню ждал Вадим, а вот вынесли «узелок», ее мальчика, и передали мужу. Соня от радости не видела, как поморщился Вадим.　

«Встать! Суд идет». От этих слов что-то сжалось внутри, сковало все мышцы.　

«Сейчас начнется самое страшное, что мне предстоит», — мелькнуло в голове у Сони.　

Да, это она и Вадим сегодня на скамье подсудимых. Они сидят низко опустив головы, боясь посмотреть туда, в зал, где столько людей и среди них товарищи, от глаз которых так хотелось бы скрыться. В зале стояла напряженная тишина. То один, то другой из присутствующих приподнимались и рассматривали их обоих.　

«Скорей бы уж все кончилось», — подумалось Соне, хотя судья, светловолосый мужчина с сумрачным лицом, только еще предложил девушке-секретарю сообщить о явке вызванных в суд лиц.　

— Подсудимая, встаньте, — вдруг услышала она. — Ваша фамилия, имя, отчество, год рождения…　

Как трудно произнести даже эти простые слова, даже назвать свое имя!..　

…— Солодова, понятно ли вам, в чем вас обвиняют? Признаете ли вы себя виновной?　

«Виновной? Нет, нет, я не хочу этого слова», — проносится в голове у Сони.　

— Да, — тихо выговаривает она и опускается на скамью. И где-то далеко-далеко слышит голос Вадима:　

— Нет, я не признаю себя виновным!　

Она видела, как судья о чем-то поговорил с двумя женщинами, сидевшими по обе стороны от него, а потом услышала:　

— Начнем с допроса свидетелей.　

В зал вошла женщина средних лет, повязанная платком. Она подошла к столу, за которым сидели судьи, затем обернулась к Соне и внимательно, но строго поглядела на нее.　

— Расскажите, что вам известно по делу.　

— Мне? По делу? Так ничего мне по делу не известно. Я только могу рассказать, как я ребеночка в лесу нашла…　

— Вот и расскажите поподробней, как это было.　

— Ну, значит, ходила я в соседнее село, в ларек, соли там, спичек, сахару купить. Это в конце зимы было, морозы-то уже не так лютовали, поэтому я и пошла пешком, а то на машине мы туда ездим али на лошади. Прошла поле, иду лесом, и вдруг мне почудилось, будто где-то котеночек мяучит. Откуда, думаю, ему тут быть? Остановилась, прислушалась, слышу — опять будто. Огляделась кругом, ничего не вижу. Сошла потом с дороги-то, опять стала слушать и пошла по снегу на этот голосок. И, батюшки-светы, вижу за бугорком что-то завернутое в шаль, ну, какие мы все тут носим. Подошла поближе. Опять голосок этот послышался, но вроде бы младенца. Подняла я этот сверточек-то, приоткрыла — и впрямь дитя. Только синенький весь, ротик еле открывает. Совсем малой еще. Испугалась я. Не то кричать, не то звать кого. Да кто услышит? И стою в сугробе, как вкопанная. А оно, дитя-то, опять голосок подает. Спохватилась я тут, сняла с себя душегрейку, завернула его и почти бегом побежала в село, в сельсовет. А там позвали доктора, стали искать, куда бы дитя пока определить. Больно мал он был, да и плох. Ну, нашлась одна женщина, которая еще своего кормила, и взяла она к себе дитя до выяснения. Вот и все. А потом я узнала…　

— Вы пока садитесь, — мягко прервал ее судья.　

Женщина опять строго посмотрела в сторону Сони и прошла в зал.　

— Пригласите свидетеля Соколова.　

Высокий мужчина в кожанке, галифе и сапогах прошел к столу.

— Вы председатель сельсовета?.. Расскажите суду обо всем, что связано с ребенком, которого принесла к вам в сельсовет гражданка Забелина.　

Соколов говорил медленно, поминутно поворачиваясь в зал. Он как будто искал у публики подтверждения своим словам.　

— Послал я за врачом, позвонил в прокуратуру. Врач пришла первой. Осмотрела ребенка. У него ручки и ножки были обморожены. Мальчик это был, новорожденный, а на ручке клееночка привязана с номерком. Ну, женщины заплакали, а одна вызвалась его покормить и взять до того, пока ребенка куда-нибудь определят. Врач распорядилась, чтобы медсестра заходила к этой женщине и следила за здоровьем ребенка. А вскоре и следователь приехал. Стали искать, чей бы это мог быть ребенок. Ну и нашли.　

— Достаточно, садитесь.　

Следующей в зал вошла тетя Саша из родильного дома. Соня замерла и опустила глаза. Она не могла смотреть на эту простую, строгую женщину, так любовно и душевно ухаживавшую за ними. Вспомнились и корзина, и записочки. Что-то сжало горло Соне, почему-то вдруг стало холодно. Она зябко поежилась и еще ниже опустила голову.　

Тетя Саша степенно подошла к столу и начала свой рассказ — простой, немудреный, но глубоко западающий в душу. «Слушайте, как она, простая русская женщина, судит другую женщину, которая растоптала святое имя «мать», — как бы хотела она сказать всем присутствующим.　

Соня так разволновалась, что слышала лишь некоторые слова и фразы.　

— Мы все силы отдаем, помогаем матерям растить детей… Сколько помощи государство им оказывает! И больницы, и ясли, и сады… Я как услышала… Да разве это мать?.. А мальчик наш… У нас родился… Вот у нее, у этой мамаши…　

Она и здесь назвала женщину так же как там, на работе. Но при последнем слове вдруг спохватилась, замолчала, а в зале послышались выкрики:　

— Не называйте ее так!　

— Недостойна она!

Соне захотелось исчезнуть, раствориться, не слышать этих слов, не видеть осуждающих глаз. А тетя Саша продолжала:　

— По номерочку-то мы сразу, как следователь позвонил, определили, чей ребенок…　

Потом вызывали еще свидетелей, и те что-то говорили, показывая в сторону Сони, но она уже почти ничего не слышала.　

Судья попросил Соню посмотреть, ее ли шаль лежит на столе.　

— Да, это моя шаль, — прошептала она. — Я завернула в нее сына, чтобы ему не было холодно…　

Не успела она закончить фразу, как в зале снова поднялся такой шум, что голос председательствующего был едва слышен.　

— Тише, граждане, тише! Не нарушайте порядка!　

Но зал еще долго не утихал. Судья что-то сказал секретарю, та вышла и вернулась вместе с женщиной, одетой в белый халат. На руках у нее был ребенок.　

— Подсудимая, подойдите сюда и посмотрите, ваш ли это сын?　

Соня нетвердой походкой подошла к женщине, та открыла личико ребенка.　

— Да, это мой…　

«Сын» хотела она сказать, но теперь уже и сама не могла, не имела права произнести это слово.　

Женщина сообщила суду, что мальчик находится в «Доме ребенка», здоров, развивается нормально.　

— Подсудимая, расскажите, как все произошло.　

Соня почему-то вдруг успокоилась, сосредоточилась и постаралась воспроизвести все, как было, ничего не утаивая. Она сама давала суровую оценку себе и Вадиму, не пыталась никого разжалобить, сознавая всю глубину своей вины.　

…— Муж велел мне не говорить товарищам, что у нас будет ребенок, и я стала вести себя так, чтобы они сами ни о чем не догадались. А потом он уговорил меня уволиться с работы, будто для того, чтобы поехать к больной матери. Я так и сделала, и теперь очень жалею, что обманула своих товарищей…　

— Что же было дальше?　

— Потом он перевез меня в райцентр и поселил у одной женщины. Вроде ласков со мной был, говорил, что так лучше, ближе к врачам… Я поверила ему, думала, что он беспокоится за меня… Удивлялась только, что он никогда не говорил со мной о ребенке после того раза. А если я заговаривала — отмалчивался…　

Она остановилась, задумалась.　

— Расскажите, что было после того, как вы и ваш муж с ребенком вышли из больницы, — попросил судья.　

— Он приехал за мной и сыном на лошади. Правил сам. Я еще спросила, почему не на машине, ведь ехать больше тридцати километров. Но Вадим сказал, что ему машины не дали…　

— Врал! Не просил он машину! — выкрикнул кто-то из зала.　

— Тише, граждане, мы и об этом спросим. Продолжайте, подсудимая.　

— Отъехали несколько километров от поселка. Смотрю на Вадима, а он какой-то странный. Молчит и все глаза от меня прячет. Мне даже не по себе стало. Думаю, уж не случилось ли с ним что. Спросила, а он опять молчит. Вдруг остановил лошадь и грубо так меня из саней выталкивает. «Что ты, что ты! — закричала я. — Что с тобой?» И страшно мне стало, такие у него глаза были. «Выбирай, — кричит, — или он, или я. Мне он не нужен. Я тебе это и раньше говорил». Подскочил ко мне, отнял ребенка, сбежал с дороги — и в лес. Дальше я уже ничего не помню, слабая еще была. А когда очнулась, лошадь неслась вскачь, а он ее все подхлестывал. Я кричать хотела, но голос не слушался. Обессилела совсем, даже плакать не могла. Перед нашим поселком Вадим обернулся ко мне и сказал: «Молчи, не смей заикаться никому». Так мы одни и приехали. Вышли из больницы втроем, а домой пришли вдвоем. А я… Я как окаменела в горе и никому ничего не рассказывала. Не знаю, может быть, и не выдержала бы долго, но нас вскоре арестовали… Виновата я, виновата! Не отбила у него сына, а потом промолчала…　

— Врет она все! Наговаривает на меня!.. — выкрикнул Вадим, но его остановили.　

Соня низко опустила голову. По лицу ее потекли крупные слезы.　

— Но ведь вы, кажется, дружно жили с мужем и знали его хорошо. Как же вдруг так? — спросил судья.

— Двойственный он человек. На людях один, дома другой. Я за ним знала много нехорошего, да как-то во всем оправдывала, мирилась. Очень он жадный до денег был, все их откладывал, хотел побольше накопить. А зачем?.. Иногда выпивал, но один, без товарищей, и все про какие-то отцовские дома в Томске рассказывал. Но не верила я, думала — спьяна. И верно, наутро он всегда предупреждал: «Молчи, наболтал я лишнего».　

Еще к нему какие-то люди приезжали, но ночевать не оставались. Забегут в дом, пошепчутся и уходят. Я спрашивала, кто они, но он только сердился и говорил: «По работе». А я знала всех наших — это были чужие.　

— Врет, врет она все! — опять выкрикнул Вадим.　

Долго еще суд разбирал все детали этого дела. И все ярче вырисовывалось лицо Вадима Солодова — стяжателя, в прошлом купеческого сынка, который, боясь, что ребенок помешает осуществлению его корыстных планов, решил избавиться от него…　

Оставалось решить судьбу мальчика.　

Снова перед судом работница «Дома ребенка».　

— Как вы зарегистрировали мальчика, под каким именем? — спросил судья.　

— Еще до поступления мальчика к нам люди назвали его Андрей Лесной. Мы так и записали.　

Судья несколько мгновений находился в нерешительности: как тут быть?　

И вдруг в зале раздались возгласы:　

— Правильно назвали!　

— Пусть ребенок не носит имени этих злодеев!　

Председательствующий навел порядок, посовещался с заседателями и огласил определение суда: мальчик по имени Андрей Лесной остается на воспитании в «Доме ребенка».　

Судья знал, что это отступление от буквы закона, но было бы несправедливым назвать ребенка именем тех, кто хотел лишить его жизни.　

А Соня? Соня все искала момента, чтобы излить все свои муки и просить о милости — разрешить ей самой воспитывать мальчика.　

— Верните мне сына! — выкрикивает она. — Я его выращу, он простит меня, хоть я и виновата…　

«Нет, нет, нет, не давать!» — проносится по залу многоголосый шум…

А спустя некоторое время Соне предложили встать, и она услышала:　

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики…　

Равномерно стучат колеса, позвякивают стаканы на столике, мелькают за окном вагона телеграфные столбы. Я снова в пути. Через несколько часов город, куда я еду в командировку с новым поручением.　

В купе нас было трое. Но вот на полустанке вошел четвертый, и его появление оживило однообразие пути. Он шумно поздоровался, забросил рюкзак на полку, сел и закурил.　

Внешность его была приятной: хорошее, открытое лицо, серые глаза, русые волосы; от него так и веяло силой и крепким здоровьем.　

Оглядев мою форменную одежду, он признался, что не очень разбирается в знаках различия, и спросил, кто я. Мы познакомились, разговорились.　

Узнав, что я еду до Н-ска, он как-то стих, и глаза его потемнели. Помолчав, он сказал:　

— Это, кажется, моя родина.　

— Почему «кажется»?　

— Хм… мало я знаю о своем детстве. Но родился в тех краях. Сирота. Не знаю, кто мои отец и мать. Мое детдомовское дело во время войны где-то потерялось. Но воспитатели говорили, что из Н-ска я. Все хочу заняться этим, да времени не хватает.　

Он помолчал.　

— Вот вы следователь. Занялись бы? А? — Он звонко рассмеялся. — Я шучу. Не до этого вам.　

Но я заинтересовался.　

— А вы не смейтесь и расскажите побольше о себе. Сейчас-то чем занимаетесь?　

— Геолог я. Вот экспедицию свою догоняю. Возил образцы в лабораторию.　

— Когда институт закончили?　

— Да всего лишь два года назад, — снова заулыбался он. — Специалист из меня пока еще зеленый…　

Я прикинул: значит ему лет двадцать пять или немногим меньше.　

— Люблю по тайге бродить, — говорил он, — кочевать с места на место. Столько нового! А результаты поисков? Ведь это настоящий праздник, когда лаборатория говорит: да, не ошиблись, нашли то, что искали. Тут вот, километрах в трехстах, комбинат строится. Это по результатам работы нашей поисковой группы…　

Он долго с увлечением рассказывал о деле, которое полюбил и которому отдавался целиком, И это вызывало радость за человека. Побольше бы таких. Дела у нас шли бы еще лучше.　

Но я вспомнил о начале нашей беседы и возобновил разговор о его детстве. Захотелось помочь ему избавиться от горечи «родства не помнящего». Я сказал ему об этом и попросил вспомнить все, что он знал о себе, своем детстве, включая мелочи.　

— Помню, жил в детском доме, — задумчиво говорил он, — в каком-то небольшом городке. Мне лет семь было. Там же и в первом классе учился. Школа наша рядом с водокачкой была, я это запомнил, потому что мы с ребятами по винтовой лестнице все бегали. А когда война началась, наш детдом перевели в Н-ск. Тут я семь классов закончил и ремесленное. Номер школы не запомнил, но найти ее мог бы, хотя уже давно уехал из Н-ска. Ну, а ремесленное помню — шестьдесят четвертое. Туда я уже прибыл без «личного дела». При расформировании детского дома мои бумаги ошибочно куда-то заслали, а искать их никто не стал. Сам я тогда не придавал этому значения, а зря. Жалею теперь, но ничего не поделаешь.　

— А вы кого-нибудь из учителей, воспитателей помните?　

— В первом классе нас учила Анфиса Николаевна… Фамилию забыл… Да зря все это, — он махнул рукой. — Вы извините меня, пожалуйста, но я не верю, что вам это интересно. Сойдете в Н-ске и забудете. Да и есть ли у вас время заниматься такими мелочами!　

— Нет, нет, что вы! Ничего себе «мелочь»! Узнать, кто ты, чей, где твои родители — разве это мелочь? Может, и живы ваши отец и мать.　

— Извините… Так. Значит, Анфиса Николаевна. А воспитательницей в детдоме была… — Он устремил глаза вверх. — Матрена… Матрена Саввишна. Это когда я уже в школу ходил. А раньше — не помню.

— Но и это уже не мало, — ободрил я его. — Продолжайте, продолжайте.　

— Вот кого я хорошо помню. В детском доме у нас был истопник, он же дворник. Как его зовут — забыл. Ходил он на самодельном деревянном протезе. И мы, ребята, как только он покажется, били в ладоши и подпевали: «Скрипи, скрипи, нога, скрипи, липовая!» Но он добродушный был. Кинется за нами, а потом того, кого поймает, погладит по голове и скажет: «Эх, вы, несмышленыши». Многие из нас не могли выговорить этого слова и говорили: «Немышоныши». Мы его так самого и прозвали — «Немышоныш». А когда нас перевезли в Н-ск, то в новом детдоме воспитателей было много, и я плохо их запомнил.　

Он задумался. Я не нарушал молчания. Во мне уже заговорила профессиональная привычка: мысль отмечала и выделяла из рассказа все то, что помогло бы зацепиться за ту ниточку, с помощью которой можно было бы попытаться распутать этот клубок человеческой тайны — тайны его рождения.　

— А где находилась школа, в которой вы учились в Н-ске? Что вам запомнилось?　

— Напротив школы был кинотеатр, мы частенько «зайцами» туда пробирались…　

— Трамваи по улице ходили?　

— Трамваи?.. Нет, не ходили… Да, вот еще что! Вокзал был близко, от него к школе надо идти направо, по узкой улочке, мимо какого-то завода.　

— Ну, а учителя? Вы их не помните?　

— Нет, в этой школе я учился с пятого класса, там уже был не один педагог, а несколько. Да и они часто менялись. Время-то военное было. Вот разве Кузьма…　

— Кто-кто?　

— Кузьма. Он у нас уроки по труду вел. Учил нас столярному делу. Сам где-то плотничал. На уроки в школу иногда приходил подвыпивший. Детдомовских он жалел. Жил во дворе школы в небольшом деревянном домике и часто зазывал нас к себе, давал немного хлеба, картошки.　

Глаза рассказчика затуманились, потемнели.　

Но для меня, уже твердо решившего попытаться помочь этому человеку, детали имели очень большое значение. Я знал — это вехи к раскрытию тайны.　

— Говорите. Скоро Н-ск, и чем больше вы успеете мне рассказать, тем лучше. Говорите. Здесь все важно.　

— Да я уж рассказал вам все, что знал и помнил…　

В Н-ске сосед пошел проводить меня к выходу из вагона.　

— Ну что ж, Андрей Владимирович, я попробую. Если что узнаю — сообщу. Как вас найти, знаю.　

Мы крепко пожали друг другу руки. С надеждой посмотрел мне вслед Андрей. Андрей Лесной.

Я «заболел» этим делом и хотя знал, что другое, очень срочное и важное, тоже ждет своего решения, все же твердо решил попытаться раскрыть и это.　

В Н-ск я приезжал и раньше. Он был во многом похож на другие сибирские города: дома в основном двухэтажные, улицы неширокие. Но теперь его не узнать: заново построены целые кварталы больших многоэтажных домов, разбиты новые скверы, бульвары. На улицах стало людно, и народ всегда торопится почти так же, как в Москве. Да, ритм большой стройки, стройки по всей стране, пришел и сюда. Невольно думается: «Люди хотят сделать как можно больше, шире почувствовать жизнь».　

От вокзала я попробовал пойти вправо и отыскать ту улочку, о которой говорил мой попутчик. Куда там! Ничего и похожего нет.　

От вокзальной площади стрелами расходятся три широкие улицы.　

И я понял, как трудно в этом, почти заново перестроенном городе, отыскать школу, детский дом и училище, о которых говорил Андрей Лесной.　

Я рассказал товарищам по работе о встрече в поезде, о хорошем человеке, который хочет и должен знать все о себе. И тут же нашлись люди, вызвавшиеся помочь мне в поисках,　

А дня через два в мой кабинет, покряхтывая, вошел старичок.　

— Вы меня искали? Старостин я. Кузьма Федорович Старостин.　

Я еще никого не вызывал по своему основному делу и поэтому очень удивился.

— Кто вас послал сюда, дедушка?　

— Да участковый наш. Иди, говорит, в прокуратуру, ищи там, кто из Москвы. Расскажи все про школу, в которой в войну работал. Ну, я и пришел.　

«Вот удача! Так это Кузьма! Учитель по труду Андрея Лесного. Значит не зря рассказал я товарищам об этой истории».　

— Расскажите, дедушка, расскажите все о школе, а главное о ребятах, которые жили в детском доме и учились у вас.　

— Так кто ж их всех упомнит, пострелят этих. Баловники были, — зашамкал он беззубым ртом.　

— Кузьма Федорович, а вы не помните, из какого детского дома были ребята, где этот дом находился?　

— Найду, найду. Я ить их навещал, как заболеют али провинятся. Картошек им носил.　

— А вы меня не проводите туда?　

— Отчего ж не проводить? Можно и проводить. Сбирайтесь, коли.　

И вот мы на том месте, где был детский дом. Был. Но сейчас его нет. Здание снесли.　

Кузьма, видимо, не понял, зачем он понадобился, и, считая, что он сделал не все, чего от него ждали, говорил:　

— Сделайте милость! Я готов. Готов хоть куда, если что надо.　

Вот он, простой русский человек. Позови его, попроси помочь людям, и он действительно готов для этого сделать все. Пусть он стар и немощен, много перестрадал и пережил, но если почувствует, что он нужен, то вот он, распоряжайтесь им.　

Я с благодарностью пожал руку Кузьме Федоровичу и сказал, что если он еще понадобится, я к нему сам приду.　

Следы детского дома мы, конечно, разыскали, но это не облегчило поиски. Документов на Андрея Лесного не сохранилось. И не нашлось никого из воспитателей, кто бы мог подсказать, откуда прибыли дети.　

Поиски пошли по другому пути. Как рассказал Андрей, его первой учительницей была Анфиса Николаевна.　

В областном отделе народного образования, куда мы обратились, сотрудники перерыли многие десятки личных дел учителей. Но задача была не из легких. Ведь фамилии учительницы я не знал.　

Но, как говорится, «терпенье и труд — все перетрут». Нашли! В Вознесенском районе, действительно, в то время в школе работала в начальных классах учительница Анфиса Николаевна.　

На другой день мы с моим добровольным помощником — начинающим следователем Колей Сизовым были уже в Вознесенске. Теперь здесь три школы. Которая из них? Решили искать водокачку, о которой упоминал Андрей. Нашли. Но школы там не было. Обратились к ребятам.　

— Была возле водокачки школа раньше, давно. Теперь там какая-то контора. А у нас школы новые!　

— Скажите, ребята, Анфиса Николаевна в вашей школе случайно не работает?　

— Работает! Она наш завуч.　

Дальше пошло легче. Еще и еще поездки. Люди охотно, с душой отзывались на любую нашу просьбу помочь отыскать следы прошлого для человека, потерявшего эти следы не по своей вине. Разыскали мы и бывшую воспитательницу детдома Матрену Саввишну и истопника «Немышоныша».　

И вот, наконец, перед нами тетя Саша, та самая тетя Саша, строгая, но душевная, требовательная к себе и другим, через руки которой прошло столько юных граждан. Седенькие волосы выбиваются из-под ее чистой белой косынки.　

— Горькая была история, — рассказывала она ровным голосом, степенно сложив руки под грудью. — Осудили их обоих. Правильно осудили. Но мать жалко мне было. Молода еще, не знала, не понимала, видно, многого. А когда поняла — поздно было. А мальчик вырос. Хороший такой был, здоровенький. Я его часто навещала. Все-таки сирота, хоть и при живых родителях…　

От нее я и узнал о том уголовном деле, о котором мне предстояло теперь рассказать Андрею. О деле, по которому сурово осудили его родителей за то, что они бросили зимой, в лесу, беспомощного маленького человека, желая от него избавиться…　

У меня были минуты сомнений. Могу ли, вправе ли я внести смятение в душу человека, который ничего не знал о преступлении родителей? Не лучше ли умолчать об этой страшной правде? Ведь стоит только сказать, что поиски его родителей не имели успеха, и он никогда не узнает этой правды, которая, конечно, причинит ему боль.　

Нет-нет! Любая правда лучше неизвестности и лучше всякой лжи, пусть даже имеющей какое-то оправдание. И я решил рассказать Андрею обо всем, что узнал о его родителях. Пусть теперь он вершит суд над прошлым.　

Андрей, не отрываясь, листает уголовное дело, жадно вчитываясь в каждую строчку. Никто ему сейчас не нужен. Он весь там, в прошлом. Он познает тайну своего появления на свет, тайну начала своей жизни. Я тихо выхожу из комнаты.　

Прошел час, другой. Из-за неплотно прикрытой двери слышен только шелест страниц.　

Надо войти. Надо помочь человеку.　

Андрей сидел над делом, подперев голову руками. На странице расплылись несколько пятен, но когда я вошел, глаза Андрея были сухи. Он порывисто встал.　

— Спасибо. Я прочитал.　

И вышел.　

Шли дни. Андрей не появлялся. Не знаю, прочитал ли он все, что есть в деле, до конца. Или, потрясенный приговором, он не перевернул больше ни страницы? А ведь там самое главное. Листки, подшитые к делу позднее, о многом должны были ему сказать. Это письма матери с просьбой помочь разыскать сына.　

«Где он, где мой сын? Помогите его разыскать… Я уже не молода. Но все, что осталось мне прожить, я хотела бы отдать сыну. Помогите… Я ездила по указанному Вами адресу, но о сыне там ничего не знают… Я ищу его пятый год… Если что узнаете, сообщите мне по адресу: г. Винница…»　

Десяток писем от матери и ни одного от отца.　

Андрей все не появлялся. Каков же его приговор, что сказало его сердце? Я не знал.　

Пребывание мое в Н-ске подходило к концу. Я готовился к отъезду. На вокзале было людно, особенно у касс. Впереди себя в очереди я увидел знакомую широкоплечую фигуру. Андрей!?

Уезжает, так и не повидавшись со мной. Я понимал, конечно, его состояние, но, откровенно говоря, было немножко обидно. Мне просто по-человечески хотелось узнать: что же он решил?　

— Один до Винницы, — услышал я голос Андрея у кассы.　

Значит, он все прочитал и едет к ней сам. Но назовет ли он ее матерью? Какой приговор вынесет его сердце?