Кривые тропы

ЗАПЯТАЯ

В 11 часов в министерство, как обычно, принесли почту.　

— Что за наваждение! Опять анонимка и опять на Яниса Карловича, — возмущенно сказала сотрудница канцелярии, разбиравшая корреспонденцию. — Когда это кончится? Ведь почти каждую неделю по кляузе, и все без подписи. Какая гадость!　

Ей казалось, что листок, который она держала в руках, был липким и грязным. Все сидевшие в комнате повернули к ней головы.　

— Да, но в этих письмах многое правильно, — заметила молоденькая девушка-референт. — Недаром Яниса Карловича вызывали «наверх» и прорабатывали.　

Тут все вдруг заговорили одновременно.　

— Откуда тебе это известно?　

— Что значит — многое правильно?　

— Глупости говоришь!　

— Зря языком не болтай!　

— А я не болтаю. У меня там подружка стенографисткой работает. Она мне рассказывала, как ему досталось.　

— Досталось, досталось… Чепуха все это. Наш Янис Карлович работает и будет работать, а взысканий у него нет.　

— Нет, так будут.　

Подобные разговоры в канцелярии одного из министерств прибалтийской республики можно было слышать часто. А письма без подписи все шли и шли.　

И не только сюда, но и во многие партийные, советские организации, в Москву, в редакции местных и центральных газет. За письмами последовали комиссии, наезды корреспондентов. Они вызывали людей, расспрашивали, что-то записывали. А по городу уже шли толки, вернее кривотолки, слухи, перешептывания.　

Имя Яниса Карловича было знакомо не только жителям столицы, но и всей республики. И вдруг: «Как это он все скрыл? А еще старый коммунист, участник революции. Как он опустился, разложился, как всех обманул, пролез…»　

Конечно, больше всех страдал от анонимок сам Янис Карлович. Он, человек, проживший долгую, честную жизнь, вдруг стал объектом грязной клеветы. И, пожалуй, самое страшное в этом потоке грязи было то, что в письмах каждый факт излагался почти правдиво. Почти. Но оценка и выводы делались такие, что сам Янис Карлович мог бы считать себя чуть ли не последним негодяем. Он уже устал опровергать эти письма, отвечать на вопросы, писать объяснения. Он потерял покой и сон от упорного, методичного преследования.　

Ему по-прежнему верили руководители министерства, но кое-кто начал сомневаться. Янис Карлович стал замечать, что некоторые из сослуживцев его сторонятся, Клевета коснулась и семьи Яниса Карловича. Даже дети на улице перестали играть с его внуками и присвоили им злые клички.　

Дело об анонимках поручили следователю Ильину.　

Несколько дней Ильин внимательно и скрупулезно изучал письма. Наконец, он смог ответить сам себе на первые вопросы. Было ясно, что исходят они от одного человека, хотя и написаны разными почерками. Об этом свидетельствовали стиль изложения, употребление определенных слов, обороты речи. Внимание Ильина привлекло еще и то, что этот человек очень хорошо знал Яниса Карловича, его прошлое, семью, товарищей. В письмах сообщались такие факты, которые бывают известны обычно небольшому кругу близких друзей.　

Но Янис Карлович даже возмутился, когда Ильин поинтересовался, не подозревает ли он кого-либо из своих знакомых или близких.　

— Нет, нет, — горячился он, — у меня нет и не может быть подлеца среди друзей. Вы уж увольте, в этом я вам не помощник.　\

Снова и снова изучал Ильин письма. Да, их автор ничем не гнушался, чтобы оклеветать Яниса Карловича. Ильин задавал себе вопрос: «Кому это выгодно?» Но ответа пока не было. Друзья и знакомые Яниса Карловича были честными, достойными людьми.　

Ильин откладывал в сторону письма и в который раз брался за конверты. Но и они ничего не могли сказать об авторе анонимок. Кроме одной детали. Адреса на них были записаны другой рукой, чем сами письма. Это было интересно, но ничего пока не давало для следствия.　

Однажды Ильин во время работы получил письмо от старого друга, с которым вместе учился в юридическом институте. Отложив в сторону анонимки, следователь стал читать письмо. Когда он перевертывал страницу, его взгляд упал на лежащие рядом два конверта — своего письма и анонимного. По привычке, почти машинально, Ильин начал сравнивать их. Внезапно он почувствовал какое-то отступление от обычных правил написания адресов на конверте анонимки. Ильин еще раз перечитал адреса. Вроде все правильно… Ага! Вот: на конверте анонимного письма после фамилии адресата стоит запятая. Может быть, случайно? Он берет остальные конверты. Нет, это не описка. Во всех случаях после фамилии, перед именем и отчеством, стояла запятая: «Иванову, Федору Михайловичу».　

Любопытное открытие! Оно указывало на то, что человек, писавший адреса, делал это еще по старым, дореволюционным правилам русской грамматики.　

Напрашивался вывод — этот человек немолод и хорошо знает правописание. Да и почерк на конвертах специфичен — буквы старательно выведены, с правильным нажимом пера, почти как чистописание в школе. В школе? Может быть, учитель?　

Возникла новая версия. Значит, конверты надписывались так тщательно не потому, чтобы скрыть почерк, а по привычке.　

Ильин решил проверить эту догадку. Но сразу натолкнулся на неудачу. Янис Карлович решительно заявил, что среди его знакомых нет учителей. Может быть, бывший конторщик? Нет, и такого не было.　

Но судя по фактам, приводимым в письмах, человек этот должен быть где-то рядом, совсем рядом. И Ильин поехал в пригородный поселок, где постоянно на даче жил Янис Карлович с семьей, чтобы установить, кто живет рядом с ним, что это за люди, чем они занимаются. Действовать нужно было осторожно, прямыми расспросами мало что можно узнать. Люди в таких случаях обычно настораживаются и очень неохотно, сдержанно отвечают незнакомому человеку. А для официальных допросов следователь и права, и оснований пока не имел.　

Ильин стал интересоваться, не сдает ли кто комнату или угол. Под этим предлогом он зашел в несколько домов, поговорил с хозяевами. Но все безрезультатно. Наконец, ему, кажется, повезло.　

В одном из домов, когда Ильин разговаривал с хозяйкой, в комнату вбежала ее дочка, девочка лет девяти.　

— Мам, мне сегодня идти заниматься?　

— А ты, что же, разве еще в школу не ходила? — поинтересовался следователь.　

— Ходила, но я плохо пишу, и мне Глафира Петровна помогает, а мы ей за это молоко носим.　

— Глафира Петровна — это старая учительница, она уже на пенсии. Напротив нас, во флигеле живет, — пояснила мать. — Вот я к ней дочку и посылаю подтянуться немножко в учебе. Жить ей тяжело, мы и помогаем, кто чем может.　

— Она одинокая?　

— Есть у нее сын, но какой-то он непутевый, нигде не работает…　

— Мам, — перебила девочка, — а ребята говорят, что он был лесным бандитом.　

— Ну-ну, хватит болтать. Иди, да тетрадку не забудь.　

Ильин не стал расспрашивать. Комнаты не оказалось, он извинился за беспокойство и ушел. Но слова девочки заставили его насторожиться, и он тут же направился в поселковое отделение милиции.　

Начальник отделения подтвердил, что, действительно, во флигеле живет старая учительница с сыном.　

— Не нравится мне он, — говорил начальник. — Нехорошее у него прошлое: во время оккупации якшался с фашистами, после освобождения бежал вместе с ними, потом скрывался в лесах, пока не вернулся к матери.　

— Его судили?　

— Нет. Ему, к сожалению повезло. Он объявился после Указа о помиловании лиц, сотрудничавших с оккупантами.　

— Он не работает?　

— Первое время служил бухгалтером в промкомбинате, сейчас с полгода не работает. Достал где-то справку, что психически ненормален. А проверить ее, честно говоря, руки не доходят…　

Зазвонил телефон. Начальника просили спуститься в дежурную комнату. Он извинился и вышел. В кабинет заглянула уборщица:　

— Я вам не помешаю? Мне бы пол подмести.　

Ильин молча кивнул и несколько минут наблюдал за женщиной. Потом спросил:　

— Вы давно здесь живете?　

— Пятьдесят два года, родилась здесь, — словоохотливо ответила та.　

— Учительницу Глафиру Петровну знаете?　

— Конечно. Она еще до революции приехала сюда. Ребят наших учила. В девушках была прямо красавицей. А жила бедно. Ну, приглянулась она старому Калныню. Изводил он ее всячески, преследовал, чтобы за него шла. Добился своего. В старые времена, знаете, как было жить сироте… Поженились. Она у него второй женой была, первая-то умерла, оставила сына.　

— Айвара?　

— Его… Бедная, сколько ей пришлось пережить! Сам Калнынь в тридцать девятом году, когда Советская власть пришла, бежал за границу. Айвару тогда лет восемнадцать было, в университете учился, очень гордился отцом. Таким задирой был…　

На другой день Ильин еще раз побывал в поселке. Прошелся по улицам, осмотрел флигель, где жила учительница. Рядом с флигелем в глубине сада красовался кирпичный с колоннами дом. В нем размещался поселковый Совет.　

На улице играли ребятишки. У одного из них Ильин спросил:　

— Ты не знаешь, чей это раньше дом был?　

— Да фашиста Калныня…　

Вот оно что! Значит, это дом, где раньше жил Айвар с семьей… Но как же письма? Есть ли здесь какая-нибудь связь? Могла ли старая учительница знать Яниса Карловича? Могла. А не ее ли почерк на конвертах анонимных писем? Может быть, и ее. Тогда какую цель преследовала она? Зачем ей понадобилось клеветать на Яниса Карловича? Нет, пожалуй, здесь что-то не то. Но во всяком случае проверить ее почерк необходимо. Как это лучше сделать? Пойти в районный отдел народного образования и посмотреть личное дело Глафиры Петровны Калнынь? Но как объяснить работникам роно свой интерес к учительнице? Не хотелось бросать тень на старую женщину. А что, если попытаться сделать это через райсобес?　

…Предъявив заведующему райсобесом свои документы, Ильин попросил разрешения просмотреть несколько пенсионных дел.　

— Меня интересует правильность начисления по этим делам пенсий.　

Отобрав несколько дел, среди которых было, конечно, и дело Калнынь, Ильин вместе с инспектором райсобеса направился в роно, чтобы сличить их с делами, хранящимися там. Это было нужно якобы для выверки точного стажа работы.　

Едва раскрыв оба дела Калнынь, Ильин понял: он на верном пути. В папках хранилось несколько заявлений от старой учительницы, и все они имели одну и ту же деталь — после фамилии, перед именем и отчеством, стояла запятая. И почерк был тот же, что и на конвертах анонимных писем.　

Заявления были изъяты и вместе с конвертами направлены на графическую экспертизу. Ее заключение подтвердило правильность предположения следователя — заявления и адреса на конвертах написаны одной рукой.　

…Когда Глафира Петровна пришла к Ильину, он был поражен ее видом. Одетая в поношенное, старомодное платье с традиционным кружевным воротничком, в высоких стоптанных ботинках на пуговках, с выражением грусти на лице, она стояла в дверях кабинета, напоминая персонаж из старинной пьесы.　

Очень односложно, как-то скованно отвечала она на первые вопросы и незаметно оглядывалась на дверь, словно боялась, что вот она откроется и что-то страшное предстанет перед ней.　

С большим трудом удалось Ильину успокоить ее и расположить к откровенности.　

— Я боюсь Айвара, — рассказывала Глафира Петровна. — Всю жизнь его боялась, как и мужа. Айвар помыкал мною, как хотел. Когда здесь были немцы, он показал себя с самой омерзительной стороны. Я слышала, что он даже принимал участие в расстрелах. Только это было не в нашем поселке, поэтому тут никто не знает, что он делал во время войны. А когда он жил в лесу, то иногда являлся по ночам домой и грозил мне расправой, если я его выдам. Да и сейчас он держит меня в постоянном страхе. Оружие носит…　

Ильин не торопил женщину, не задавал ей вопросов. Пусть она выскажет все, что у нее наболело в душе.　

Глафира Петровна рассказала и о дружках Айвара, о тех, с кем он ездит в портовый город, спекулирует тряпьем, выклянченным у иностранцев.　

Следователь поинтересовался, кто у них соседи, в каких она с ними отношениях.　

— Я мало общаюсь с соседями. У нас много новых жителей поселилось после войны. Вот только Янис Карлович, он с семьей живет рядом. Так я их давно знаю. Его помню еще молодым. Часто в тюрьмах сидел. «Красным» его все звали тогда. Я-то к нему зла не питаю, а вот Айвар за отца и за дом его ненавидит и называет своим вечным врагом.　

— Почему?　

— Когда установилась Советская власть, Янис Карлович стал нашим депутатом. Он-то и добился, чтобы дом Калныня отдали под школу. Мы с Айваром во флигель переселились. А когда выстроили новую школу, дом передали поселковому Совету. С тех пор Айвар и возненавидел Яниса Карловича.　

— А где муж ваш сейчас, не знаете?　

— Слышала я, что его свои же и убили. Что-то украл у них или обманул, не знаю.　

— Скажите, пожалуйста, Глафира Петровна, вам это не знакомо? — Ильин положил перед учительницей несколько исписанных листков бумаги.　

Женщина вынула из старенькой сумочки очки, надела их и, аккуратно осмотрев письма, отрицательно покачала головой:　

— Нет, я их первый раз вижу.　

— А конверты?　

— Мои, — удивленно сказала Глафира Петровна, — как они к вам попали?　

— Вот за этим я вас и пригласил. Дело в том, что в этих конвертах пересылались клеветнические письма, которые причинили немало вреда вашему соседу, — Янису Карловичу. Зачем вы надписывали конверты?　

— Честное слово, я ничего не знала… Айвар часто писал письма. Мне он говорил, что хлопочет то о возврате дома, то о работе, то об увеличении мне пенсии. А конверты просил меня надписывать: у меня, мол, почерк разборчивый. И я исполняла его просьбы… Что же теперь будет со мной? Я заверяю вас… — она заплакала.　

Больно было смотреть на эту исстрадавшуюся, запуганную женщину.　

— Успокойтесь. Вот вода.　

Она отпила несколько глотков, вытерла платочком лицо.　

— Вам лично ничто не грозит, — сказал Ильин. — Но вы никому не рассказывайте о нашей беседе. Где сейчас Айвар?　

— Уехал, не сказал куда. И с кем — не знаю.　

— Не тревожьтесь. Вам больше не придется его бояться. Вас проводить?　

— Нет, спасибо. Сама дойду…　

Так вот кому понадобилось опорочить Яниса Карловича и, как потом выяснилось, не только его одного.　

Вскоре Айвар вместе со своими дружками был арестован и, конечно, отвечать ему пришлось не только за анонимные письма.