Круг Дней

1

Сефт брёл по Великой Равнине, неся на спине плетёную корзину с кремнями для обмена. С ним шли его отец и двое старших братьев. И всех троих он ненавидел.

Равнина простиралась до самого горизонта. Летняя зелень травы пестрела жёлтыми лютиками и красным клевером, которые вдали сливались в оранжево-зелёную дымку. Огромные, не сосчитать, стада коров и овец мирно паслись на лугах. Тропы не было, но они знали дорогу и за долгий летний день могли добраться до места с запасом времени.

Солнце пекло Сефту голову. Равнина была по большей части плоской, но пологие спуски и подъёмы уже не кажутся такими пологими, когда тащишь на себе тяжёлую ношу. Его отец, Ког, шёл в одном и том же темпе, невзирая на подъёмы и спуски. «Чем скорее придём, тем скорее отдохнём», — говаривал он, и эта тупая очевидность раздражала Сефта.

Кремень был самым твёрдым из камней, и сердце у отца Сефта было как кремень. Седовласый, с серым лицом, он не был крупным, но обладал огромной силой, и когда сыновья выводили его из себя, он наказывал их кулаками, твёрдыми, как камни.

Всё, что имело режущую кромку, — от топоров и ножей до наконечников для стрел — делалось из кремня. Кремень был нужен всем, и его всегда можно было обменять на что угодно: на еду, одежду или скот. Некоторые даже брали его в запас, зная, что он никогда не испортится и не потеряет своей ценности.

Сефт ждал встречи с Ниин. Он думал о ней каждый день со времён Весеннего Равнопутья. Они познакомились в последний вечер праздника и проговорили до глубокой ночи. Она была такой тёплой и дружелюбной, что он не сомневался ни на миг, что понравился ей. Долгие недели после этого, трудясь в шахте, он часто представлял себе её лицо. В его мечтах она всегда улыбалась и наклонялась, чтобы сказать ему что-то приятное. Улыбка ей очень шла.

Прощаясь, она поцеловала его.

Он нечасто встречал девушек, поскольку дни напролёт он пропадал в яме, но ни одна из тех, кого он видел, не трогала его так, как она.

Братья заметили его с Ниин и догадались, что он влюбился. И сегодня всю дорогу они потешались над ним, отпуская пошлые шуточки. Олф, большой и глупый, спросил:

— Ну что, Сефт, в этот раз сунешь ей свою штуковину?

А Кэм, который всегда поддакивал Олфу, принялся изображать толчки бёдрами, и оба загоготали, словно две вороны на дереве. Они считали себя остроумными. Какое-то время они продолжали в том же духе, но шутки у них быстро иссякли. Воображением они не отличались.

Братья несли свои корзины в руках, на плечах или на головах, но Сефт придумал, как приладить свою к спине с помощью кожаных ремней. Надевать и снимать её было неудобно, но нести — куда легче. Они высмеяли его придумку и обозвали слабаком, но ему было не привыкать. Он был младшим в семье, и самым умным, и за этот ум они его и ненавидели. Отец никогда не вмешивался. Казалось, ему даже нравилось наблюдать за тем, как сыновья ссорятся и дерутся. Глядя на то, как над Сефтом издеваются, Ког советовал ему не быть размазнёй.

По пути Сефт, несмотря на своё приспособление, всё сильнее ощущал тяжесть корзины. Глядя на остальных, ему казалось, что они устали не так сильно, как он. Это было странно, ведь он был не слабее их. Но он весь взмок от пота.

Когда солнце поднялось в зенит, Ког объявил привал. Они остановились под вязом и сбросили корзины. Все жадно пили из фляг — глиняных сосудов с пробками, в кожаной оплётке. Великую Равнину огибали реки с севера, востока и юга, но на самой равнине ручьёв и прудов было мало, да и те по большей части пересыхали к лету, так что мудрые путники носили воду с собой.

Ког раздал всем по куску холодной свинины. Покончив с едой, Сефт лёг на спину и, наслаждаясь тишиной, стал смотреть на густые ветви дерева.

Но слишком скоро Ког объявил, что пора двигаться дальше. Сефт повернулся, чтобы взять свою корзину, и замер, уставившись на неё. Кремень из подземных жил был иссиня-чёрным, блестящим, с мягкой белой коркой. Если ударить по нему камнем, от него откалывались пластины — так ему придавали форму. Кремни в корзине Сефта были уже частично обработаны отцом: он обтесал их, придав грубые очертания будущих ножей, топорищ, скребков, проколок и других орудий. В таком виде они были немного легче, да и ценились выше у мастеров, которые доводили их до конечной формы.

Камней в корзине Сефта как будто стало больше, чем утром, когда они вышли. Показалось? Нет, он был уверен. Он посмотрел на братьев.

Олф ухмылялся, Кэм хихикал.

Сефт понял, что произошло. Пока они шли, братья тайком переложили камни из своих корзин в его. Теперь он вспомнил, как они подходили к нему сзади, отпуская свои сальные шуточки. Они просто отвлекали его, чтобы он не заметил, что они затеяли на самом деле.

Неудивительно, что он так умотался за утро.

— Ах вы… — гневно начал он, указывая на них.

Те покатились со смеху. Засмеялся и Ког: было ясно, что он в сговоре.

— Мерзкие свиньи, — горько бросил Сефт.

— Да это же просто шутка! — сказал Кэм.

— Очень смешно. — Сефт повернулся к отцу. — Почему ты их не остановил?

— Не жалуйся, — ответил отец. — Не будь размазнёй.

— Ты должен нести их до конца, раз попался на уловку, — сказал Олф.

— Вы так думаете? — Сефт опустился на колени и вывалил лишние кремни из своей корзины на землю, пока не оставил примерно столько, сколько было вначале.

— Я подбирать их не стану, — сказал Олф.

— И я, — добавил Кэм.

Сефт поднял свою полегчавшую корзину, вскинул на спину и пошёл прочь.

Он услышал голос Олфа:

— А ну вернись.

Сефт не обратил внимания.

— Ах так, я иду за тобой.

Сефт обернулся, пятясь. Олф шёл прямо на него.

Ещё год назад Сефт бы сдался и сделал, что велит Олф. Но с тех пор он подрос и окреп. Он всё ещё боялся Олфа, но больше не собирался уступать своему страху. Он сунул руку за плечо и вытащил из корзины кремень.

— Хочешь понести ещё один камень? — спросил он.

Олф яростно взревел и бросился на него.

Сефт швырнул кремень. Руки у юноши, целыми днями работавшего киркой в шахте, были сильными, и бросок получился мощным.

Камень угодил Олфу в ногу выше колена. Тот взвыл от боли, проковылял ещё пару шагов и рухнул на землю.

— Следующий полетит в твою башку, тупая скотина, — сказал Сефт. Он повернулся к отцу: — Ну что, теперь я не размазня?

— Заканчивайте с этими глупостями, — сказал Ког. — Олф, Кэм, берите свою ношу и пошли.

Кэм спросил:

— А как же камни, что Сефт оставил на земле?

— Подбери их, болван.

Олф, пошатываясь, поднялся на ноги. Было ясно, что серьёзных повреждений нет, пострадала лишь его гордость. Вместе с Кэмом они собрали кремни и рассовали по своим корзинам. Потом побрели вслед за Сефтом и Когом. Олф хромал.

Кэм догнал Сефта.

— Не стоило тебе этого делать, — сказал он.

— Да это же просто шутка, — ответил Сефт.

Кэм отстал.

Сефт шёл дальше. Сердце колотилось: он был напуган. Но всё обошлось — по крайней мере, пока.

За дни, прошедшие с Весеннего Равнопутья, он твёрдо решил при первой же возможности уйти от семьи. Но он ещё не придумал, как прокормиться в одиночку. Добыча кремня всегда была делом артельным, а не одиночным. Ему нужно было всё спланировать. Было бы слишком унизительно вернуться к семье — подавленным, голодным — и умолять, чтобы его приняли обратно на прежнее место.

Он знал лишь одно: в его будущей жизни непременно должна быть Ниин.

*

Монумент был окружён высоким земляным валом. Вход в кольцо вала представлял собой разрыв, обращённый на северо-восток. Поодаль виднелись дома, где жили жрицы. Сегодня в Монумент никто не входил. Завтра должен был состояться Обряд Середины Лета.

К Монументу люди приходили на обряды, что проводились четырежды в год, но сбор такого множества народа из ближних и дальних краёв был ещё и возможностью для торга, и многие приносили с собой товары на обмен. Кто-то уже раскладывал свои пожитки. Все знали, что заходить в священный круг нельзя. Торговцы облюбовали место у входа и держались подальше от домов жриц.

По мере того как Сефт с семьёй подходили ближе, гул голосов нарастал, и в воздухе чувствовалось радостное оживление. Люди стекались со всех сторон. Одна группа, которая каждый год собиралась в селении на холме в четырёх днях пути к северо-востоку, шла по утоптанной тропе, слывшей древней дорогой. От деревни к деревне к ним примыкали новые путники, и в итоге к Монументу они подходили длинной колонной людей и скота.

Ког остановился рядом с супружеской парой, Эвом и Фи, которые плели верёвки из жимолости. Добытчики кремня опорожнили свои корзины, и Ког принялся складывать камни в кучу.

От работы его отвлёк другой добытчик, Вун, невысокий мужчина с жёлтыми глазами. Сефт встречал его уже не раз. Вун был человеком общительным, со всеми дружил и любил поболтать, особенно с собратьями по ремеслу. Он всегда знал, что где происходит. Сефт считал его любопытным.

Вун пожал Когу руку — левой к правой, по-простому. Формальное рукопожатие, правая к правой, выражало скорее уважение, чем дружбу. А самое тёплое, дружеское — это когда жмут одновременно правую руку левой, а левую — правой.

Ког, как всегда, был неразговорчив, но Вун, казалось, этого не замечал.

— Вижу, вы все вчетвером, — сказал он. — А шахту-то кто сторожит?

Ког подозрительно взглянул на него.

— Всякому, кто сунется, башку проломят.

— Вот и правильно, — сказал Вун, делая вид, что одобряет воинственность Кога. А сам тем временем внимательно разглядывал груду наполовину обработанных кремней, оценивая их качество. — Кстати, — добавил он, — здесь есть торговец, у него огромный ворох оленьих рогов. Чудо что такое.

Рога благородного оленя, твёрдые как камень и с острыми концами, были одним из важнейших орудий добытчиков. Их использовали как инструмент для добычи кремния.

— Надо бы взглянуть, — сказал Олф Кэму.

Все смотрели на Вуна, и на Сефта никто не обращал внимания. Воспользовавшись моментом, он тихо отделился от них и быстро растворился в толпе.

От Монумента к ближайшему селению, Излучью, вела прямая тропа. По обеим сторонам от неё пасся скот. Сефт не любил коров. Когда они смотрели на него, он не мог понять, что у них на уме.

Но в остальном он завидовал скотоводам. Сидят себе целыми днями да пасут стада. А ему приходится весь день долбить кремневую жилу, дробить твёрдый камень и поднимать его наверх, карабкаясь по шесту для лазания. Весь этот скот — коровы, овцы и свиньи, плодились почти без всякой помощи, а их владельцы знай себе богатели.

Добравшись до Излучья, он стал разглядывать дома, которые все выглядели одинаково. У каждого низкие стены из плетня, обмазанного глиной, и крыша из дёрна, уложенного поверх стропил. Дверной проём представлял сообой два столба с привязанной к ним притолокой. Летом все готовили на улице, но зимой в центральном очаге постоянно горел огонь. Под стропилами коптилось мясо. Сейчас плетёная калитка в половину высоты проёма впускала свежий воздух, но не давала забрести бродячим псам и всякой мелкой твари, что шныряет по ночам в поисках еды. Зимой же проём можно было наглухо закрыть более плотным плетнём, точно подогнанным по размеру.

По селению и окрестностям бродило множество свиней, которые рыли пятаками землю в поисках чего-нибудь съедобного.

Примерно половина домов пустовала. Они предназначались для гостей, которые приходили четырежды в год. Скотоводы заботились о своих гостях, ведь те, приезжая на торг, приносили с собой большое богатство.

Обряды проводились в день осеннего равноденствия, которое называли Осенним Равнопутьем, в середине зимы, в Весеннее Равнопутье и, как сейчас, в середине лета, которая наступала завтра. Одной из главных задач жриц был счёт дней в году, чтобы они могли объявить, например, что Осеннее Равнопутье наступит через шесть дней.

Сефт остановил женщину-скотовода и спросил, как найти дом Ниин. Её знали многие, ведь её мать была важной особой, старейшиной. Ему объяснили дорогу, и вскоре он нашёл нужный дом. Внутри было чисто, прибрано и пусто. «Здесь живут четверо, и все куда-то ушли!» — подумал он. Но, без сомнения, у них было много дел, связанных с Обрядом.

Теряя терпение, он отправился на поиски Ниин. Он бродил между домами, высматривая в толпе её улыбчивое круглое лицо и густые тёмные волосы. Он заметил, что многие гости уже заселились в свободные дома. Одиночки и семьи с детьми, некоторые с широко раскрытыми от любопытства глазами осматривали незнакомое место.

Он с тревогой думал, как Ниин его встретит. Прошло уже четверть года с той ночи, что они провели в разговорах. Тогда она была с ним так тепла, но могла и остыть. Она была настолько привлекательна и мила, что вокруг неё наверняка вилось множество других мужчин. «Во мне нет ничего особенного», — думал он. К тому же он был на пару лет моложе Ниин. Кажется, её это не смущало, но ему она казалась ужасно утончённой.

Он вышел к реке, где всегда кипела жизнь: выше по течению набирали чистую воду, а ниже — стирали одежду и мылись. Ниин он не увидел, но с облегчением наткнулся на её сестру, с которой познакомился на прошлом Весеннем Равнопутье. Это была уверенная в себе девочка с копной кудрявых волос и волевым подбородком. Он прикинул, что ей на вид лет тринадцать. Завтра исполнится четырнадцать. Люди Великой Равнины считали возраст по серединам лета, так что в День Середины Лета все становились на год старше.

Как же её звали? И тут он вспомнил. Джойа.

Она с двумя подружками, похоже, мыла в реке башмаки. Башмаки у них были как у всех, плоские куски шкуры, вырезанные по ноге и пробитые по краям для шнурков. Шнурки делали из коровьих жил и туго затягивали, чтобы башмак плотно сидел на ноге.

Он подошёл к ней и сказал:

— Помнишь меня? Я Сефт.

— Конечно, помню. — Она приветствовала его формально: — Да улыбнётся вам Бог Солнца.

— И тебе того же. Зачем вы моете башмаки?

Она усмехнулась.

— Чтобы ноги не воняли.

Сефту такое и в голову не приходило. Он никогда не мыл свои башмаки. А что, если Ниин почует запах от его ног? Ему уже стало неловко. Он твёрдо решил вымыть башмаки при первой же возможности.

Две подружки Джойи шептались и хихикали, как это порой необъяснимо случается с девочками. Джойа посмотрела на них, раздражённо вздохнула и громко сказала:

— Полагаю, ты ищешь мою сестру, Ниин.

— Конечно.

На лицах у подружек было написано: «Так вот в чём дело».

Сефт продолжил:

— У вас дома никого нет. Ты не знаешь, где Ниин?

— Она помогает готовить пир. Показать тебе дорогу?

«Как мило с её стороны, — подумал он, — бросить подруг и помочь мне».

— Да, пожалуйста.

Неся в руках мокрые башмаки, она весело попрощалась с подругами.

— Пир готовят Чак и Мелли со всей своей роднёй — сыновьями, дочерьми, двоюродными братьями и сёстрами, и кто их там ещё разберёт, — защебетала она. — Семья у них большая, и это хорошо, потому что пир тоже большой. Они всё делают на площади в центре селения.

Когда они пошли рядом, Сефту пришло в голову, что Джойа, может быть, знает, что Ниин думает о нём.

— Могу я тебя кое о чём спросить? — сказал он.

— Конечно.

Он остановился, и она тоже. Понизив голос, он спросил:

— Скажи честно, как ты думаешь, я нравлюсь Ниин?

У Джойи были красивые ореховые глаза, и сейчас она посмотрела на него с обезоруживающей прямотой.

— Думаю, да, хотя не могу сказать, насколько сильно.

Ответ его не удовлетворил.

— Ну, а она… говорит обо мне? Хоть когда-нибудь?

Джойа задумчиво кивнула.

— О, кажется, она упоминала тебя, и не раз.

«Она осторожничает, чтобы не сболтнуть лишнего», — с досадой подумал Сефт. И всё же он не отступал.

— Я очень хочу узнать её получше. Я думаю, она… даже не знаю, как сказать. Она восхитительна.

— Это ей говорить надо, а не мне. — Джойа улыбнулась, чтобы смягчить упрёк.

Он не унимался:

— Но будет ли она рада это услышать?

— Думаю, она будет рада тебя видеть, но большего сказать не могу. Она сама за себя скажет.

Сефт был старше Джойи на два лета, но так и не смог вытянуть из неё ничего путного. «Сильный характер», — понял он.

— Я просто не знаю, чувствует ли Ниин то же, что и я, — беспомощно произнёс он.

— Спроси её — и узнаешь, — ответила Джойа, и Сефту послышались в её голосе нотки нетерпения. — В конце концов, что ты теряешь?

— Ещё один вопрос, — сказал он. — У неё есть кто-нибудь другой?

— Ну…

— Значит, есть.

— Он-то её точно любит. А вот любит ли она его, сказать не могу. — Джойа принюхалась. — Чувствуешь?

— Жареное мясо. — У него потекли слюнки.

— Иди на запах, и найдёшь Ниин.

— Спасибо за добрый совет.

— Удачи. — Она повернулась и пошла обратно.

Он зашагал дальше. «Сёстры совсем разные», — размышлял он. Джойа — проворная и властная, а Ниин — мудрая и добрая. Обе хороши собой, но любил он Ниин.

Запах мяса становился всё сильнее, и вскоре он вышел на площадь, где на вертелах жарилось несколько быков. Пир должен был состояться только завтра вечером, но, видимо, чтобы приготовить таких огромных животных, требовалось много времени. Скот помельче, овец и свиней, без сомнения, будут жарить завтра.

Человек двадцать мужчин, женщин и детей суетились вокруг, поддерживая огонь и поворачивая вертелы. Через мгновение Сефт заметил Ниин. Она сидела на земле, скрестив ноги, и, склонив голову, была поглощена какой-то работой.

Она была не такой, какой он её помнил, но ещё прекраснее. Её загорелое от летнего солнца лицо и выгоревшие пряди в тёмных волосах… Она хмурилась над работой, и эта её хмурость была донельзя очаровательна.

Она скоблила кремневым скребком внутреннюю сторону шкуры, без сомнения, снятой с одного из быков, что сейчас жарились на огне. Сефт вспомнил, что её мать выделывает кожи. Эта её сосредоточенность завораживала и трогала до слёз.

И всё же он собирался прервать её занятие.

Он пересёк площадь, и с каждым шагом напряжение нарастало. «Почему я волнуюсь? — спросил он себя. — Я должен радоваться. Я и так счастлив. Но до смерти напуган».

Он остановился прямо перед ней и улыбнулся. Прошло несколько мгновений, прежде чем она оторвала взгляд от шкуры. Затем она подняла голову, увидела его, и по её лицу разлилась такая дивная улыбка, что у него, казалось, замерло сердце.

Мгновение спустя она сказала:

— Это ты.

— Да, — счастливо ответил он. — Я.

Она отложила скребок и шкуру и встала.

— Закончу потом, — сказала она. Взяв Сефта под руку и отпихнув ногой свинью, она добавила: — Пойдём куда-нибудь, где потише.

Они пошли на запад, прочь от реки. Земля, как это обычно бывает у рек, поднималась вверх. Ему хотелось говорить с ней, но он не знал, с чего начать. Подумав, он произнёс:

— Я очень рад снова тебя видеть.

Она улыбнулась.

— Я тоже.

«Хорошее начало», — подумал он.

Они подошли к странному сооружению — концентрическим кругам из древесных стволов. Это было, очевидно, священное место. Они обошли его.

— Люди приходят сюда, чтобы побыть в тишине и подумать, — сказала Ниин. — Или поговорить, как мы. И старейшины здесь собираются.

— Я помню, ты говорила, что твоя мать — старейшина.

— Да. Она очень хорошо разбирается в спорах. Умеет успокоить людей и заставить их мыслить здраво.

— Моя мама была такой же. Ей иногда удавалось образумить отца.

— Ты говорил, что она умерла, когда тебе было десять лет от роду.

— Да. Она поздно зачала, и они умерли вместе с младенцем.

— Ты, должно быть, очень по ней скучаешь.

— Не представляешь, как сильно. До её смерти отец нами, тремя мальчишками, совсем не занимался. Может, боялся взять ребёнка на руки, или ещё что. Он никогда к нам не прикасался, даже не разговаривал. А когда мама умерла, ему вдруг пришлось о нас заботиться. Мне кажется, он ненавидел возиться с детьми и ненавидел нас за то, что ему приходилось это делать.

Ниин тихо сказала:

— Это ужасно.

— Он и сейчас к нам не прикасается. Только когда наказывает.

— Он вас бьёт?

— Да. И моих братьев тоже.

— А разве у твоей матери не было родни, которая могла бы вас защитить?

Сефт знал, что в этом и заключалась большая часть проблемы. Родители, братья и сёстры женщины должны были позаботиться о её детях, если она умирала. Но у его матери не было никого из живых родственников.

— Нет, — сказал он, — у моей мамы не было родни.

— Почему ты просто не уйдёшь от отца?

— Я уйду, однажды, даже думаю скоро. Но мне нужно придумать, как прокормиться в одиночку. Чтобы вырыть шахту, нужно много времени, и я умру с голоду прежде, чем добуду хоть один кремень на обмен.

— А почему бы тебе просто не собирать кремни в ручьях и полях?

— Это другой кремень по качеству. В тех камнях часто есть скрытые трещины, из-за которых они часто ломаются, либо при обработке, либо уже когда люди ими пользуются. Мы добываем флорстоун, он не ломается. Из него можно делать большие топоры, которые нужны людям, чтобы валить деревья.

— А как вы это делаете? Роете шахту?

Сефт сел, и Ниин села рядом. Он похлопал по траве рядом с собой.

— Земля здесь не очень глубокая. Когда мы копаем, то скоро натыкаемся на белую породу — мел. Мы долбим мел кирками из рогов благородного оленя.

— Звучит как тяжёлая работа.

— Всё, что связано с кремнем, — тяжёло. Мы мажем ладони глиной, чтобы не натереть мозолей. Потом мы пробиваемся сквозь мел, на это могут уйти недели, и иногда, в конце концов, доходим до пласта флорстоуна.

— Но иногда не доходите?

— Да.

— И получается, вы всё это делали зря.

— И приходится начинать всё сначала в другом месте и рыть новую шахту.

— Я никогда даже не задумывалась, как люди добывают кремень.

Сефт мог бы рассказать ей больше, но не хотел говорить о шахтах.

— А каким был твой отец? — спросил он. Она уже говорила ему, что её отец умер.

— Он был прекрасным — красивым, добрым и умным. Но неосторожным, и его затоптала взбесившаяся корова.

— Так коровы опасны? — Сефт не сказал Ниин, что боится их.

— Они могут быть опасны, особенно когда у них телята. Рядом с ними лучше быть осторожным. Но мой папа просто не был осторожным.

Сефт не знал, что сказать. Ниин добавила:

— У меня сердце разрывалось. Я плакала целую неделю.

Сефт попытался подобрать слова:

— Как печально.

Ниин кивнула, и он почувствовал, что сказал то, что нужно.

— Мне до сих пор грустно, — сказала она. — Даже спустя столько лет.

— А как насчёт остальной твоей семьи?

— Тебе стоит с ними познакомиться, — сказала Ниин. — Хочешь пойти со мной домой?

— С удовольствием.

Они покинули священное место и направились через селение. Сефт с готовностью принял приглашение, ведь это был знак, что он действительно нравится Ниин, но его беспокоило, какое впечатление он произведёт на её семью. Они были людьми из селения, культурными, вон, даже башмаки мыли! А он вёл грубую жизнь, почти не общаясь с людьми. Его семья никогда не задерживалась на одном месте. Они строили дом возле шахты, на которой работали, и бросали его, когда уходили. Теперь ему придётся говорить с матерью Ниин, явно уважаемой женщиной. А она, в свою очередь, будет оценивать его как возможного отца своих внуков. Что он ей скажет?

У дома семьи Ниин в углях костра стоял горшок, от которого исходил аромат говядины с травами. Женщина, помешивавшая варево, была вылитая Ниин, только старше, с морщинками у глаз и серебряными прядями в чёрных волосах. Она одарила Сефта приветливой улыбкой, точь-в-точь как у Ниин, только морщинок было больше.

Ниин сказала:

— Мама, это мой друг Сефт. Он добытчик кремня.

Сефт произнёс:

— Да улыбнётся вам Бог Солнца.

— И тебе, — ответила та. — Меня зовут Ани.

Ниин продолжила:

— А это мой младший брат, Хан.

Сефт увидел светловолосого мальчика лет восьми-девяти от роду, который сидел на земле рядом со спящим щенком.

— И тебе да улыбнётся, — сказал Сефт, сократив приветствие.

— И тебе того же, — вежливо ответил Хан.

Там были и другие дети. Маленькая девочка сидела рядом с Ханом и гладила щенка.

— А это подруга Хана, Пиа, — сказала Ниин.

Сефт не знал, что сказать маленькой девочке, но, пока он соображал, она заговорила сама, проявив не по годам взрослую расторопность.

— Я из семьи земледельцев, — сказала она. — Я живу на Ферме и пришла на Обряд. — Она помолчала, а потом доверительно добавила — Мой папа не разрешает мне играть с детьми скотоводов, но сегодня его здесь нет.

Она была меньше своего товарища по играм, Хана, но её самоуверенность делала её старше.

— Я присматриваю за своим двоюродным братом Стамом, — добавила она. — Ему почти четыре.

Стам выглядел угрюмо и молчал.

Ани с интересом спросила:

— Скажи-ка, Пиа, почему твой папа не пришёл на Обряд в этом году? Обычно он всегда приходит.

— Ему пришлось остаться. Всем мужчинам пришлось.

Ани задумчиво проговорила:

— Интересно, почему.

Было ясно, что она увидела в этом некий смысл, ускользнувший от Сефта.

От этих мыслей его отвлёк Хан, который посмотрел на него с благоговейным любопытством и спросил:

— Любой может стать добытчиком кремня?

— Не совсем, — ответил Сефт. — Обычно это семейное дело. Младших учат родители. Там много чему нужно научиться.

Хан понурился.

— Значит, мне придётся стать скотоводом.

Похоже, эта мысль его не слишком радовала. «Хочет вырваться, повидать мир», — догадался Сефт. Скорее всего, он это перерастёт.

— Как зовут твою собаку? — спросил Сефт.

— У неё ещё нет имени.

— Я думаю, её надо назвать Красоткой, — сказала Пиа.

— Хорошее имя, — заметил Сефт.

Не просыпаясь, щенок громко пукнул. Хан покатился со смеху, а Пиа хихикнула.

— Ей не нравится имя Красотка, — с улыбкой сказала Ани. — Садись, Сефт. Чувствуй себя как дома.

Сефт и Ниин сели на землю. «Вроде бы всё идёт неплохо», — подумал Сефт. Он поболтал с матерью и младшим братом Ниин и пока ещё не осрамился. Ему казалось, что он им понравился. Они ему тоже нравились.

Появилась младшая сестра Ниин, Джойа, неся в руках башмаки.

— Значит, ты нашёл Ниин, — сказала она Сефту. Она положила башмаки сушиться у огня.

— Да, спасибо за помощь.

— Тебе нравится быть добытчиком?

Вопрос был прямой, и Сефт решил ответить так же прямо.

— Нет. И мне не нравится работать на отца. Я собираюсь уйти, как только придумаю, как прокормиться в одиночку.

— Это интересно, Сефт, — сказала Ани. — А чем бы ты мог заняться вместо добычи кремня?

— В том-то и проблема — я не знаю. Я хороший плотник, так что мог бы делать костяные лопаты, молотки или луки. Как думаете, я смогу обменять их на еду?

— Конечно, — сказала Ани, — особенно если они будут лучше тех, что люди делают для себя сами.

— О, в этом можете не сомневаться, — сказал Сефт.

— А ты самоуверен, — заметила Джойа.

«Непростая она», — отметил про себя Сефт. Но она умела быть и доброй. В человеке может уживаться и то и другое.

— Разве не важно знать, в чём ты хорош, а в чём плох? — задумчиво произнёс он.

— А в чём ты плох, Сефт? — лукаво спросила Джойа.

— Нечестный вопрос! — возразила Ниин.

— Я не мастер вести беседы, — признался Сефт. — В шахте мы за весь день и тремя словами не перекинемся.

— Ты очень хорошо говоришь, — сказала Ниин. — Не обращай внимания на мою младшую сестру, она просто вредина.

— Ужин готов, — сказала Ани, предотвращая сестринскую перепалку. — Джойа, принеси миски и ложки.

Пока они ели, день угасал. Воздух стал приятным и тёплым, а небо окрасилось в мягкие серые тона сумерек. Ночь обещала быть тёплой.

Еда была восхитительна. Мясо тушили с дикими кореньями. Он различил вкус лапчатки гусиной, лопуха и земляного ореха. Коренья размякли и пропитались ароматом говядины.

Сефт размышлял о том, как сильно эта семья отличается от его собственной. Родные Ниин были так добры друг к другу. Здесь не было враждебности. Джойа была конечно задиристой, но это не было всерьёз. Он был уверен, что они никогда не били друг друга.

Он гадал, что будет, когда наступит ночь. Придётся ли ему возвращаться к отцу и братьям? Или ему позволят остаться здесь, быть может, рядом с Ниин? Он надеялся, что они с Ниин как-нибудь проведут эту ночь вместе.

Когда они закончили ужинать, Ани велела Ниин отнести миски и ложки к реке и вымыть их. Сефт, разумеется, пошёл с ней. Когда они окунали посуду в воду, Ниин сказала:

— Мне кажется, Красотка, хорошее имя для щенка.

— У меня никогда не было собаки, — сказал Сефт. — Но в детстве я мечтал о ней и хотел назвать её Громом.

Ниин усмехнулась.

— Она слишком милая для имени Гром.

— Хан может сказать, что это из-за того, как она пукает.

Ниин рассмеялась.

— Идеально! Он считает, что пукать — это уморительно. У него такой возраст.

— Знаю. Я и сам когда-то был в этом возрасте. Хорошо помню.

На обратном пути Сефт услышал за спиной тёплый мужской голос:

— Привет, Ниин.

Он обернулся и увидел высокого мужчину лет двадцати от роду.

Ниин повернулась и улыбнулась. Сефту тоже пришлось с неохотой остановиться.

— Привет, Энвуд. Ты готов к Обряду? — спросила Ниин.

— Да, буду тебя высматривать.

Это раздосадовало Сефта. Кто такой этот Энвуд, чтобы давать такие обещания Ниин?

— Я собираюсь прийти пораньше, чтобы занять хорошее место, — продолжал Энвуд. — Тебе тоже стоит.

Энвуд напрашивался на свидание.

— Если проснусь вовремя, — ответила Ниин.

Это не было ни согласием, ни отказом. И всё же Сефта встревожили близкие нотки, которые он уловил в их голосах.

Настала неловкая тишина.

— Сефт помогал мне мыть посуду, — сказала Ниин.

Энвуд холодно взглянул на Сефта.

— Похвально, — бросил он. — До завтра. — И зашагал прочь.

Сефта обеспокоила эта встреча.

— Кто это был? — спросил он, когда они снова пошли.

— Просто друг.

Сефт заподозрил, что Энвуд и был тем мужчиной, о котором говорила Джойа: «Он-то её точно любит. А вот любит ли она его, сказать не могу».

— Он красивый, — сказал Сефт.

— Не такой красивый, как ты.

Сефт удивился. Он не считал себя красивым. Впрочем, он и сам толком не знал. Да это его особо и не заботило. Он не мог вспомнить, когда в последний раз видел своё отражение в пруду.

Уже стемнело, и на небе зажглись звёзды. Сефту казалось, что Энвуд разрушил их с Ниин уединение.

— Ну, и что мы теперь будем делать? — спросил он. Вопрос прозвучал резче, чем он хотел.

Она, казалось, не заметила.

— А что бы ты хотел?

Ответ пришёл мгновенно.

— Ночь тёплая. Я бы хотел посидеть с тобой под звёздами, только вдвоём. Можно?

— Да, — сказала она.

Он улыбнулся. «Снова всё хорошо», — подумал он.

Они подошли к дому. Хан был внутри и привязывал собаку на ночь. Пиа и Стам ушли к своим. Джойа уже спала. Ани снимала башмаки.

— Мы сегодня будем спать на улице, — сказала Ниин матери.

— Надеюсь, не замёрзнете, — ответила Ани.

— Всё будет хорошо.

— Уверена, что так.

Ниин взяла Сефта за руку, и они пошли прочь.

— Куда мы пойдём? — спросил он.

— Я знаю одно место.

Они вышли к реке, затем свернули вдоль берега, пока дома не остались позади. Они дошли до укромной рощицы с густыми деревьями.

— Как тебе здесь? — спросила Ниин.

— Идеально.

Они сели у самой чащи.

— У тебя идеальная жизнь, — сказал Сефт. — Вся твоя семья тебя любит. У вас вдоволь еды. У скотоводов столько скота, что никому не сосчитать. Вы живёте как боги.

— Ты прав, — ответила Ниин. — Бог Солнца нам улыбается. — Она откинулась на спину.

Это было похоже на приглашение. Сефт наклонился и поцеловал её.

Он был не слишком искушён в поцелуях и лишь смутно представлял, что нужно делать, но она сама повела. Она обхватила его голову руками, целовала его в губы, в щёку, в шею и гладила его волосы. Ничего более восхитительного с ним ещё не случалось.

Сгорая от желания прикоснуться к её телу, он положил руку ей на колено и медленно повёл вверх по ноге.

Он видел обнажённых женщин, обычно, когда те купались в реке. Они не стеснялись чужих взглядов, но пялиться считалось неприличным. Тем не менее, он неплохо представлял, как они выглядят без своих туник. Но он никогда прежде не прикасался к обнажённой женщине. И вот сейчас это происходило впервые.

— Нежнее, — сказала Ниин. — Там надо гладить нежнее.

Она целовала его, пока он ласкал её, и через некоторое время он заметил, что она тяжело дышит. Потом она сказала:

— Я больше не могу ждать.

Она перекатила его на спину, задрала подол его туники и оседлала его. Опускаясь на него, она услышала:

— Ох! Как же хорошо!

— С тем, кто нужен, всегда так, — ответила она и на какое-то время оба лишились дара речи.

*

Когда Сефт проснулся, было ещё темно. Птицы ещё не пели, для этого было слишком рано, но он слышал плеск близкой реки. Рядом он чувствовал Ниин, её мягкое тёплое тело, прижавшееся к нему, её ногу и руку, перекинутые через него. Ему было холодно, но всё равно. Он обнял её.

Она заворочалась и открыла глаза. Глядя на него, она погладила его по щеке.

— Моя сестра говорит, что ты похож на Богиню Луны, — прошептала она.

Он улыбнулся.

— А как выглядит Богиня Луны?

— Бледная и прекрасная, с губами, созданными для любви. — Она поцеловала его.

Он сказал:

— Полагаю, теперь мы пара.

Она села.

— Что ты имеешь в виду?

— Что мы будем жить вместе и растить детей.

— Погоди, — усмехнулась она.

Он растерянно нахмурился.

— Но после прошлой ночи…

— Прошлая ночь была чудесной, и мне очень хорошо с тобой, — сказала она. — И я хочу повторить это сегодня. Но давай не будем торопить наше будущее.

Он не понимал.

— Но ты же можешь забеременеть!

— Вряд ли, всего после одной ночи. В любом случае, это в руках Богини Луны, которая правит всем, что касается женщин. Если она захочет, чтобы у нас были дети, так тому и быть.

— Но… — Он был в полном замешательстве. — Это как-то связано с Энвудом?

Она встала.

— Слушай. Ты слышишь то же, что и я?

Он замолчал и уловил далёкий гул голосов и шагов множества людей.

— Все просыпаются, — сказала Ниин. — Идут к Монументу.

Сефт был сбит с толку, но не знал, что сказать, как заставить её развеять его сомнения. Он пошёл за ней к реке, где они напились холодной свежей воды и быстро умылись. Затем они вернулись в селение и присоединились к толпе, направлявшейся на запад. Все возбуждённо переговаривались в предвкушении великого события.

Дом Ниин был пуст, все её родные уже ушли. Она зашла внутрь и вышла с двумя кусками холодной варёной баранины. Один она дала Сефту, и они жевали мясо на ходу.

Сефт утешал себя мыслью, что она обещала провести с ним ещё одну ночь. Значит, у неё всё с ним серьёзно. И, может быть, они ещё поговорят о том, чтобы стать парой, и он начнёт понимать её мысли.

За селением все пошли по прямой тропе на юго-запад. Коровы недовольно посторонились, когда толпа хлынула за пределы утоптанной тропы. Люди говорили тихо и ступали мягко, словно боясь разбудить спящего бога, но их общий гул всё равно напоминал шум реки, низвергающейся по каменистым порогам.

Тропа вела прямо ко входу в Монумент. Люди сидели внутри, лицом ко входу, откуда они пришли, глядя в том направлении, где в это время года всходило солнце. Жрица выгоняла свиней.

Круг заполнялся. В толпе Сефт и Ниин не смогли разглядеть Ани, Джойю и Хана. Ниин предложила пойти на дальнюю сторону и сесть на гребень земляного вала, откуда всё будет видно.

Круг был шагов сто в поперечнике. Сразу за валом шло кольцо из вертикальных камней, расставленных более или менее равномерно, каждый чуть выше рослого мужчины. Сефт не смог бы их сосчитать. Их поверхности не были ни обработаны, ни сглажены. Камень имел голубоватый оттенок, и Ниин сказала Сефту, что их называют Голубыми камнями.

В центре пространства находился деревянный круг, и он был совсем другим. Сефт присмотрелся и различил большое кольцо из древесных стволов, более высоких, чем Голубые камни. Сверху деревянные столбы были соединены перекладинами, образуя сплошной, идеально ровный круг. В отличие от Голубых камней, эти деревянные конструкции были вырезаны с величайшей точностью, а их поверхности — гладко отшлифованы. Плотник в душе Сефта восхитился работой, но усомнился в её прочности. Если обезумевшая корова бросится на один из этих стволов, какая часть круга рухнет? Без сомнения, люди старались не пускать коров в священное место.

Внутри этого круга Сефт разглядел второй, поменьше. Это был овал из отдельно стоящих пар столбов, у каждой пары была своя перекладина, но они не были соединены с другими. Они были обработаны столь же тщательно, но были ещё выше.

Он сразу почувствовал, что главными были именно деревянные кольца. По сравнению с ними внешнее каменное кольцо казалось случайным и грубым. Сефт подумал, не было ли оно древнее и не возвели ли его менее искусные мастера.

Толпа на удивление притихла, ощущая святость места. Сефт ощущал атмосферу напряжённого ожидания. Он бывал здесь уже раньше и видел, как жрицы проводят Весеннее Равнопутье, но это событие было явно важнее, и толпа была куда больше. Середина лета была концом старого года и началом нового. Сегодня все стали на одно лето старше.

Люди знали, что всё, что поддерживало в них жизнь, исходило от солнца, и потому поклонялись ему.

Большинство в толпе были скотоводами. По сути, они составляли большую часть населения Великой Равнины. Но было и несколько земледельцев, что обрабатывали плодородную почву в речных долинах. Их можно было узнать по характерным татуировкам. У женщин обычно были татуировки-браслеты на запястьях, а у мужчин — на шее. Однако сейчас он не видел ни одного мужчины-земледельца и вспомнил вчерашний разговор Ани с Пией и то, как встревожилась Ани из-за их отсутствия.

Не было и лесовиков, но Сефт знал почему. Они отправились в своё ежегодное паломничество, следуя за благородными оленями к Северо-Западным Холмам, где росла свежая летняя трава.

Люди всё ещё прибывали, когда на восточном небе занялась заря. Облаков не было, и когда серебристый свет окреп, он, казалось, благословил головы собравшихся.

Наконец появились жрицы, около тридцати, двигающиеся по двое в танце. На них были кожаные туники, как и у всех, но длиннее, до самых лодыжек. Ноги их были босы.

Одна из них несла барабан, выдолбленное бревно, по которому она ритмично била палкой, извлекая на удивление громкий и чистый звук.

Все они делали одни и те же движения, качаясь из стороны в сторону, словно высокая трава под ветром. Сефт был заворожён. Он никогда не видел, чтобы люди так танцевали, двигаясь все вместе, как косяк рыбы.

Двигаясь в танце, они пели. Одна, седовласая, возможно, Верховная Жрица, запевала строчку, похожую на вопрос, а остальные отвечали ей хором. Они входили и выходили из внешнего круга, петляя между столбами, сплетаясь, словно тростник в руках корзинщика. Казалось, они обращались к каждому деревянному столбу по отдельности, словно каждый имел своё значение. У Сефта возникло чувство, что они считали, пока пели, но слова, которые они произносили, были ему незнакомы.

Танец не был соблазнительным. Ну, или почти не был. Извивающиеся в танце женщины всегда казались Сефту соблазнительными, но суть у этого танца была не в этом.

Внешний круг Голубых камней, расположенный сразу за земляным валом, не играл никакой роли в Обряде, который проходил вокруг двух деревянных колец, круга и незамкнутого овала внутри него. Жрицы обошли круг, затем проделали то же самое вокруг овала, разорванная часть которого находилась напротив входа, опять же, с северо-восточной стороны. Здесь, в этом разрыве, танец и закончился.

Жрицы опустились на землю, всё так же длинной цепью пар. Они запели громче, когда верхний край солнца дюйм за дюймом показался из-за горизонта. Сефт находился почти на одной линии с восходом и увидел, что солнечный диск поднимался точно между двумя деревянными столбами круга. Было ясно, что Монумент был тщательно спроектирован именно так. Столбы и перекладина образовывали раму, и Сефт с благоговением понял, что это и были врата, через которые Бог Солнца являлся в мир.

Толпа замерла в безмолвном молчании, а жрицы запели ещё громче, пока красный диск поднимался в небо. Хотя солнце всходило каждый день, здесь и сейчас его появление казалось особым событием, а толпа взирала на него в священном оцепенении.

Солнце почти полностью взошло. Песня жриц становилась всё громче. Нижний край солнечного диска словно медлил, не желая отрываться от горизонта, но вот наконец он освободился, и между ним и землёй блеснул просвет. Песня достигла вершины, а затем и пение, и барабан внезапно смолкли. Толпа взорвалась торжествующим рёвом, таким громким, что его, казалось, можно было услышать на краю света.

И тут всё кончилось. Жрицы попарно прошествовали через разрыв в земляном валу и скрылись в своих домах. Люди в толпе начали вставать, разминать ноги и переговариваться, пока напряжение спадало.

Сефт и Ниин продолжали сидеть на траве. Он посмотрел на неё.

— Я честно сказать… ошеломлён, — сказал он.

Она кивнула.

— Так всегда бывает, особенно в первый раз.

Он посмотрел на людей, толпившихся у выхода.

— Мне, пожалуй, пора возвращаться к семье. Но я ведь увижу тебя снова?

Она улыбнулась.

— Надеюсь.

— Где мы встретимся?

— Хочешь поужинать с моей семьёй?

— Снова? Ты уверена, что твоя мама не будет против?

— Уверена. Скотоводы любят делиться. Так за едой веселее.

— Тогда я согласен. Вчерашний ужин был чудесным. То есть, еда была восхитительной, но больше всего мне понравилось, что… — Он запнулся, не зная, как выразить то, что почувствовал. — Мне понравилось, что вы все любите друг друга.

— В семьях это обычное дело.

Он покачал головой.

— Не в каждой семье.

— Мне жаль. Приходи к нам и сегодня вечером.

— Спасибо.

Они встали. Сефт с неохотой сказал:

— Мне лучше поторопиться.

— Тогда иди.

Он повернулся и зашагал прочь.

Он не знал, радоваться ему или нет. Он познал любовь с девушкой, которую обожал, и это было чудесно, а потом она сказала, что не уверена, хочет ли провести с ним жизнь. Хуже того, у него, похоже, был соперник. Высокий, уверенный в себе мужчина по имени Энвуд, который был старше Ниин, тогда как сам Сефт был её младше.

Завтра ему придётся уйти с семьёй, и он не увидит её до самого Осеннего Равнопутья. У Энвуда будет целая четверть года, чтобы ухаживать за ней без всякого соперника.

Но сегодня вечером Ниин будет с Сефтом, а не с Энвудом. У Сефта был ещё один шанс сделать их союз постоянным.

За Монументом уже вовсю кипел торг. Толпы людей предлагали свои товары, искали то, что им было нужно, спорили об относительной ценности кремневых топоров и ножей, каменных молотков, горшков, шкур, верёвок, быков, баранов, луков и стрел.

Он разыскал свою семью. Он ожидал, что Олф и Кэм начнут насмехаться над ним, отпуская пошлые намёки и пытаясь превратить его любовь в нечто грязное. Но они сидели рядом на земле и смотрели на него, словно чего-то ожидая.

Это было дурным знаком.

Его отец стоял спиной, разговаривая с Эвом и Фи, верёвочниками, и Сефт дождался конца разговора.

Через несколько мгновений Ког обернулся и спросил:

— Где ты был прошлой ночью?

— Вся работа была сделана до того, как я ушёл, разве не так? — ответил Сефт.

— Так-то оно так, но ты мог бы мне понадобиться.

— Рад, что не понадобился.

— Так или иначе, меня беспокоит, что наша шахта осталась без присмотра. Я не доверяю этому Вуну.

«Этот разговор ничем хорошим не кончится», — почувствовал Сефт.

— И что, по-твоему, сделает Вун? Он же здесь.

— У него большая семья, и он, вероятно, оставил кого-то из своих.

— И что они сделают, украдут наши лопаты?

— Не шути со мной, а то я сверну твою дурью башку.

Кэм громко рассмеялся, словно это была самая смешная шутка, которую он когда-либо слышал.

— Я просто пытаюсь понять, в чём опасность, — сказал Сефт.

— Опасность в том, что люди Вуна три дня будут добывать кремень в шахте, которую им не пришлось рыть, потому что её вырыли мы. — Он ткнул пальцем в Сефта. — Вот видишь, умник, ты об этом не подумал, да?

— Верно. — Сефт считал всю эту затею маловероятной, но спорить с отцом было бессмысленно.

Отец торжествующе произнёс:

— Вот почему ты возвращаешься охранять шахту.

— Когда?

— Сегодня. Сейчас же. И можешь прибраться там до моего возвращения. Дно шахты всё в грязи.

Сефт отступил на шаг, помедлил и сказал:

— Нет.

— Не смей говорить мне «нет», мальчишка.

— Я встретил девушку…

Кэм и Олф глумливо загоготали.

— Сегодня вечером я иду к ней домой, и её мать приготовит нам ужин. Я не собираюсь это пропускать.

— О, ещё как собираешься.

— Пошли Олфа. У него здесь нет девушки, да и нигде нет. И он лучше меня справится с тем, чтобы вышвырнуть людей Вуна из нашей шахты.

— Я посылаю тебя.

— Почему?

— Потому что я глава этой семьи, и я принимаю решения.

— И ты отказываешься их пересмотреть, даже когда они глупые.

Отец ударил его по лицу.

Кулаки у Кога были твёрдые, а удары болезнены. Сефт отшатнулся, прижав руку к лицу. Удар пришёлся сбоку, около левого глаза. В глазах помутилось.

Олф и Кэм захлопали и одобрительно заулюлюкали.

Сефт был в шоке. Хотя такое случалось и раньше, его всякий раз поражало, что родной отец может быть так жесток.

Отец снова замахнулся, но на этот раз Сефт был готов и увернулся. Отец не был всесилен и эта мысль его ободрила. Сефт быстро ударил в ответ, наотмашь, и угодил Когу в нос.

Он впервые в жизни ударил отца.

Из носа Кога хлынула кровь. Он возмущённо взревел:

— Как ты смеешь поднимать на меня руку, щенок? — и бросился на него. На этот раз Сефт не смог увернуться, удар отца пришёлся в висок и сбил его с ног.

На мгновение он потерял сознание. Очнувшись, он увидел, что лежит рядом с небольшой грудой кремней. Он смутно осознавал, что за дракой наблюдает небольшая толпа.

Он вскочил и схватил камень, чтобы защититься.

— Ударишь меня камнем, да, непослушный пёс? — сказал Ког и снова пошёл на Сефта.

Сефт занёс правую руку с кремнем. Но удар так и не достиг цели. Кто-то сзади схватил Сефта за запястье мёртвой хваткой, и он выронил камень. Запястье отпустили, но тут же обе его руки были схвачены и заломлены за спину. Он понял, что это Олф. Сефт дёрнулся, но не смог пошевелиться, Олф был слишком большим и сильным.

Пока он беспомощно извивался, Ког снова ударил его, сильно, сначала в лицо, потом в живот, потом снова в лицо. Сефт закричал, умоляя отца остановиться. Лицо Кога приблизилось, искажённое улыбкой, в которой сквозило дикое наслаждение.

— Ты вернёшься в шахту? — спросил Ког.

— Да, да, всё что угодно!

Олф отпустил его, и он рухнул на землю.

Он услышал, как Эв, верёвочник, сказал его отцу:

— У тебя будут неприятности.

Ког всё ещё кипел от злости.

— У меня? Неприятности? — агрессивно бросил он. — С кем это? С тобой что ли?

Эв не испугался.

— С людьми куда более важными, чем я.

Ког презрительно фыркнул.

У Сефта болело всё тело, он плакал. Кое-как он поднялся на четвереньки. Он пополз прочь. Люди пялились на него, и от этого ему стало ещё хуже.

Он попытался встать. Какой-то незнакомец помог ему, и ему даже удалось удержаться на ногах.

Пошатываясь, он побрёл прочь.

2

После обряда и до самого вечернего пира главным занятием дня была торговля скотом. Скотоводы знали об опасностях близкородственного скрещивания и всегда стремились влить в стадо свежую кровь. На каждом Обряде они приобретали новый скот, особенно быков, баранов и хряков, обычно обменивая их один к одному на своих животных. Скотоводы из дальних краёв возвращались домой с самцами с Великой Равнины, чтобы улучшить свои стада.

Ани ходила среди толпы с двумя другими старейшинами, Кеффом и Скаггой, высматривая признаки раздора. Торг обычно шёл добродушно, но мог и обернуться ссорой, и задачей старейшин было поддерживать мир.

Понятие «старейшина» было расплывчатым, люди входили в совет и покидали его без всяких церемоний. Кефф считался предводителем и звался Хранителем Кремней, потому что отвечал за общинный запас частично обработанных кремней, хранившихся в охраняемом здании в центре Излучья. Скагга был в совете, потому что возглавлял большую семью и обладал сильным характером, порой слишком сильным, по мнению Ани. Саму Ани в народе считали мудрой, хотя она бы назвала себя просто здравомыслящей. У неё были братья и сёстры, все младше её, и после её смерти они тоже могли стать старейшинами.

Власть старейшин над общиной скотоводов была мягкой. У них не было способов заставить кого-то повиноваться, но тот, кто шёл против их воли, навлекал на себя всеобщее осуждение, а с этим было трудно жить. Поэтому их решениям обычно подчинялись.

Ани верила, что счастье её детей и будущих внуков зависит от процветания и благополучия общины, поэтому свою работу в совете старейшин она считала частью долга перед семьёй.

Она была уже беременна Ханом, когда её бесстрашного мужа, Олина, до смерти затоптала корова, и она осталась одна с тремя детьми. Все думали, что она найдёт другого мужчину, чтобы разделить с ним ношу и ложе. Все-таки она была ещё молода, весьма миловидна и пользовалась всеобщей любовью на Великой Равнине. Одиноких мужчин среднего возраста всегда хватало, ведь многие женщины умирали при родах, но Ани отвергла всех поклонников. После Олина она не могла полюбить снова. Она и сейчас представила его, шагающего по равнине, с его густой светлой бородой, и от этого видения на глаза навернулась слеза. «Я однолюбка, — говорила она порой, — для меня существует лишь одна настоящая любовь».

Она радовалась за Ниин и Сефта. Он казался славным парнем. Добросердечным, хоть и неотёсанным, но достаточно умным, чтобы быстро учиться. К тому же, надо признать, он был чертовски красив. Высокие скулы, тёмные глаза и прямые, почти чёрные волосы. «Я буду очень рада, если эти двое подарят мне внука», — думала она.

А вот за Джойю душа у неё была не так спокойна. С виду Джойя была счастлива с семьёй и друзьями, приветлива с окружающими, но в глубине души она была неусидчивой и вечно чем-то недовольной. Казалось, она ищет чего-то, сама не зная что. Впрочем, может, это просто переходный возраст.

Хан был весёлым мальчиком, особенно теперь, когда у него появилась собака. Ему нравилась Пиа, но они, конечно, были слишком юны для любви. Детская дружба иногда перерастала во взрослую любовь, но нечасто, и Ани надеялась, что в этом случае такого не произойдёт, ведь Пиа была из земледельцев, а любовь между земледельцами и скотоводами часто приводила к беде.

Оглядываясь по сторонам, она снова заметила, что среди торгующих нет мужчин-земледельцев с татуировками на шеях. Почему они остались дома? Что они задумали? Она невзначай, будто в светской беседе, спросила об этом нескольких женщин из народа земледельцев, но те, казалось, ничего не знали.

Помимо скота, вокруг торговали разной едой, кремневыми орудиями, кожей, глиняной посудой, верёвками, луками и стрелами.

Скотоводы, как хозяева праздника, были в выигрыше. Все остальные привозили к ним свои товары для обмена, порой издалека. В знак благодарности за эту привилегию скотоводы в конце праздничного дня устраивали для всех собравшихся пир.

Она заметила маленькую Пию, предлагавшую для обмена козий сыр, как мягкий свежий, так и твёрдый, который может долго храниться. Рядом с Пией стояла женщина, вероятно, её мать. Ани поздоровалась с Пией и сказала женщине:

— Я Ани, мать Хана. Да улыбнётся вам Бог Солнца.

— И вам того же, — ответила женщина. — Я Яна. Спасибо, что накормили вчера Пию и Стама.

— Хану понравилось играть с Пией. — Про угрюмого Стама Ани упоминать не стала.

— Пиа любит Хана.

Пиа смутилась.

— Мама! Я не люблю Хана. Я ещё слишком мала для любви.

— Конечно, — сказала Яна.

Ани улыбнулась.

Яна сказала:

— Попробуйте мой сыр. Это вас ни к чему не обязывает. — Она протянула Ани кусок мягкого белого сыра на листке.

— Спасибо. — Люди Великой Равнины не доили коров, потому что от коровьего молока им становилось дурно. Но земледельцы умели делать из козьего молока сыр, и он считался лакомством. Ани съела кусочек и сказала: — Очень хорош. Хотите два куска кожи, достаточно больших, чтобы сшить башмаки?

— Да. За это я дам вам большую меру сыра.

— Я пришлю кого-нибудь с кожей.

— Хорошо.

Появился мальчик-посыльный и позвал троих старейшин на разбирательство. Он привёл их туда, где гончар предлагал свой товар. Недовольный мужчина держал большой горшок, со дна которого капала вода.

Увидев троих старейшин, гончар тут же выпалил:

— Сделка заключена — он не может от неё отказаться!

Мужчина возразил:

— Горшок течёт!

— Он отлично подходит для хранения зерна или дикой репы. Я не говорил, что он для воды.

Ани спросила гончара:

— Что ты получил за горшок?

— Три стрелы. — Гончар показал ей три стрелы с острыми кремневыми пластинками в наконечниках.

Мастер, делавший стрелы, сказал:

— Они безупречны.

Ани заметила, что гончар был низким и круглым, а мастер, изготавливающий стрелы, — высоким и худым. Они походили на те вещи, над которыми работали. Ей пришлось сдержать улыбку.

Она повернулась к гончару.

— Ты сказал ему, что горшок не держит воду?

Гончар виновато потупился.

— Может, и сказал. Не помню.

Мастер по стрелам сказал:

— Ты мне ничего не говорил. Если бы сказал, я бы не отдал тебе три хорошие стрелы.

Ани отвела Кеффа и Скаггу в сторону для совета.

Скагга сказал:

— Этот гончар явный обманщик. Он пытался сбыть бракованный товар. Он нечестен.

Кефф сказал:

— Это плохо для нашей репутации, если людям будет сходить с рук торговля некачественным товаром.

Ани согласилась.

Она повернулась к гончару и сказала:

— Ты должен вернуть стрелы, а он вернёт тебе горшок.

— А если я откажусь?

— Тогда можешь собирать свой товар и убираться домой, потому что никто не станет с тобой торговать, если ты пойдёшь против нашего решения. Люди сочтут тебя нечестным.

Скагга вставил:

— И будут правы!

— Ох, ладно, — сказал гончар. Он отдал стрелы и забрал горшок.

Ани сказала:

— Если хочешь продать этот горшок, скажи людям, что он не для жидкостей, и поэтому ты отдаёшь его дёшево.

Гончар неохотно хмыкнул в знак согласия.

К удивлению Ани, появилась взволнованная Джойа.

— Мама, ты должна пойти, — сказала она. — И Кефф, и Скагга. За мной, пожалуйста, это срочно.

Они последовали за ней.

— Что случилось? — спросила Ани.

— Произошла драка.

На Обряде часто случались споры, но старейшины делали всё возможное, чтобы предотвратить драки.

Джойа привела их к месту, где с полдюжины человек стояли вокруг груды наполовину обработанных кремней, словно ожидая, что будет дальше. У Ани возникло неприятное чувство, что это может быть связано с юным Сефтом.

Джойа сказала:

— Это Ког, отец Сефта. Я только что встретила Сефта, он шёл обратно к их шахте. Его лицо было всё в порезах, синяках и распухло, а сам он шёл, согнувшись пополам от боли, словно его ударили в живот. Он сказал, что его избил отец.

Ани спросила:

— Где сейчас Сефт?

— Он ушёл. Ему было слишком стыдно, что это произошло прилюдно.

Ког возмущённо заявил:

— Не ваше дело, как я наказываю непослушного сына! К тому же, он ударил меня. Посмотрите на мой нос. — Нос у Кога был в крови и сбит набок. — Это была честная драка, — с вызовом сказал он.

Двое верёвочников, которых Ани знала, стояли неподалёку, и теперь женщина, Фи, презрительно рассмеялась.

— Честная? — сказала она. — Этот здоровый бугай держал парня, пока отец избивал его до полусмерти. Он был словно бешеный бык. Мальчик уползал от них на четвереньках!

Ког в ярости двинулся на Фи с занесённым кулаком, говоря:

— Ещё раз назовёшь меня бешеным быком, и я оторву твою уродливую башку.

Фи посмотрела на Ани и сказала:

— По-моему, это лучше всего доказывает мою правоту, не так ли?

Ани встала между Когом и Фи и обратилась к Когу:

— Дух Монумента не терпит насилия.

— Мне плевать на дух чего бы то ни было.

— Это мы уже поняли, — сказала она. — Но ты не можешь приходить сюда, если не уважаешь духов этого места.

— А я говорю, могу.

Ани покачала головой.

— Ты должен уйти отсюда. И никогда не возвращаться.

Ког презрительно бросил:

— Ты не заставишь меня уйти.

— Нет, заставлю, — сказала Ани. Она отвернулась и тихо обратилась к Кеффу и Скагге: — Если вы двое пойдёте и разнесёте весть, я останусь поблизости и прослежу.

Те двое ушли. Ани отошла в сторонку, откуда могла следить за Когом. Она села рядом с двумя пожилыми людьми, Венном и Номи, которые делали иглы и булавки из кости.

Номи была расстроена.

— Я видела эту драку, — сказала она. — Это было очень жестоко. Надеюсь, вы предупредили людей, чтобы они не имели дел с этим ужасным добытчиком?

— Кефф и Скагга как раз этим занимаются.

Они немного поболтали. Через несколько минут к Когу подошёл мужчина с кожаной туникой под мышкой.

Номи сказала:

— Он ещё не слышал.

— Ему скажут, — уверенно сказала Ани.

В этот момент торговец плетенными мешками, стоявший напротив Кога, подозвал того мужчину с туникой, что-то шепнул ему, и тот ушёл.

Больше к Когу никто не подошёл.

Прождав ещё долго, он и двое его старших сыновей принялись складывать кремни обратно в корзины. Вскоре они ушли.

— Вот и славно, — сказала Номи Ани.

*

Джойа любила вечерний пир. Ей нравились сказители. Они пели о том, как зародился мир, когда люди впервые пришли на Великую Равнину, и что творили боги, вмешиваясь в дела смертных. Эти истории уносили Джойю из обыденного мира во вселенную богов и духов, где могло случиться всё что угодно.

— В начале времён, — пел сказитель, — не было солнца.

Джойа уже слышала эту песнь в исполнении другого сказителя. История всегда была одной и той же, но каждый рассказывал её немного по-своему. Однако все они вплетали в повествование одни и те же неизменные строки.

Единственный свет исходил от бледной луны и мерцающих звёзд. Поэтому люди спали весь тёмный день напролёт, а по ночам искали пищу и поклонялись бледной Богине Луны. Жизнь была тяжела, ведь они плохо видели, чтобы охотиться на дичь или собирать дикие плоды.

Джойа легла на спину и закрыла глаза, чтобы лучше представить себе мир давних-давних времён.

Однажды бледная Богиня Луны заговорила с храбрым человеком по имени Реск.

Все знали, что это к беде. Боги могли быть добрыми, но их легко было обидеть. В этом они чем-то они походили на лесовиков.

Храбрый Реск поведал бледной Богине Луны, как трудна жизнь, и сказал, что людям нужно больше света. Бледная Богиня Луны обиделась и разгневалась, ведь люди сочли её слишком слабой.

В небесах начали твориться странные вещи.

Бледная луна с каждой ночью становилась всё меньше, пока не исчезла совсем, и свет давали лишь мерцающие звёзды. Люди стонали и плакали. Но бледная луна вернулась тонким серпом и каждую ночь росла, пока снова не стала круглой, и все возрадовались. Однако с тех пор она так и убывала и прибывала — в наказание людям, сказавшим, что свет бледной Богини Луны слишком слаб.

Храбрый Реск отправился на поиски решения. Он странствовал по всему свету.

Далее последовал длинный рассказ о приключениях Реска в трёх чужих странах. В краю, где никогда не было дождей, в краю, где дожди никогда не прекращались, а также в краю, где вечно лежал снег.

И тогда он отправился на самый край света.

Слушатели затихли. Край света — одна мысль об этом пугала.

Он знал, что это опасно, но все равно не повернул назад.

Было темно, и он сорвался вниз.

По толпе пронеслись вздохи, и кто-то воскликнул:

— О нет!

Но под ним пролетела сова и подхватила его. И тогда храбрый Реск увидел яркий свет, сияющий под миром. Сначала он не понял, что это за свет.

Несколько человек хором сказали:

— Добрый Бог Солнца!

Да, именно там жил добрый Бог Солнца.

Добрый Бог Солнца заговорил с храбрым Реском и спросил, зачем тот пришёл на край света. Храбрый Реск объяснил, что люди слепы весь тёмный день напролёт, и попросил доброго Бога Солнца подняться над землёй и воссиять.

Добрый Бог Солнца сказал:

— Но бледная Богиня Луны — моя сестра. Я не хочу обидеть её и затмить ее красоту.

— Тогда приходи лишь днём и освещай нашу тьму, — сказал храбрый Реск. — Мы сможем охотиться и собирать плоды, пока ты с нами, и спать, когда ты исчезнешь.

Добрый Бог Солнца согласился.

Храбрый Реск спросил:

— Но ты ведь будешь приходить каждый день, правда?

— Полагаю, что так, — сказал добрый Бог Солнца.

И людям пришлось этим довольствоваться.

Пока Джойа не услышала эту историю, она всегда гадала, почему луна прибывает и убывает, и почему солнце исчезает ночью и возвращается утром. И её завораживала мысль о крае света. Должен же у мира быть край, полагала она.

За время сказания опустилась тьма. Дети уснули. Некоторые взрослые тоже, но не все. Настало время Гуляний.

*

Все знали, что в идеале ребёнка должны растить мать и отец, и супружеские пары обычно избегали любовных связей на стороне. Но близкородственные связи были опасны и для людей, и для скота. Даже земледельцы, у которых женщины обычно были в подчинении, понимали пользу свежей крови. Поэтому в ночь после Дня Середины Лета многие пары расходились, всего на несколько часов. Особенно хорошо было зачать ребёнка с кем-то издалека. Когда такое случалось, и местные, и приезжие пары растили этого ребёнка как своего собственного.

Гуляния привлекали многих.

Всё началось быстро. Джойа догадалась, что некоторые заранее договорились, с кем проведут эту ночь, и теперь тут же сходились парами и с нетерпением покидали селение. Другие бродили поодиночке, ожидая поймать чей-нибудь взгляд. Пожилые люди не смотрели на Джойю и её подруг, поскольку связь между стариками и юными была под запретом.

Джойа была со своей двоюродной сестрой Вии и подругой Рони, и обе были возбуждены. Они обсуждали, какие парни им нравятся, и смеялись над непривлекательными. Они сошлись на том, что заводить детей не хотят, и рассуждали, какие ласки вместо этого можно было бы позволить.

Джойа думала, что Рони, пожалуй, могла бы заполучить любого парня. Из троих она была самой красивой, с гладкой смуглой кожей и большими глазами. Вии, пожалуй, было сложнее всего. Во всей её позе, в походке сквозил вызов, словно она всегда была готова к ссоре. Это могло оттолкнуть парней.

Сама Джойа, однако, не чувствовала возбуждения. Она полагала, что, вероятно, поцелует какого-нибудь парня, но эта перспектива не вызывала у неё никакого воодушевления. В этом она отличалась от остальных девушек.

Её завораживали солнце, луна и звёзды и то, как по-разному они движутся по небу. Она много думала о духах, что жили в реках, камнях и диких тварях, духах, которые могли быть добрыми, озорными или откровенно злыми. Ей нравились числа. Она помнила, как мать однажды сказала: «Твоим первым словом было „мама“, а вторым ты произнесла число „два“».

Иногда Джойе казалось, что с ней определенно что-то не так.

Три девушки бродили по окраине селения в тёплом вечернем воздухе, стараясь не наступить на тех, кто уже наслаждался свободой особой ночи, уединившись парой, втроем или даже вчетвером. Среди них были и чисто мужские, и чисто женские, и смешанные группы. Было слишком темно, чтобы разглядеть, чем именно занимаются люди, но от них доносились страстные звуки, вздохи, стоны и внезапные восклицания.

Джойа высматривала свою сестру, Ниин. Ей не терпелось узнать, будет ли Ниин с Энвудом, раз уж Сефт ушёл. Но она не увидела ни Ниин, ни Энвуда.

Вии и Рони были полны нетерпения и в то же время трепета, и Джойа заметила, что их голоса стали выше. Вскоре они наткнулись на группу парней, среди которых был брат Вии, шестнадцатилетний Касс. Они с минуту перешучивались, а затем самый красивый из парней, Роббо, друг Касса, обнял Рони за плечи.

«Вот так просто», — подумала Джойа.

Действия Роббо стали сигналом для Моука, довольно невзрачного парня, который тут же бросился к Вии. Джойа ожидала, что она его отвергнет. Вии много говорила, что будет целоваться только с очень красивыми парнями. Однако сейчас она, казалось, обо всём забыла и поцеловала Моука, даже не дожидаясь приглашения.

Осталась только Джойа.

На мгновение повисла нерешительность, а затем Касс ей улыбнулся. Он ей нравился. Он был дружелюбным и умным.

— Полагаю, тебе понравилась песнь о Богине Луны и Боге Солнца, — сказал он.

Он знал, что её интересует.

Несмотря на это, у неё не было ни малейшего желания его целовать. Но она подумала, что должна это сделать.

Он, казалось, тоже колебался, и она подумала: «Покончим с этим поскорее». Она положила руку ему на плечо, вскинула лицо и поцеловала его.

Она не знала, что делать дальше, и он, похоже, тоже. Так они и стояли несколько мгновений, прижавшись губами к губам. Его губы не волновали её. Ничего не произошло. Ей не нравилось, но и отвращения она не чувствовала. Всё казалось бессмысленным, пустым. Она отстранилась.

Он это почувствовал.

— Тебе не понравилось, да? — спросил он. В его голосе не было обиды, он говорил добродушно.

— Нет, не понравилось, — сказала она. — Мне жаль.

— А что бы тебе понравилось, как думаешь?

— Понятия не имею.

— Что ж… надеюсь, ты скоро узнаешь. — Он снова поцеловал её, коротко, и отвернулся.

Вии и Рони всё ещё целовались с Моуком и Роббо. Джойа чувствовала себя несчастной и какой-то потерянной. Она отошла от них и побрела дальше по окраине селения. Что с ней не так? Вокруг люди предавались всевозможным любовным утехам, которые, казалось, доставляли им огромное удовольствие, а она оставалась равнодушной.

Она увидела мать Вии, Кэй, которая шла навстречу под руку с Инкой, одной из жриц. Кэй была ей роднёй, вдовой покойного брата Ани. Джойа любила Кэй, добросердечную и щедрую, с располагающей улыбкой. Поддавшись порыву, Джойа подошла к ней и поцеловала.

Это было совсем другое. Полные, тёплые губы Кэй коснулись губ Джойи. Кэй обняла её за плечи. Её губы чуть шевельнулись, словно исследуя губы Джойи, и тут Джойа вздрогнула, почувствовав кончик языка Кэй.

Джойа могла бы стоять так целую вечность, но Кэй со вздохом разорвала объятия.

— Ты прелестна, Джойа, — сказала она. — Но тебе и вправду стоит познавать всё это с ровесниками.

Джойа почувствовала разочарование, и, должно быть, это отразилось на её лице, потому что Кэй добавила:

— Прости. — Она погладила вьющиеся волосы Джойи. — Но нехорошо, когда старший учит младшего.

Её спутница, Инка, сказала:

— Влюблённые должны быть равны.

— Хорошо, — сказала Джойа. — Мне всё равно понравился поцелуй.

— Удачи, — сказала Кэй, и они с Инкой пошли дальше.

Джойа была ошеломлена. Ей нужны были тишина и покой, чтобы всё обдумать. Она направилась домой.

Там были Ани и Ниин. Они лежали, но ещё не спали и разговаривали.

— Ты не пошла на Гуляния? — спросила Джойа у Ниин.

— Нет.

— Я думала, ты будешь с Энвудом.

Ниин вздохнула.

— Не могу решить. Я собиралась встретиться с Энвудом сегодня. А потом появился Сефт, и я всё время о нём думала. Но теперь Сефт ушёл.

— Сефт считает тебя богиней.

— А Энвуду двадцать лет, и он слишком взрослый, чтобы поклоняться простой смертной.

— Но кто-то же из них тебе нравится больше, — с нажимом сказала Джойа.

— Сефт добрее, но Энвуд здесь.

Ани сменила тему.

— Ты выглядишь расстроенной, Джойа. Очевидно, Гуляния тебе не понравились. Что случилось?

Джойа легла рядом с ними.

— Ну, — начала она, — во-первых, Рони достался Роббо.

— Двое самых красивых, — сказала Ниин.

— Так часто бывает, — заметила Ани.

— А Вии поцеловалась с Моуком. Её это, как мне показалось, очень увлекло.

— Рада за неё. А что насчёт тебя?

— Я поцеловала брата Вии, Касса.

— И?..

— Ничего. — Джойа пожала плечами. — Я ничего не почувствовала. Просто чей-то мальчишеский рот.

— Он расстроился?

— Нет, он отнёсся с пониманием. Но это была пустая трата времени.

— И потом ты пошла домой?

— Нет. — Джойа помедлила, а потом решила сказать правду. — Потом я поцеловала мать Вии.

Ниин воскликнула:

— Женщину! Вот это сюрприз. И как?

— Очень приятно. Но потом она сказала, что мне следует целоваться с кем-то своего возраста.

— Совершенно верно, — твёрдо сказала Ани.

— Но теперь я не знаю, чего хочу. И хочу ли вообще.

Ани сказала:

— Что ж, теперь ты узнала, что тебя привлекают женщины, а не мужчины.

— Не знаю. Я не могу представить, чтобы целовала Вии, или Рони, или кого-то ещё из девочек.

— Не волнуйся. Если тебя не тянет к плотской любви, просто прими это. Это не обязательно. И ты можешь измениться.

— Правда?

— С некоторыми так бывает. Когда я была в твоём возрасте, я знала одного парня, который всегда был с парнями, на красивых девушек даже и не смотрел. А потом, когда стал старше, влюбился в женщину. Они до сих пор вместе, и у них есть дети. Хотя, я думаю, на Гуляниях он всё ещё бывает с мужчинами.

— Мне не нравится отличаться от всех, — несчастно сказала Джойа. — Сегодня я ощущала себя неудачницей.

— Ты другая. Я всегда это знала. Но ты не неудачница, совсем наоборот. Ты особенная. Поверь мне, у тебя будет интересная жизнь.

— Правда?

— О да, — уверенно сказала Ани. — Вот увидишь.

3

Сефт проснулся в хижине возле шахты. Всё тело ломило. Болел живот, раскалывалась голова, а когда он дотронулся до лица, то нащупал опухший, болезненный синяк у левого глаза.

Но стыд был хуже боли.

Все эти люди видели, как его избивали, словно паршивого пса. Он уползал на четвереньках. Выпрямившись, он опустил голову и пробирался сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания, но ему не повезло, и он наткнулся на Джойю. Теперь Ниин узнает, как его унизили. Как она сможет уважать его после этого?

Он так быстро скатился от счастья к несчастью.

Сефт встал и пошёл к ближайшему роднику, где напился и окунул голову в холодную воду. Вернувшись в дом, он нашёл в кожаном мешке кусок холодной свинины и съел немного на завтрак. Стало чуть лучше.

Затем он заглянул в шахту. Там царил беспорядок. Земля была усеяна кусками мела и осколками кремня, мясными костями, поломанными кирками из оленьих рогов, сломанными лопатами и изношенными башмаками. Отец велел ему прибраться. «Надо просто убирать каждый день, — подумал он, — тогда не придётся всю жизнь барахтаться в грязи».

Он решил, что лучше приступить к делу. Эту работу все равно надо было сделать, заняться ему больше было нечем, а за непослушание его ждали неприятности.

Он вернулся в хижину за корзиной, но, взглянув на строение, увидел, что оно вот-вот рухнет. Дверной проём состоял из двух столбов и притолоки, привязанной к ним кожаными ремнями. Пока семья была в отъезде, ремни порвались, и притолока съехала. Один её конец ещё лежал на столбе, а другой свободно свисал. Прошлой ночью он этого не заметил, будучи в полном смятении.

Стропила над притолокой лишились опоры и рано или поздно должны были обрушиться, увлекая за собой часть крыши, если не всю. Чинить нужно было немедленно.

Проще всего было бы взять новые кожаные ремни и снова привязать притолоку к столбам. Однако кожаных ремней у него не было. Да и вообще, такой подход казался ему ненадёжным. Ремни со временем снова сгниют.

Он хотел рассмотреть притолоку поближе, но она была слишком высоко. Он собрал несколько кусков мела из мусорной кучи и соорудил в дверном проёме небольшое возвышение. Встав на него, он смог взглянуть на притолоку сверху.

Это был ствол дерева толщиной с его бедро и длиной с руку. Он обнаружил, что бревно прогнило от сырости и вскорости бы рухнуло, даже если бы ремни не порвались первыми. Значит, необходимо было изготовить новую притолоку.

В хижине был оборудован тайник. Это была яма в земле с деревянной крышкой, присыпанная слоем земли и скрытая под шкурой, брошенной на пол. Он поднял все слои и достал кремневый топор. Затем снова замаскировал тайник.

Он обыскал окрестности шахты и в конце концов нашёл молодое дерево подходящего размера. Срубить его и обтесать ствол до нужной длины кремневым топором заняло у него всё утро, причём ему пришлось несколько раз затачивать лезвие.

В полдень он съел ещё немного холодной свинины, напился у родника и прилёг отдохнуть. Тело по-прежнему болело, но работа отвлекала от ломоты.

Он снял старую притолоку и заменил её новой, но та, конечно, не держалась, а ремней у него не было. Однако он задумался, нет ли другого способа прикрепить притолоку к дверным столбам.

Можно было бы кремневым буравчиком просверлить два отверстия в притолоке, сделать такие же в верхушках столбов и продеть длинный нагель через притолоку в столбы. Это решение ему не очень нравилось. Слишком много возни с буравчиком, да и нагели могли сломаться.

Он подумал ещё немного, и ему в голову пришла идея получше.

Кремневым долотом он мог обтесать верхушки столбов, оставив посередине небольшой выступ, вроде шипа. Затем он мог бы выдолбить соответствующие пазы в притолоке. Нужно было всё тщательно измерить, чтобы, когда он опустит притолоку на два столба, шипы вошли в пазы точно и плотно.

Он не видел причин, почему это не должно было сработать.

Остаток дня он провёл за работой, думая о Ниин.

Воспоминания о времени, проведённом с ней, поднимали ему настроение. В ту ночь она научила его вещам, о которых он даже и не мечтал. Он улыбнулся, вспоминая. В его мечтах Ниин становилась мудрой и доброй матерью, как Ани. Они с Ниин были бы любящими родителями, и их счастливых детей никто бы никогда не обидел.

Но она отказалась говорить об их общем будущем, а это означало, и чем больше он думал, тем больше в этом убеждался, что она всё ещё думает об Энвуде.

Ему нестерпимо хотелось снова с ней поговорить. Но когда он её теперь увидит? Хватит ли у него духу снова ослушаться отца и сбежать? Мысль об этом была невыносима, пока всё тело ломило от боли. И что она скажет, когда он в следующий раз появится у её дома?

Шипы вошли в пазы с первого раза. Он закрепил на притолоке съехавшие стропила. Под их весом шипо-пазовое соединение станет ещё крепче.

Он услышал шум, обернулся и увидел, что вернулась его семья. Ког, Олф и Кэм стояли на краю шахты и смотрели вниз. Нос у Кога был красный и опухший, с тайным удовлетворением отметил Сефт.

— Ты не прибрался в шахте! — сказал Ког.

— В ней полно мусора, — добавил Олф.

— Ленивый пёс! — бросил Кэм.

— Это неважно, — сказал Сефт. — Я не дал нашему дому развалиться. — Он сошёл со своего помоста.

— Не смей говорить мне, что это неважно, — гневно сказал отец. — Я приказал тебе расчистить дно шахты, а ты этого не сделал.

У Сефта упало сердце. Неужели Ког и вправду сделает вид, что он не сделал ничего полезного? Как можно быть настолько глупым?

— Притолока сгнила и съехала с одного столба. Дом вот-вот должен был обрушиться. Но я сделал новую.

Ког был непреклонен.

— Ничего хорошего. Ты даже не привязал притолоку к столбам. Ты просто отлынивал от тяжёлой работы, мальчишка. Ты должен был выполнять мои приказы. А теперь принимайся за уборку.

— Ты даже не посмотришь, как я это сделал? — спросил Сефт.

— Нет. Я собираюсь приготовить кусок говядины, который раздобыл в Верхоречном.

Упоминание Верхоречного удивило Сефта. Должно быть, Ког и двое других покинули Монумент раньше времени и отправились в Верхоречное, чтобы продать свои кремни там. Интересно, почему. Возможно, у них возникли неприятности из-за произошедшей драки.

Сефт искренне на это надеялся.

Ког продолжил:

— И ты не получишь ужин, пока не наведешь порядок в шахте.

Это было возмутительно.

— Я имею право на эту говядину. Я добывал кремни, которые ты за неё отдал. Ты что, собираешься украсть у меня еду, как обычный вор?

— Не украду, если ты закончишь убирать шахту.

С этими словами Ког отошёл от края шахты, и братья последовали за ним.

Сефт готов был разрыдаться. Но он всё же взял корзину и спустился вниз по шесту для лазания, в качестве которого выступал обычный ствол дерева с зарубками для рук и ног. Он собирал мусор, пока корзина не наполнилась, затем поднялся наверх и вывалил её содержимое в мусорную кучу.

Ког, Олф и Кэм теперь отдыхали на земле у дома. Они разожгли огонь, и Сефт почувствовал запах жареного мяса. Он снова спустился вниз и принялся собирать мусор.

Когда он в следующий раз поднялся по шесту, то увидел, что здесь был Вун, тот самый любопытный добытчик кремня. Невысокий, с быстрыми движениями и живым умом. Он расспрашивал Кога, как тот съездил в Верхоречное.

— Очень хорошо, — бодро ответил Ког. — Всё продал.

— Отлично, — сказал Вун.

— Я больше не вернусь к Монументу. Нет смысла.

— Не думаю, что они бы тебя там приняли снова, — сказал Вун. — Они были очень на тебя злы.

Это задело Кога, и Сефт увидел, как уголки его рта поползли вниз. Но Вун не испугался. Он не боялся Кога. И за это он нравился Сефту.

Вун сказал Когу:

— Говядина, похоже, почти готова. И пахнет хорошо.

— Да неужели? — сказал Ког. Он не собирался угощать Вуна.

Сефт высыпал мусор из корзины и вернулся к краю шахты. Вун заметил его и сказал:

— А вот и виновник всех бед. Я так понимаю, ты сегодня весь день прохлаждался, Сефт.

Сефту хотелось, чтобы кто-нибудь оценил его работу.

— Если хочешь знать, как я провёл день, Вун, посмотри на притолоку над тем дверным проёмом. Прежняя сгнила, и дом должен был рухнуть.

Вун сказал:

— Но ты же её не привязал.

— И всё же она выглядит прочной, не так ли? Толкни притолоку, Вун. Посмотри, сдвинется ли она.

Вун толкнул, и притолока не шелохнулась.

— Как ты это сделал? — спросил Вун.

— Притолока крепится к столбам на шипах.

Вун был заинтригован.

— Кто тебя этому научил?

— Никто. Я размышлял над задачей, здесь, в одиночестве, и пробовал разные идеи.

Вун уставился на Сефта своими жёлтыми глазами.

— В самом деле?

Скептицизм Вуна разозлил Сефта.

— Никто другой не сможет так сделать! — возмущённо сказал он. — Я это придумал.

— Отлично. — Теперь во взгляде Вуна было восхищение. Это отчасти искупило презрение Кога. Вун повернулся к Когу и сказал: — Ты, должно быть, доволен.

Ког не смотрел на Вуна.

— Я велел ему прибраться в шахте.

Вун рассмеялся и недоверчиво покачал головой.

— Вот он, мой друг Ког. — Задумавшись, он продолжил: — Мне нравится твой парень, и я бы с радостью взял его на работу. Ты отпустишь его?

— Нет, пожалуй, спасибо, — сказал Ког.

— В самом деле? — Вун удивился. — Судя по тому, как ты с ним обращаешься, я думал, ты будешь рад от него избавиться.

— Это моё дело.

— Конечно, Ког, конечно, твоё дело, но я бы не поскупился.

— Мой ответ «нет», — упрямо сказал Ког. — И он не изменится.

— Ну что ж. — Вун принял решение. — В любом случае, поздравляю, Сефт. — Он обвёл всех взглядом. — Приятного аппетита. Да улыбнётся вам всем Бог Солнца.

— И тебе того же, — сказал Сефт, но остальные промолчали.

Сефт проводил Вуна взглядом.

Ког сказал ему:

— Что ты стоишь? Шахта всё ещё не прибрана.

Сефт снова спустился по шесту.

*

Сефт продолжал работать и после наступления темноты, при свете звёзд. Когда он наконец закончил, все уже спали, и плетень, заменявший ворота, был на месте.

Он тихонько поднял его, шагнул внутрь и поставил обратно.

Ког, Олф и Кэм спали. Ког храпел.

Сефт умирал от голода. Он поискал кусок говядины, но от нее осталась лишь обглоданная кость.

Ярость вскипела в нём. В руке он сжимал кремневый топор. Он мог бы убить их всех прямо сейчас. Но он разжал пальцы и лёг. «Наверное, я не из тех, кто убивает», — подумал он и закрыл глаза.

Он был измотан, но ум его был беспокоен, и он не мог уснуть. Слова Вуна изменили всё. Ког отверг предложение Вуна, но мнение Сефта никто не спросил. Последнее время Сефт часто задавался вопросом: «Как я смогу прокормиться, если сбегу?» Сегодня Вун дал ему ответ.

У Сефта появилась надежда, хотя были вопросы, на которые у него не было ответа. Возьмёт ли Вун Сефта в свою артель против воли Кога? Сефт думал, что такое вполне может быть. Вуна было нелегко запугать, и он, казалось, не боялся Кога. У него были свои сыновья, чтобы защитить его, и другая родня. Он вполне мог бросить вызов Когу.

Сможет ли Сефт уйти отсюда, не разбудив семью? Они наелись говядины и крепко спали, а его шаги будут почти бесшумны. Но что, если кто-то проснётся? Он пробормочет что-нибудь о том, что вышел отлить.

Отец наверняка погонится за ним. Было бы разумно спрятаться где-нибудь, залечь на день или два. Пусть они потратят время на его поиски, пока им это не надоест и они бросят это дело. Тогда он сможет спокойно отправиться в шахту Вуна.

Так или иначе, теперь, когда свобода манила его, он не мог от неё отказаться.

Он представил, как рассказывает об этом Ниин. «Я просто встал и ушёл», — небрежно скажет он ей.

Хватит мечтать. «Я сделаю это», — подумал он и встал.

Олф хмыкнул, перевернулся на другой бок и перестал храпеть. Сефт замер, как дерево. Глаза Олфа не открылись. Вскоре он снова захрапел.

Сефт подошёл к дверному проёму и взялся за плетень.

— Что ты делаешь? — спросил отец.

Сефт обернулся. Ког был ещё в полудрёме, но глаза его были открыты.

На Сефта нашло озарение. Гневным голосом он спросил:

— Где говядина на мой ужин?

— Она закончилась, — сказал Ког. Он закрыл глаза и отвернулся.

Сефт бесшумно поднял плетень, вышел наружу и поставил его на место. Если понадобится, он готов был бежать.

Больше они не сказали ни слова.

Он пошел прочь. Ночь была тёплой, и уже взошла луна. Он направился на север. Отойдя достаточно далеко, чтобы его шаги не были слышны в доме, он обернулся и посмотрел назад.

Вокруг было тихо.

— Прощайте, мерзкие свиньи, — прошептал он.

А потом побежал.

*

Сефт шёл на север. Он покинул равнину, добрался до холмистой местности, но все равно продолжал идти, не рискуя останавливаться.

Он часто исследовал эти места. Его отец соблюдал двенадцатидневную неделю с двумя днями отдыха, и Сефт любил уходить от семьи по-дальше и бродить в одиночестве. Теперь он вышел к долине, которую помнил по одной из таких вылазок. Она врезалась ему в память, потому что именно здесь он встретил тура, одного из гигантских быков с широкими острыми рогами. Они были крайне редки, и он не встречал ни одного ни до, ни после. В тот момент он здорово испугался и залез на дерево, где сидел до тех пор, пока зверь не ушёл.

Надеясь, что быка поблизости нет, он лёг на землю. Услышал уханье совы и уснул.

Он проснулся на рассвете. Место было знакомым. Между деревьями паслось несколько овец. Оглядевшись, он увидел сотни плоских камней, разбросанных по земле, словно их рассыпали боги. Некоторые были огромны, длиной в четырёх человек, лежащих вповалку. Про себя он называл это место Каменистой Долиной. Где-то поблизости жил пастух, единственная живая душа на много миль вокруг.

Он поел дикой малины, а затем вернулся на юг, на холм, с которого были видны шахта и хижина. Он встал под деревом, тень которого скрывала его, и наблюдал, как его семья встаёт и завтракает. Затем все трое отправились на запад. Без всякого сомнения, они направились прямиком к шахте Вуна.

Сефт простоял на своём наблюдательном посту весь день, пока не увидел, как Ког, Олф и Кэм возвращаются, ссутулившись от усталости и разочарования. Они дошли до шахты Вуна, но Сефта там не оказалось.

Сегодня он снова переночует в Каменистой Долине. Может быть, пастух даст ему что-нибудь поесть.

А уже утром он отправится к шахте Вуна.

4

Жёны и дети земледельцев добирались домой два дня после Обряда Середины Лета. Им нужно было пересечь всю равнину с востока на запад. Взрослый человек налегке мог бы проделать этот путь за день, но детям требовалось больше времени, как и их матерям, которые несли маленьких детей на руках. Впрочем, летом это было приятное неспешное путешествие, и Пиа была счастлива, шагая рядом с девочкой своего возраста, Мо. Её двоюродный брат Стам закатил истерику, отказываясь идти, и его матери, Катч, пришлось нести его на руках всю дорогу.

Они миновали несколько селений скотоводов. Большинство из них располагалось по краям равнины, вблизи трёх главных рек — Восточной, Северной и Южной, но некоторые поселения находились и в центре равнины, но всегда у ручья или родника. В каждом поселении было всего по две-три хижины, в которой обычно жили люди из одной семьи. Мать Пии, Яна, объяснила, что скотоводам постоянно нужно следить за своим скотом, чтобы с ним не случилось беды и животные не потерялись. После этого Пиа стала замечать, что подле стада всегда находилось двое-трое человек, мужчины, женщины или дети, которые несли дозор за скотом.

Пиа и Мо боялись животных и поэтому держались поближе к матерям. Пиа рассказала Мо о Хане, его матери и сёстрах.

— С ним очень хорошо играть, и он разрешил мне погладить свою собаку.

Мо спросила:

— Так ты теперь его подружка?

— Нет. Он говорит, что это глупые взрослые штучки.

Мать Хана была добра и пригласила Пию и Стама остаться на ужин. Пиа с удивлением поняла, что в доме нет мужчины. У земледельцев такое было недопустимо, поскольку в их общине каждая женщина принадлежала мужчине.

Приближаясь к землям земледельцев, она решила разузнать об этом у матери.

— Почему семьи скотоводов так отличаются от наших? — сказала она.

— В каком смысле? — спросила Яна.

— Когда они готовят ужин, то просто делятся со всеми, кто рядом. Мы так не делаем.

— Это потому, что у скотовода нет своего собственного скота. Когда столько коров бродит по всей Великой Равнине, невозможно уследить, кому какая принадлежит. Поэтому скот принадлежит всей общине, и каждый имеет право на то, что готовится в котле. У нас не так. У нас у каждого мужчины своя земля, которую обрабатывает только он, его женщина и дети, и никто другой. С какой стати нам делиться нашим урожаем с теми, кто не помогал его растить?

— Ну, у матери Хана нет мужчины.

— У нас такое невозможно. Мы считаем, что каждая женщина принадлежит мужчине, либо отцу, либо мужу.

— Отец Хана умер.

— Будь его мать из земледельцев, ей бы пришлось найти другого мужчину в течение года. Таково наше правило.

Это имело смысл, но Пиа подумала, что мать Хана, казалось, вполне была счастлива и без мужчины.

Она задала другой вопрос.

— Меня очень удивило то, как мужчины-скотоводы разговаривают с женщинами. Не так, как папа разговаривает с тобой.

— Мы считаем, что кто-то должен быть в семье главным, и у нас именно мужчина говорит женщине, что делать.

Пиа немного подумала и сказала:

— Почему так заведено?

Яна отвернулась, и Пиа подумала, не было ли это одной из тех тем, о которых детям говорить не следует. Но через мгновение Яна сказала:

— Мужчины сильные.

— Ну, если женщина умная, она должна говорить сильному мужчине, что делать.

Яна рассмеялась.

— Может быть, но только не говори таких вещей при наших мужчинах, они рассердятся.

Эти слова навели Пию на мысль, что её мать сама не до конца принимает правила, заведенные среди земледельцев.

Приближаясь к своим землям, они вошли в проход между двумя лесами. Пиа знала, что леса называются Восточный и Западный, а проход между ними назывался Полосой. Теперь она заметила, что Полоса выглядит совсем не так, какой она была в момент, когда они уходили на Обряд. Тогда она вся была покрыта травой. Теперь же земля была вспахана и готова к посеву. Она удивилась такой перемене.

Её мать резко остановилась и уставилась вдаль. Через мгновение она сказала:

— Так вот что они затеяли.

— Кто?

— Наши мужчины. Пока нас не было.

Пиа вспомнила, как Ани спрашивала, почему мужчины-земледельцы не пришли на Обряд. Тогда Пиа не придала этому значения. Ани задала вопрос так, будто это было невзначай, но, может быть, ее интерес был далеко не случайным.

Яна сердито проговорила, будто сама с собой:

— Они хотели сделать это, пока мы все ушли на Обряд Середины Лета, чтобы у нас не было возможности их отговорить.

— А что сделал папа?

— Вспахал Полосу. Вероятно, все мужчины, делали то, что велел им Трун, хотели они того или нет.

Она говорила так, будто это была большая проблема. Пиа не понимала, почему. Земледельцы пахали землю, чтобы сеять семена, в этом не было ничего удивительного или предосудительного. Она спросила мать:

— Почему же ты сердишься?

— Потому что Полоса была пастбищем скотоводов, и они разозлятся на нас за то, что мы превратили её в пашню.

Пиа немного подумала.

— Так это подобно тому, как Стам забирает мой мяч и убегает.

— Точно.

— Но я бегу за ним, сбиваю его с ног, забираю мяч обратно, а он плачет.

— Да, — сказала Яна. — Вот такого развития событий я и боюсь.

Подруга Яны, широкоплечая женщина по имени Рин, сказала:

— Мужчины, должно быть, работали день и ночь, чтобы так быстро вспахать всю Полосу. Мужчины хитры. Никогда не знаешь, что у них на уме.

Яна сказала:

— Мой Ално не сделал бы такой глупости, если бы его не заставили. Я лишь надеюсь, что у нас не будет из-за этого неприятностей со скотоводами.

Некоторые из женщин согласно зашумели.

Рин мрачно посмотрела вдаль.

— Не представляю, как этого можно было бы избежать, — сказала она.

Пиа увидела две фигуры, приближавшиеся по Полосе. Когда они подошли ближе, она узнала их. Одним был Трун, предводитель земледельцев, которого звали Большой Человек, что было смешно, потому что он был довольно маленького роста, хотя и восполнял это властным криком. Другим был его приспешник, Шен.

Трун был отцом Стама, и тот взволнованно подбежал к нему. Трун погладил мальчика по голове и кивнул его матери, Катч. «Она робкая», — подумала Пиа, — «наверное, потому что её муж такой властный».

Мать Стама и отец Пии происходили из одной семьи, поэтому Стам и Пиа были двоюродными братом и сестрой. Она только недавно узнала, что на самом деле значит «двоюродный».

Большинство людей боялись Труна, но Яна — нет.

— Что, во имя всего святого, вы наделали? — сказала она.

Другие женщины подошли поближе, чтобы послушать разговор. Яна рисковала, критикуя Труна. Сами они бы не осмелились, но были рады видеть, что она ему противостоит.

Трун, казалось, обиделся на её тон, но лишь сказал:

— Я прибавил нашей общине пахотной земли. Она нам нужна. — Он обвёл взглядом слушавших его женщин. — Вы, женщины, всё рожаете. С каждым годом ртов становится всё больше.

Такой ответ Яну не устроил.

— Эта земля была пастбищем для скотоводов. Она служит проходом для их скота к реке в обход леса. Они придут в ярость.

— Ничего не могу поделать. Эта земля нам нужна.

— Ты поступил безрассудно. Скотоводы этого так не оставят.

Пиа видела, что женщины были поражены настойчивостью Яны.

— Предоставь этот вопрос мне, — сказал Трун с таким видом, будто это он, а не она, получает нагоняй. — Не беспокойся.

— Я-то побеспокоюсь, и ты тоже, если из-за этого начнётся война. На каждого земледельца приходится по меньшей мере десять скотоводов. Нас просто сметут.

— Они никогда на нас не нападут. Скотоводами правят их женщины. А они слишком трусливы и нерешительны.

— Надеюсь, ты прав, — сказала Яна.

*

Ани гадала, чем занимались мужчины-земледельцы, отсутствовавшие на Обряде Середины Лета, и теперь она получила ответ.

Срочные вести часто доставляли быстроноги, в роли которых выступали юноши и девушки, способные пересечь Великую Равнину меньше чем за полдня. Через два дня после Обряда Середины Лета в Излучье прибыл быстроног от скотоводов с запада с посланием для старейшин. Земледельцы захватили большой участок пастбищ и вспахали землю, подготовив её к севу.

Земледельцы были воинственны. Ани считала, что причина в их постоянной борьбе за выживание, ведь один-единственный неурожайный год мог их погубить, тогда как стада могли пережить два, а то и больше засушливых лета. К тому же молодые женщины земледельцев рожали по упитанному младенцу каждое лето или два, возможно, по причине того, что питались в основном зерном и сыром. Женщины-скотоводы, питавшиеся мясом и дикими травами, были более поджарыми, и, возможно, поэтому рожали реже, примерно раз в четыре лета.

Старейшины собрались в Излучье, у кругов из древесных стволов, чтобы обсудить новости. Но они быстро поняли, что, прежде чем принимать какие-либо решения, им нужно самим увидеть, что натворили земледельцы. Поэтому они договорились, что на следующий день к Полосе отправится делегация. Выбрали троих самых деятельных старейшин: Кеффа, Ани и Скаггу.

Путь был долгим, но Ани наслаждалась яркими полевыми цветами, бескрайней травой и огромным синим небом. Живя в большом селении у реки, она могла позабыть о великолепии Великой Равнины. Она считала, что ей повезло здесь жить.

Предки людей Великой Равнины хоронили своих мёртвых в укрытых землёй гробницах. Такие холмики, курганы, были повсюду, но больше всего их было у священного Монумента. Проходя мимо них, Ани гадала, почему предки так делали и как этот обычай сошёл на нет. Нынешние люди сжигали своих мёртвых. Иногда они развеивали пепел, иногда хоронили, но гробниц не строили.

Отправляясь в поход, Ани надеялась избежать ненужной битвы и тем самым уберечь многих от погребального костра.

Они добрались до земель земледельцев ближе к вечеру, но у них было достаточно времени и света, чтобы впервые взглянуть на то, что те наделали.

Южная Река образовывала южную границу равнины. Параллельно реке тянулся длинный узкий лес. Между рекой и лесом лежала плодородная почва, что и делало возможным земледелие. В этой лесной полосе и находился проход, называемый Полосой, который отделял Восточный Лес от Западного и давал стадам доступ к реке.

Или давал раньше. Теперь на этом месте была пашня.

Мужчины-земледельцы использовали сохи-царапки, вероятно, впрягаясь по двое в каждую, чтобы вскрыть покрытую травой почву. Затем они переворачивали дёрн деревянными лопатами. Это позволяло семенам уйти в землю. В это время года они, скорее всего, посеют ячмень — он быстро растёт.

Глядя на это, Ани тревожилась всё больше. Этот захват земли земледельцами вызовет ярость у многих в общине скотоводов. Это могло привести к чему-то большему, чем просто драка. Могла начаться война.

За её жизнь на равнине не было войн, но она помнила, как родители с хмурой серьезностью говорили о войне, случившейся в их молодости. Войне между скотоводами и лесовиками. Причиной этой войны стало то, что скотоводы подрезали орешник, чтобы он давал тонкие гибкие ветви для плетения стен домов. Подрезанный орешник не плодоносил, а лесные орехи были основной пищей лесовиков. Война закончилась, когда обеими сторонами был найден компромисс. Скотоводы согласились подрезать деревья только на самой окраине лесов. Но прежде, чем был заключён мир, с обеих сторон погибло много людей.

— Эти земледельцы! — вскричал Скагга. — Воры, просто воры! Думают, что им можно просто брать всё, что вздумается! — Его глаза навыкате, казалось, делали его ещё более воинственным.

— Похоже на то, — мягко сказал Кефф.

Ани промолчала. Лучше было дать Скагге выплеснуть гнев. Возможно, потом он станет более рассудительным.

Они отправились в ближайшее поселение скотоводов, деревушку под названием Старый Дуб, и переночевали у молодой пары, Зеда и Бидди, у которых недавно родился ребёнок. Живя в этом удалённом месте, Зед и Бидди были в восторге от гостей с культурного востока. Ночью старейшин разбудил плач младенца, которого нужно было кормить, но все они прошли через это со своими детьми, и никто особо не выказывал недовольства.

Утром они отправились в Ферму, селение на северном берегу Южной Реки.

Земледельцы не работали сообща. У каждого мужчины было большое поле, пастбище для небольшого стада, хижина и маленький амбар. Сейчас, в начале лета, люди занимались прополкой поля, где пробивались зелёные ростки пшеницы.

Глядя через воду, Ани увидела, что земледельцы уже перебрались на другой берег реки. Полоса плодородной земли там упиралась в гряду холмов. Земледельцы возделывали эту полосу, даже там, где она была всего несколько шагов в ширину. Их гнала жажда плодородной земли.

Старейшины застали Труна в центре селения. Его окружала группа молодых людей с тяжёлыми резными дубинами, что было явной демонстрацией силы. У Труна были маленькие тёмные глазки и вечно недовольное выражение лица. Он был здесь Большим Человеком уже два года. Ани встречала его раньше и считала умным, безжалостным и злым. Сейчас он, казалось, сдерживал кипящую враждебность.

За происходящим наблюдала небольшая толпа селян. Ани увидела Пию и Стама и уже хотела было поздороваться с ними, но вспомнила, что им не положено играть с детьми скотоводов. Она заметила, как Стам смотрит на отца с обожанием. «Только не вырасти таким же, как твой папа», — подумала она.

В толпе она увидела и мать Пии, Яну. Ани купила у неё немного сыра, и он ей понравился. Яна представила Ани своему мужу, Ално, который приветливо улыбнулся. Ани видела Яну и позже в тот день, на Середину Лета, когда начались Гуляния. Яна шла рука об руку с красивым скотоводом, значительно моложе Ално, и они с нетерпением направлялись к окраине селения. Земледельцы любили Гуляния, без сомнения, потому что их собственная община была настолько мала, что все приходились друг другу роднёй, и близкородственные связи могли стать в будущем серьёзной проблемой.

Ани выхватила взглядом ещё два знакомых лица в ожидающей толпе. Одним была Катч, жена Труна, мать Стама. Она производила впечатление нервной и напуганной женщины, что не было удивительно, учитывая с каким тираном ей приходилось жить. Но Ани изредка разговаривала с ней и чувствовала, что внутри неё может таиться скрытая сила.

Другим знакомым был Шен, правая рука Труна, хитрый тип с заискивающей улыбкой и вечно бегающими глазами. Ани заметила, что Шен, подражая Труну, носил на кожаном поясе кремневый топор, такой же, как и у главы общины.

Старейшины подошли к Труну, и Ани попыталась задать дружелюбный тон:

— Да улыбнётся вам Бог Солнца.

Он не ответил на положенное приветствие.

— Зачем явились?

Ани улыбнулась.

— Ты умный человек, Трун. — Голос её звучал примирительно, но слова были непреклонны. — Ты и сам знаешь, что мы здесь потому, что вы пытаетесь украсть пастбища, которыми община скотоводов пользовалась испокон веков.

Он и не думал извиняться.

— Это богатая почва, её расточительно отдавать под пастбища, — сказал он. — Это хорошая пашня, и она нам нужна.

Скагга, стоявший рядом с Ани, гневно бросил:

— Вы не имели права принимать такое решение. Это всегда были пастбища, и вы не можете это просто взять и изменить.

За спиной у Труна шумел маленький Стам. Он кричал: «Я охотник!» — и тыкал палкой в других детей, доводя их до слёз. Трун обернулся и влепил ребёнку пощёчину. Удар был нанесён ладонью, но с такой силой, что Стам свалился на землю. Он разрыдался. Катч быстро шагнула вперёд, подняла его и унесла на руках.

У Стама будет синяк под глазом. Ани считала, что детей иногда нужно наказывать, но сбивать их с ног, это было уже слишком.

Трун возобновил спор, как ни в чём не бывало.

— У вас, скотоводов, полно пастбищ. Почти вся Великая Равнина! Вам Полоса не нужна, а нам — нужна.

Скагга кипел от возмущения.

— Нельзя украсть что-то просто потому, что оно тебе нужно!

— А я только что украл, — сказал Трун.

Скагга рассвирепел ещё больше.

— Хорошо! — сказал он. — Сейте свои семена. Полите сорняки. Смотрите, как растёт ваш урожай.

— Именно это я и собираюсь делать.

— А потом мы прогоним по нему стадо и всё вытопчем. И когда ты скажешь мне: «Так нельзя!» — я отвечу: «А я только что так сделал». Ну, что ты на это скажешь?

Ани догадалась, что Трун уже продумал такую возможность, и оказалась права. Он указал на молодых людей, которые ухмыльнулись и потрясли оружием.

— Любой скот, который вытопчет наш урожай, будет зарезан, — сказал Трун.

— Всех вы не перебьёте.

— Зато у нас будет вдоволь мяса.

Ани видела, что этот разговор зашёл в тупик.

— Мы здесь не для того, чтобы угрожать тебе, Трун, — сказала она. — Мы просто выясняем, что произошло, чтобы доложить остальным старейшинам и общине скотоводов.

Скагга добавил:

— И они очень разозлятся из-за этого.

«Лишнее, — подумала Ани, — но так ему легче».

— Валяйте, — сказал Трун. — Злитесь. Но Полоса теперь наша пашня, и так будет и впредь.

Старейшины повернулись и ушли, направляясь домой.

*

На следующий день Ани чувствовала усталость. Она предположила, что это из-за того, что за два дня она дошла до Фермы и обратно. «Может, я старею?», — подумала она. «Сколько лет я уже прожила? Обе руки, обе ноги, снова обе руки, и левая рука, и большой палец правой, и ещё один палец. Разве я не должна быть в силах пройти два дня без устали?»

Возможно, и нет.

Старейшины собрались в Излучье, у круга из древесных стволов. Здесь было тихо и спокойно. Деревья были созданы землёй, и она чувствовала присутствие Бога Земли.

На собрание пришло много скотоводов, и старейшин, и простых людей. Так бывало всегда, когда обсуждалось что-то действительно важное. Многие пришедшие просто сидели и слушали, но время от времени толпа откликалась общим гулом, одобрения или сомнения, удивления или отвращения. Это было полезно для старейшин, потому что они мгновенно получали отклик на свои слова.

Ани начала так:

— Что ж, земледельцы вспахали всю Полосу, большой участок пастбищ, на котором наши стада паслись испокон веков. Это также был наш путь к реке, так что теперь, если нам понадобится поить скот на западе равнины, придётся вести его в долгий обход, вокруг дальнего края Западного Леса. Но Трун не стал слушать наши возражения.

Скагга нетерпеливо заговорил:

— Мы должны начать изготавливать стрелы с кремневыми наконечниками. Нам их понадобится столько, сколько земледельцев нужно убить. Даже больше, наверное, ведь лучники иногда промахиваются. И луки тоже следует изготовить.

— Погоди, — сказала Ани. Она знала, что Скагга родился где-то далеко и был изгнан оттуда войной. Войной, которую в своих мыслях он всё ещё хотел вести. Его нужно было сдерживать. — Мы не решали начать войну, и мы не примем такого решения, пока я здесь. — Она увидела, как женщины в толпе согласно кивают.

Скагга сказал:

— Нас больше, чем земледельцев! На каждого земледельца приходится по десять наших. Может, и больше. Мы не можем проиграть.

— Возможно, — сказала Ани. — Но скольким из наших людей стрелы пронзят кожу, скольким дубины разобьют головы, скольким острые кремневые ножи вспорют животы? Сколько из нас погибнет, прежде чем мы сможем сказать, что победили?

Вмешался Кефф.

— Слишком много, — сказал он. — Война, скорее, является крайней мерой, Скагга, а не лучшим способом решения проблемы.

«Понятно, почему Кефф такой рассудительный, — подумала Ани, — такой большой живот не особо располагает к драке».

Скагга сказал:

— Если мы позволим, чтобы это сошло им с рук, они не остановятся! Сколько ещё земли мы готовы потерять?

Молодые люди согласно забормотали. «Молодёжь быстро закипает», — заметила Ани. Она надеялась, что её Хан не станет таким.

Ободрённый, Скагга добавил:

— Они не успокоятся, пока не перекопают всю Великую Равнину!

Со стороны молодых людей послышались более громкие крики одобрения.

Ани вмешалась:

— Мы должны с ними договориться. Пусть у них будет больше земли, лишь бы они не перекрывали нам доступ к воде или пастбищам и никак не мешали нашим стадам.

— Ты хочешь, чтобы мы все стали трусами! — воскликнул Скагга.

— Я хочу, чтобы мы все остались живы, — парировала Ани.

Спор кипел, в него вступали многие селяне, но в конце концов большинство склонилось к точке зрения Ани, и войны не случилось.

Пока что.

*

Весть дошла до Фермы несколько дней спустя.

Яна доила козу, привязанную к столбу. Тёплое молоко струилось в неглубокий горшок. Пиа наблюдала, придерживая козу за голову, чтобы та не дёргалась. Появился Трун, шагая с видом самодовольного триумфатора.

— Я же говорил! — сказал он.

Пию учили, что добрые люди так никогда не говорят.

Яна не отрывалась от работы.

— О чём ты мне говорил, Трун? — спросила она с усталым терпением в голосе.

— Скотоводы — трусы.

— И что же случилось, что ты так уверен в своей правоте?

— Сюда пришёл странствующий человек, который поёт и играет на барабане за еду и ночлег. Он был в Излучье, и кто-то рассказал ему всю историю о том, как мы возделывали Полосу, а скотоводы визжали и угрожали войной. Но они сказали ему, что решили не воевать. Так-то!

— Разумные люди. Поздравляю.

— Спасибо.

Пиа видела, как он наслаждается этим. Она сказала:

— Как думаешь, сколько врагов мы себе нажили?

— Что?

— Я спрашиваю, сколько врагов мы нажили благодаря твоей затеи? Слишком много, чтобы сосчитать, полагаю, раз никто не знает точно, сколько скотоводов живёт на равнине.

— Мне всё равно. Они все поголовно трусы.

— Тебя не смущает, что люди тебя ненавидят?

Трун ухмыльнулся, обнажив неровные зубы.

— Смущает? — сказал он. — Да, я это обожаю.

5

Обряд Середины Лета закончился, жизнь вернулась в обычное русло, и девушкам было скучно. Джойа, Вии и Рони сидели у реки тёплым утром, лениво наблюдая, как люди моют свои котлы, одежду и самих себя. И тут случилось нечто интересное. Появилась группа мужчин и женщин и принялась стаскивать на воду плот.

Джойа узнала Далло, старого мастера, весьма уважаемого, пусть и не склонного к новым идеям. Он был главой группы плотников и мастеров на все руки, многие из которых были его роднёй. Они выполняли ремесленную работу, с которой люди не могли справиться сами. Их называли Умельцами. Умельцы подрезали ивы в конце зимы, срезая ствол у самой земли, чтобы весной он дал множество длинных, тонких, гибких ветвей, пригодных для плетения стен, дверей и корзин. Умелец мог построить лодку, коптильню или вертел, который можно было вращать за ручку.

Джойа с живым любопытством наблюдала, гадая, каким делом сегодня заняты Далло и Умельцы. Что бы это ни было, это развеет скуку.

Её любопытство ещё больше разгорелось, когда Умельцы начали грузить на плот большие бухты верёвок. Процесс скручивания стеблей жимолости в длинные, прочные канаты был медленным и утомительным. На изготовление этих больших бухт ушло много труда.

Умелец по имени Эффи тащил бухту с помощью своего сына Джеро, мальчика того же возраста, что и Джойа с подругами, когда Джеро споткнулся, и Эффи упал в воду. Все рассмеялись. Эффи славился своей неуклюжестью, и Джеро, похоже, тоже пошёл в отца.

Вскоре на берегу начала собираться толпа. Стоило случиться чему-то необычному, как скотоводы тут же сбегались поглазеть. Они любили собираться шумной компанией, и для этого годился любой повод. Верёвочник Эв, известный остряк, однажды сказал: «Скотоводы и на кипящий котелок сбегутся поглазеть».

После того, как нагруженный плот наконец отчалил, он пересёк реку и пристал к другому берегу. Толпа зевак последовала за ним. Те, кто не умел плавать, перебирались прямо в одежде, держась за куски дерева, остальные раздевались и плыли, держа туники и башмаки над водой.

На той стороне речной долины располагалось несколько ферм земледельцев. Толпа проследовала за Далло к недавно сжатому полю. Посреди поля возлежал большой камень, размером с один из загадочных Голубых камней, что образовывали внешний круг Монумента. Он лежал плашмя, один его конец был округлым, другой был грубо заострён. Джойа узнала, что фермеру, пожилому мужчине, надоело обрабатывать землю вокруг этого бесполезного камня, и он хотел от него избавиться. Он согласился отдать скотоводам хорошего молодого быка, если они уберут камень с поля и перетащат его ближе к берегу.

Скотоводы столпились вокруг камня, горя желанием увидеть, как Далло с этим справится.

Он начал с того, что велел своим Умельцам разложить верёвки поперёк камня прямыми линиями. Один конец каждой верёвки затем просунули под камень. Умельцы палками проталкивали верёвку в мягкую землю. Другой конец остался лежать с противоположной стороны.

Затем вдоль камня проложили более длинные верёвки, после чего оба ряда верёвок переплели между собой. Джойа поняла, что Далло плетёт гигантское подобие плетёной сумки, которую делали из скрученных растительных волокон. Округлый конец камня окажется на дне сумки, объяснила она подругам.

— Но как он засунет камень в эту сумку? — спросила Вии.

Этого Джойа понять не могла. Прислушиваясь к разговорам вокруг, она поняла, что вопросом Вии задавались и другие.

Вскоре они узнали ответ.

Пятеро самых сильных мужчин и женщин встали у камня с крепкими древесными ветвями в руках, стараясь не наступать на длинные концы верёвок. Уперев концы ветвей в землю у самого основания камня, они разом налегли, пытаясь его перекатить. С другой стороны, ещё пятеро продолжали проталкивать под камень короткие концы верёвок. Медленно, мучительно медленно, камень поддавался, перекатываясь на короткие концы и увлекая за собой длинные. Камень сдвигался, замирал, а затем, после нового мощного усилия Умельцев, двигался снова. Они продолжали, пока короткие концы верёвок не показались из-под камня с другой стороны, где их можно было связать с длинными.

Камень оказался в сумке.

Работая быстро, Умельцы закончили плести и завязывать узлы верёвочной сумки, соединив обе стороны, а затем подтянув длинное основание, так что весь камень оказался внутри.

Джойа заметила, что у открытого конца сумки концы верёвок были гораздо длиннее, чем казалось нужным. Но теперь она поняла почему. Длинные концы оказались тягловыми верёвками. Все Умельцы ухватились за них, крепко сжали и потянули.

Камень не сдвинулся с места.

Далло стоял перед ними и кричал:

— Готовьсь… навались!

Когда ничего не произошло, он попробовал снова:

— Готовьсь… навались!

Умельцы покраснели, взмокли от пота, мышцы на их руках и ногах вздулись от напряжения, но этого было недостаточно.

Некоторые из толпы присоединились, хватаясь за верёвки и налегая по команде Далло. Поначалу толку было мало. Вперёд вышли ещё люди, удвоив первоначальное число тянущих. Им потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что от них требуется. Джойа заметила, как быстро они учатся. Люди крепко упирались ногами в землю и, наваливаясь всем телом, вкладывали в рывок весь свой вес.

Когда веревки тянуло уже человек двадцать, камень наконец поддался.

Он сдвинулся, замер и сдвинулся снова.

— Пошёл, пошёл! Не останавливаться! — закричал Далло.

Джойа догадалась, что стерня, должно быть, скользкая, и это помогает. На этот раз, сдвинувшись, камень уже не остановился.

Теперь Далло нужно было им управлять. Повернувшись лицом к тянущим и пятясь назад, он жестами показывал им смещаться вправо, к берегу реки.

Поле казалось ровным, но было не совсем таким, и камень остановился, наткнувшись на кочку. Джойа предположила, что на этом месте когда-то росло дерево, и когда его срубили, вероятно, очень давно, остался пень, который со временем зарос травой. Как Далло собирался с этим справиться? Возможно, Умельцы попытаются сровнять кочку кремневыми топорами и деревянными лопатами, но тогда они могут наткнуться на остатки пня, которые будет очень трудно выкорчевать.

Однако длинные тягловые верёвки давали Далло простор для манёвра. Он велел всем тянущим сместиться в одну сторону, а затем заставил их тянуть под углом, чтобы камень обошёл кочку. Снова потребовалось несколько попыток, чтобы сдвинуть камень с места, и снова, начав движение, он двигался плавно. Он прошёл в опасной близости от кочки, но Далло всё рассчитал верно, и камень миновал преграду.

Последний короткий отрезок пути был легче, так как земля полого спускалась к реке. Не доходя до берега, Далло остановил тянущих, и его Умельцы развязали верёвки, чтобы использовать их снова. Верёвки никогда не тратили впустую.

Когда сумку разобрали, камень скатили последние несколько шагов к самой воде.

Толпа разразилась одобрительными криками.

Верёвки переправили обратно через реку, а быка привели и заставили переплыть на другой берег. Зрители постепенно разошлись. И снова девушкам стало нечем заняться. Сидя на берегу, Джойа сказала:

— Давайте устроим приключение.

У трёх подруг и раньше бывали приключения. Однажды они сплавлялись по Восточной Реке на бревне. Было очень весело, люди махали им с берегов, пока бревно не застряло посреди широкого болота, где Восточная Река впадала в Южную. Им пришлось пробираться через грязные луга с опасными топями, и они, промокшие до нитки, добирались домой весь остаток дня. Но теперь, вспоминая об этом, они смеялись над собственной глупой дерзостью.

В другой раз они отправились в Лес Трех Ручьев на поиски селения лесовиков. Они заблудились, но лесовики спасли их и показали дорогу домой.

Приключения выдумывала Джойа, и они всегда были немного опасными. В этом и заключалось главное веселье. Джойа была вся в отца, или, по крайней мере, так говорила её мать. По её словам, он любил рисковать.

Теперь Вии и Рони сгорали от желания узнать, что придумала Джойя, но в то же время были насторожены. Они часто сперва сопротивлялись приключению, и ей приходилось их уговаривать, каждую по-своему.

Джойа посмотрела на Вии, коренастую и сильную, с мятежным видом, будто готовую бросить вызов всему миру. Если найти к ней правильный подход, она отмахнется от любых тревожных мыслей.

— Я не уверена, — сказала ей Джойа. — Ты, наверное, испугаешься.

— Ещё чего, — тут же отрезала Вии.

Она была единственной девочкой в семье, где росли одни мальчишки, и вечно соревновалась с братьями, доказывая, что умеет быстро бегать, стрелять из лука и перерезать свинье горло ничуть не хуже них. Она гордилась своей бесстрашностью и не могла устоять, когда её брали на́ слабо. Именно за это Джойа её и ценила.

— Ну, может, и не испугаешься, — уступила Джойа.

— Что за приключение? — с тревогой спросила Рони.

— Я хочу подсмотреть за Жрицами.

Рони ахнула.

Жрицы пускали людей в Монумент по особым дням, но большую часть времени держались особняком и никого к себе не подпускали. Каждое утро на рассвете они совершали обряд, и можно было слышать их пение. Вероятно, они ещё и танцевали, но этого, казалось, никто не знал, и их уединение уважали из смешанного чувства благоговения и страха. Монумент был священным местом.

Джойа хотела знать, чем они там занимаются.

Жрицы завораживали её. Они всегда точно знали, когда наступает День Середины Лета и День Середины Зимы, а также Весеннее и Осеннее Равнопутье. Если им задавали вопрос, они давали точный ответ: «Середина зимы будет через десять дней». Как они это делали? Откуда они всё это знали? Было ясно, что они обладают неким тайным знанием, недоступным больше никому. Эта мысль её будоражила.

— Но их обряды это часть священной тайны. Мы можем прогневать богов, — сказала Рони.

— Не думаю, что богам есть дело до трёх подглядывающих девчонок, а ты как считаешь?

Рони не спешила соглашаться.

— Я не знаю. И ты тоже не знаешь.

— Я согласна с Джойей, — сказала Вии. — Богов мы не обидим. Но Верховная Жрица может на нас разгневаться. А потом нас могут высечь.

Взрослых никогда не секли, но детей случалось наказывали за серьёзные проступки. За поджог дома, издевательство над коровой и тому подобное. Джойа дважды подвергалась этому наказанию, и это было очень больно, но почему-то не сделало её послушной.

— Если жрицы нас увидят, мы убежим, — сказала она. — Они нас не знают, и в своих длинных туниках быстро бегать не умеют.

Джойа, её подруги и все остальные носили простую тунику до колен, представляющую собой два куска кожи, сшитых костяной иглой при помощи коровьей жилы вместо нити. Швы оставляли отверстие для головы и два для рук. Жрицы тоже носили длинные кожаные туники, которые доходили до лодыжек и имели рукава. Эти туники были тёплыми, но сковывали движения. Джойа никогда не видела, чтобы жрица бегала в такой тунике.

Рони всё ещё сомневалась.

— Если не хочешь можешь не ходить с нами, — сказала Джойа.

Джойа прекрасно знала, что Рони не вынесет, если её оставят за пределами компании. Она была крайне не уверена в себе, несмотря на всю свою красоту, и нуждалась в утешении, которое давала принадлежность к группе.

— Но я хочу пойти с вами, — сказала она.

— Когда мы это сделаем? — спросила Вии.

— Завтра же, — тут же ответила Джойа.

Рони была встревожена.

— Так скоро!

— Нет смысла откладывать. — Джойа не хотела давать ей время передумать. — Встретимся у дома Вии перед рассветом. Нам нужно добраться до Монумента к восходу солнца или чуть позже.

Монумент находился к юго-западу от селения, и дойти до него можно было примерно за то же время, что требуется на то, чтобы вскипятить котелок воды.

Остальные согласно кивнули, и Джойа встала.

— Должно быть, близится время обеда, — сказала она. Солнце стояло высоко, и она проголодалась в ожидании полуденной трапезы.

Они ушли с берега и разошлись по селению каждая своей дорогой.

Пока Джойа шла, она вспоминала приключение в Лесу Трех Ручьев. Оглядываясь назад, она понимала, что поступила глупо, предложив это, и подруги не должны были поддаваться на её уговоры.

Лесовики обычно были мирным народом. Иногда они приходили на Обряды, принося на обмен орехи и дичь. Им нужен был кремень, он вообще был нужен всем, ведь только из него делали орудия с острым лезвием, но в лесах не было кремневых шахт. Ещё они любили выменивать браслеты и ожерелья из резной кости.

Однако говорили, что лесовики обидчивы и в гневе могут быть жестоки. Джойа забыла об этом, когда повела Вии и Рони в лес.

Сначала они не встретили ни одного лесовика, хотя Джойа видела следы их присутствия. Например, кусты орешника, заботливо подрезанные так, чтобы давать самый обильный урожай. Умение, которым владели только лесовики. Растительность в лесу, заметила она, располагалась тремя ярусами. Выше всех росли сосны. Ниже и шире крона была у дубов и ольхи. В подлеске росли орешник, бузина и берёза, а у самой земли ютились мхи и лишайники.

Ей начало казаться, что за ней наблюдают, что чьи-то скрытые глаза с любопытством смотрят на неё из-за листвы. Она велела себе не волноваться. Лесовики, наверное, просто застенчивы. Может, даже боятся чужаков.

Селения девушки не нашли и вскоре заблудились.

— Мы не заблудились, — твёрдо сказала Джойа. — Нам просто следует идти по прямой, пока не выйдем к опушке.

Спустя долгое время Вии сказала:

— Мы здесь уже были. Я помню это болото. Мы ходим кругами.

Рони заплакала.

На этот раз Джойа не знала, что делать.

И тут она увидела лесовиков.

Они появились словно из ниоткуда. Двигаясь беззвучно, они окружили трёх девочек. Женщины и дети были наги, мужчины носили кожаные набедренные повязки. Джойа произнесла вежливое приветствие:

— Да улыбнётся вам Бог Солнца.

По правилам следовало ответить: «И вам того же». Но женщина ответила на языке лесовиков, которого Джойа и её подруги не понимали. Джойа знала, что у них свой язык, но те, кто приходил на Обряды, всегда могли сказать несколько слов на языке людей равнины. Теперь она поняла, что говорящие на двух языках лесовики, должно быть, встречались редко.

Но она не знала, что делать, и потому попробовала обратиться к ним снова:

— Мы заблудились и хотим домой.

Лесовики заговорили между собой, словно обсуждая, что делать дальше. Затем внезапно трое мужчин подхватили трёх девочек и перекинули их через плечо. Вии закричала, Рони зарыдала. Джойа отчаянно извивалась, пытаясь вырваться, но мужчина был слишком силён.

Мужчины понесли их сквозь подлесок, а за ними следовала вся группа, возбуждённо переговариваясь. Джойа боялась того, что они могут сделать. «Они нас изнасилуют? — думала она. — Или может даже убьют и съедят?»

Она перестала бороться, слишком устав от бесполезных усилий.

Вскоре они вышли из леса на травянистую равнину.

Трое мужчин опустили девочек на землю.

Джойа огляделась и поняла, что они находятся именно там, где вошли в лес.

Не сговариваясь, три девочки бросились бежать.

Все лесовики покатились со смеху.

Позже Джойа делала вид, будто никогда и не думала, что лесовики желают им зла. Вии и Рони говорили, что тоже никогда не чувствовали настоящей опасности. Джойа понимала, что все трое лгут о своих переживаниях.

Её размышления прервал голос сестры.

— Ты так и пройдёшь мимо, не сказав ни слова?

Джойа вернулась в настоящее.

— Прости, Ниин, — сказала она. — Я замечталась.

Сёстры были близки. Ниин часто поручали присматривать за маленькой Джойей, поэтому они проводили много времени вместе. Теперь Джойа понимала, что у Ниин был сильный материнский инстинкт. Она играла с Джойей, рассказывала ей истории, пела песни и учила её хорошим манерам, которые были так важны в общине Великой Равнины. Джойа, в свою очередь, боготворила старшую сестру и до сих пор любила её за доброту и мудрость.

— Я вспоминала, как заблудилась в лесу, — объяснила Джойа.

— А-а.

Джойа видела, что Ниин рассеянна, и догадывалась почему.

— От Сефта до сих пор нет вестей?

— Нет. Я до сих пор не знаю, что с ним случилось.

Джойа вспомнила, как Сефт, хромая, уходил с Обряда Середины Лета, его красивое лицо было всё в порезах, синяках и слезах.

— Может, он просто вернулся к своей семье.

Ниин сказала:

— А может, он пошёл дальше, за пределы равнины, чтобы начать новую жизнь где-нибудь ещё. Или вообще утопился от безысходности в реке.

Джойе было жаль Ниин. Сефт, казалось, подходил ей. Ниин хотела стать матерью, а Сефт, судя по тому, как легко он болтал с юным Ханом, казалось идеально подходил на роль отца. Он был моложе Ниин, шестнадцать лет против её восемнадцати, и довольно застенчив, но очень красив, с его бледным, узким лицом, высокими скулами и носом с горбинкой. Ниин говорила, что он ещё при этом и умён.

— Не знаю, увижу ли я его когда-нибудь снова, — сказала она теперь.

— Подожди до Осеннего Обряда, — сказала Джойа. — Мы либо увидим там Сефта, либо что-нибудь о нём узнаем.

— Полагаю, да.

Джойа боялась, что в какой-то момент Ниин придётся оставить надежду.

У Джойи не было таких стремлений, как у Ниин. Она не думала, что станет хорошей матерью. И она никогда не влюблялась в парня.

С ней определённо было что-то не так.

*

Было ещё темно, когда Джойа проснулась. Она тут же вспомнила о приключении, запланированном на сегодня. Вчера она была полна уверенности, но теперь её одолевала тревога. Не была ли это совершенно глупая затея? Однако она отчаянно хотела узнать больше о жрицах. Они хранили тайны неба, и Джойа жаждала их узнать.

Она прислушалась к дыханию членов своей семьи, лежавшей вокруг неё на шкурах, покрывавших земляной пол их хижины. Ниин дышала ровно, Хан что-то бормотал во сне, а их мать храпела. Щенок, теперь все звали его Гром, почувствовал, что Джойа проснулась, и с надеждой завилял хвостом, колотя им по земле, но это был привычный звук, и он не потревожил спящих.

Джойа гадала, скоро ли наступит рассвет. Сна не было ни в одном глазу, а значит, уже совсем скоро. Нужно было уходить, и притом беззвучно.

Она нащупала в темноте свои башмаки, схватила их и встала. На ней была её туника. Как и большинство жителей Равнины, Джойа спала прямо в ней. Неся башмаки в руке и мягко ступая, она приподняла плетень, проскользнула в дверной проём и осторожно, без единого звука, вернула загородку на место. Гром разочарованно и почти по-человечьи заскулил, ведь он был привязан и не мог последовать за Джойей. Но и на этот раз щенячий скулёж никого не разбудил. Никто из членов семьи не шелохнулся, проснувшись.

Снаружи Джойа на миг замерла. Прохладный ночной воздух был как глоток воды из ледяного ручья. Луны не было видно, но в чёрном небе сияли звёзды, вырисовывая остроконечные силуэты безмолвных соседних хижин.

«А вдруг я не одна проснулась так рано?» — с тревогой подумала она. Ей не хотелось, чтобы её увидели и узнали. Любой встречный дружелюбно поинтересовался бы, что она делает на ногах в такую рань, а потом мог бы невзначай рассказать об этом её матери, и тогда правда выплыла бы наружу.

Она зорко огляделась по сторонам, но никого не увидела.

Она зашагала прочь по росистой траве. Отойдя шагов на пятьдесят от дома, она села на землю и надела башмаки. Они были сшиты из коровьей шкуры, как и её туника, и затягивались шнурками.

Пока она добиралась до хижины, в которой жила семья Вии, ей никто не встретился. Она села на землю неподалёку и стала ждать. Придут ли Вии и Рони? Мать Вии, Кэй, могла догадаться, что что-то не так. Джойа любила Кэй, но та сама была не из тех, кто нарушает правила и не позволила бы своей дочери стать таковой. Если бы она узнала, что девочки задумали на сегодня, то без колебаний положила бы этому конец.

Скорее всего, Вии просто испугается и останется в постели. Джойа и сама начала сомневаться, а значит, и Вии сомневается тоже, да и Рони, наверное, тоже.

Джойа гадала, что делать, если никто из них не появится. Было бы тоскливо возвращаться домой и снова ложиться спать, словно охотник, вернувшийся с пустой корзиной. Если придётся, она пойдёт к Монументу одна, решила она, и в одиночку будет шпионить за жрицами и выведывать их тайны.

Она поёжилась. Холод не отступит, пока Бог Солнца не явится, чтобы улыбнуться земле.

Рядом с ней из ниоткуда возникла призрачная фигура, и, вздрогнув, она узнала Рони. Ни одна из них не проронила ни слова. Рони села рядом с Джойей, и та в знак приветствия сжала её руку, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Приключение началось.

Через несколько мгновений из своего дома бесшумно вышла Вии. Джойа и Рони поднялись, и три девочки отправились в путь.

Вскоре они оставили селение позади и вышли на утоптанную тропу, что вела прямой линией на юго-запад от Излучья к Монументу. Отойдя на безопасное расстояние от домов, они с облегчением рассмеялись и, взявшись за руки, пошли рядом.

За их спинами забрезжил рассвет, и его бледное сияние разлилось по небу. Великая Равнина стала проступать из тьмы. Джойю пробрал страх, когда они проходили мимо кургана. Там покоились её предки. Что бы они подумали, если бы знали, что она делает?

Она отвернулась. Насколько хватало глаз, овцы и коровы, склонив головы, щипали траву. Стада охраняли днём и ночью, и несколько скотоводов, завидев девочек, дружелюбно помахали им.

Джойа встревожилась. Она не подумала об опасности быть замеченной скотоводами. Но в слабом свете она не могла разглядеть их лиц и надеялась, что и они не видят её лица.

— Не выдавайте себя, — сказала она и бодро помахала в ответ.

Вии и Рони сделали то же самое.

Все жители общины работали со скотом, но часть из них занималась также и особыми ремёслами, например, выделкой кожи. В этом, скажем, была весьма искусна Ани. Главная задача скотовода заключалась в том, чтобы животные не забредали куда не следует. Будь это лес, болото или хижины в поселении. У скотоводов были при себе луки и стрелы для защиты от воров, но кражи на самом деле случались крайне редко. Время от времени они перегоняли часть стада на свежие пастбища. Люди постарше и поопытнее могли вмешаться, если у коровы были трудные роды, или если животное было ранено или больно. Однако, большую часть времени работа пастуха была нетяжёлой.

Люди в общине работали десять дней и отдыхали два, что составляло двенадцатидневную неделю, но скотоводы отдыхали по очереди, чтобы стада никогда не оставались без присмотра.

Три девочки разглядели в сумерках высокий земляной вал, окружавший Монумент. Тропа, по которой они шли, вела прямо к разрыву в валу, где находился парадный вход, поэтому они свернули в сторону, чтобы приблизиться незаметно.

За пределами круга, немного севернее, располагалось поселение жриц, представлявшее собой несколько хижин и два здания побольше. Некоторые жрицы жили в общих спальнях, а несколько пар, в обычных хижинах. Джойа не заметила там какого-либо движения, но всё же повела подруг в дальний обход, чтобы подойти к Монументу с юга. Она чувствовала, как сильно бьётся её сердце, когда они взобрались на травянистый склон и выглянули из-за гребня.

Джойа видела и другие круги из дерева и камня, их было несколько на Великой Равнине, и все они выглядели случайными, будто никто не планировал, сколько камней или столбов там будет и как они будут соотноситься друг с другом. Теперь её поразило, что в этом круге не было ничего случайного. Кто-то хотел, чтобы он был именно таким. У этого замысла была цель, но какая? Тайна интриговала и раздражала её.

Вскоре жрицы начали выходить из своих домов. Джойа напряглась и опустила голову, вжимаясь подбородком в землю, так что только глаза и лоб выглядывали из-за гребня. Волосы у неё были тёмные. Она была уверена, что издалека её не видно.

Вии и Рони последовали её примеру.

Жрицы были полностью обнажены. Заходя в круг, они запели, двигаясь в танце в такт барабану. Они замерли в ожидании, а затем появилась женщина с седыми волосами. «Должно быть, Су, Верховная Жрица», — догадалась Джойа.

И вдруг прямо за спиной у Джойи раздался торжествующий вопль. Вздрогнув от неожиданности, она перекатилась, съезжая по склону, и с изумлением увидела, как её брат, Хан, плюхнулся рядом.

— Попалась! — сказал он и рассмеялся.

Вии и Рони быстро сползли с гребня. Джойа грубо дёрнула Хана за ногу, чтобы стащить его вниз, подальше от чужих глаз.

— Придурок! — прошипела она. Она была в ярости и была готова его побить. — Ты шёл за нами! — возмущённо прошептала она. — Теперь ты, наверное, нас выдал!

Ей хотелось его ударить, но тогда он наверняка снова закричит.

Он же выглядел довольным собой.

— Я знал, что вы затеяли что-то плохое. Ты улизнула из хижины в темноте.

— Нам лучше уйти, — сказала Рони.

Джойе была ненавистна эта мысль, но она подумала, что Рони, возможно, права.

Однако пение не прекращалось.

Джойа снова вползла на склон и выглянула из-за гребня. Она боялась увидеть бегущую к ней группу жриц, намеренных схватить шпионок, осквернивших их священный Обряд, и была готова со всех ног бежать прочь от Монумента вместе с остальными. Но жрицы продолжали танцевать, и ни одна из них не смотрела в ту сторону, где она лежала. Она вгляделась. Жрицы явно были поглощены своим ритуалом.

— Не думаю, что кто-то слышал моего глупого младшего брата, — сказала она.

— Ты уверена? — спросила Рони.

Джойа пожала плечами. Уверена она не была.

— Они просто продолжают.

Вии и Рони присоединились к Джойе и тоже выглянули. Затем то же самое сделал Хан.

— Уходи! — сказала ему Джойа.

— Я тоже хочу посмотреть.

— Нельзя.

— Если не позволишь, я расскажу маме, что вы тут делаете.

— А я тогда отведу тебя к реке и буду держать твою голову под водой долго-долго.

— Не посмеешь! — Он выглядел так, будто вот-вот расплачется.

Джойа уступила.

— Иди найди ветку или что-нибудь ещё, чем можно прикрыть голову. А то жрицы могут заметить твои светлые волосы.

Хан скатился со склона и вырвал с корнем небольшой кустик. Он вернулся к Джойе, пристроив его себе на голову.

На востоке над горизонтом показался краешек солнца.

Жрицы во главе с Су исполняли замысловатый танец вокруг столбов. Некоторые из них держали глиняные диски размером с ладонь Джойи, которые они ритуально клали на землю и поднимали перед деревянными столбами.

Джойе было ясно, что их движения имели некий смысл. Она разобрала некоторые слова песни, в которой упоминались зима и лето, весна и осень, а также другие сезонные события. Появление новой травы, миграция оленей, падение листьев. Джойа догадалась, что каким-то образом этот танец и был тем способом, которым они всегда знали, какой сегодня день года и сколько дней осталось до следующего из четырех главных праздников.

Жрицы вышли из круга деревянных столбов и протанцевали по траве к кругу Голубых камней на краю, к счастью, в месте, удалённом от того, где лежали подглядывающие за ними девушки. Они целенаправленно переходили от одного большого стоячего камня к другому, и снова, казалось, вели счёт. Любопытство Джойи разгоралось всё сильнее.

Они вернулись в деревянный круг и собрались во внутреннем овале. Все опустились на колени лицом к северо-востоку, наблюдая за восходом солнца. Оно уже более чем на три четверти показалось над горизонтом. Они начали тихонько гудеть, постепенно наращивая звук.

Обряд подходил к концу, поняла Джойа. Она была одновременно и рада, и разочарована. Она многое узнала, но ещё больше оставалось для неё загадкой.

Гудение резко усилилось. Как только диск восходящего солнца оторвался от края мира, жрицы прекратили гудеть и издали победный клич. После короткой тишины они поднялись и медленно, молча, побрели обратно к своим хижинам. Церемония закончилась.

Четверо наблюдателей сползли по склону, скрывшись из виду. Джойа перевернулась, чтобы встать, и с ужасом увидела трёх жриц в длинных туниках, которые стояли на её пути и смотрели с недовольством. Её сердце, казалось, замерло.

Их поймали.

Все встали. Джойа узнала Элло, вторую Верховную Жрицу, заместительницу Су. Говорили, что у неё злой нрав, и лицо жрицы было ему под стать: нос как кремневый нож и тонкогубый рот.

Хан метнулся в сторону, пытаясь сбежать, но Элло оказалась проворнее, схватила его за руку и дёрнула назад, заставив встать рядом.

— Ты мне руку сломаешь! — завыл он, но она не обратила на это внимания.

Она впилась в него взглядом и сказала:

— Полагаю, это ты закричал и всех выдал.

Хан разрыдался.

— Оставьте моего брата в покое! — крикнула Джойа.

Элло кивнула двум другим жрицам. Те быстро шагнули вперёд и схватили Джойю за руки. Она не могла вырваться из их цепкой хватки.

Элло посмотрела на Вии и Рони и сказала:

— А вам двоим лучше последовать за нами, иначе у вас будут ещё бо́льшие неприятности.

Рони, казалось, готова была убежать, но Вии сказала ей:

— Пойдём, мы не можем бросить Джойю.

Жрицы повели Джойю и Хана к селению, а Вии и Рони последовали за ними. Джойа чувствовала себя беспомощной и испуганной. Никто не знал, куда они отправились. Могло произойти что угодно, и их семьи никогда бы не узнали об их судьбе.

Они добрались до поселения жриц, и их втолкнули в одну из маленьких хижин.

Внутри, посреди пола, на кожаной подстилке сидела Верховная Жрица. Впервые увидев её так близко, Джойа обратила внимание на её пронзительные голубые глаза. Джойа никогда не встречала такой старой женщины. Она вспомнила, как мать говорила ей, что жрицы живут дольше других женщин, потому что не рожают детей.

Элло села рядом с Су. У Джойи сложилось впечатление, что они вдвоём живут в этом доме.

Две другие жрицы остались стоять снаружи. Бежать было некуда.

Джойа почувствовала, что должна сказать что-то в свою защиту.

— Я только… — Горло её, казалось, сжалось, и голос дрогнул. Она попробовала снова: — Я только хотела узнать, как вы узнаёте, сколько дней осталось до Середины Лета или Середины Зимы.

Су посмотрела на неё бесстрастно.

— Значит, это ты зачинщица.

Джойа почувствовала, что обвинение справедливо. Она несчастно кивнула.

Су сказала:

— Остальные, можете идти домой.

Те замялись, словно не веря своим ушам. Су кивнула Элло, которая встала и вывела Вии, Рони и Хана. Проводив их, Элло не вернулась в хижину.

Джойа была рада, что её младшего брата отпустили, но её саму, очевидно, оставили для особого наказания, и она со страхом гадала, каким оно будет.

Но сначала Су задала ей вопрос.

— Ты заметила, сколько столбов во внешнем деревянном круге?

Так уж вышло, что Джойа их сосчитала. Она ответила на вопрос, протянув обе руки, указав на обе ноги и снова протянув обе руки.

— Верно, — сказала Су. — И столько же полных недель в году. Подумай, сколько это дней.

Джойа была озадачена. Она не умела считать до таких больших чисел. После рук, ног, запястий, локтей, до самой макушки, её счёт заканчивался.

— Для такого количества дней не хватит чисел, — возразила она.

— Но есть более простые способы вести счёт, не используя своё тело.

Джойа удивилась. Все, кто умел считать, обозначали числа пальцами рук, ног и другими частями тела. Все, кроме лесовиков, которые могли сказать только «один», «пара», «ещё один» и «много», что и счётом-то назвать было трудно.

— А какой ещё есть способ?

— Я тебе покажу. — Су указала на стопку глиняных дисков на полу рядом с собой. Джойа не заметила их раньше. Теперь она посмотрела на них и поняла, что это те самые диски, которые использовали в обряде.

Су сказала:

— Считай, пока я их выкладываю. — Она выложила на полу ряд дисков, и Джойа сосчитала их, загибая пальцы от левого большого пальца до правого.

Затем Су взяла похожий диск, но с вырезанной на нём чертой.

— Представь, — сказала она, — что этот диск равен числу всех дисков в том ряду. — Она положила помеченный диск и собрала простые. — Теперь продолжим.

Она снова выложила простые диски один за другим, пока Джойа считала их, загибая пальцы на ногах. Затем Су снова заменила простые диски одним помеченным.

Но когда она повторяла это в третий раз, Джойа коснулась макушки и сказала:

— Это самое большое число.

— С дисками числа никогда не заканчиваются. И у каждого числа есть своё имя. Первое, чему должны научиться послушницы, уметь называть имена всех чисел.

Джойа была заворожена и взволнована.

— Так вы можете сосчитать все дни в году!

— Да. Ты очень быстро схватываешь. — Су, казалось, наслаждалась этим разговором, и Джойа осмелилась надеяться, что она забыла о наказании.

Су сгребла простые диски и выложила новый ряд из помеченных. Считая их, Джойа снова прошла от левого большого пальца до правого. Затем Су заменила диски одним, на котором был вырезан крест.

— Этот представляет все те, что я подняла.

— Значит… — Джойа быстро всё усваивала. — Значит, вы можете считать… вечно.

— Именно.

Джойа была ошеломлена. Она видела мир в совершенно новом свете. Вот они, тайны жриц. И ей их открывали.

Её мысль устремилась вперёд.

— Значит, когда вы танцуете и поёте, вы на самом деле считаете дни и недели.

— И отмечаем, сколько прошло с последнего солнцестояния или равноденствия, и сколько осталось до следующего.

— А большие камни по краю?

— Они помогают нам предсказывать затмения, что гораздо сложнее.

— Все каменные круги используются так?

— Разумеется, нет! — Су, казалось, обиделась и выпрямилась. Джойа с тревогой вспомнила, что вопрос о наказании ещё не решён. — Любой другой каменный круг, который я видела, не имеет нужного количества камней для какой-либо полезной цели, они просто случайны. И это касается и деревянных кругов. В любом случае, мы, жрицы, единственные, кто знает обряды. Наш Монумент уникален, как и наше жречество.

— А песни?

— Они тоже уникальны.

Джойа задумчиво нахмурилась.

— Деревянный круг уязвим. Дерево может сгнить, или упасть во время бури, или его могут утащить воры. Весь Монумент должен быть сделан из камня, а не из дерева.

Су кивнула.

— Ты совершенно права. И однажды так и будет.

«Су слишком стара, чтобы говорить о том, что может случиться „однажды“», — подумала Джойа. Но комментировать не стала.

— Все наши знания о солнце, луне и днях в году хранятся в наших песнях, — сказала Су. — Наш священный долг состоит в том, чтобы знание никогда не было утрачено. Поэтому мы должны передать эти песни следующему поколению.

Джойа согласно кивнула.

— Ты и есть следующее поколение, — сказала Су. — Ты должна подумать о том, чтобы стать жрицей. Ты в идеальном возрасте для послушницы.

Этот разговор был полон неожиданностей, но такого Джойа не ожидала. На мгновение она утратила дар речи. Затем сказала:

— Но… я подглядывала за вами.

Су пожала плечами.

— Это показало мне, насколько ты заинтересована. А поговорив с тобой, я обнаружила, что ты ещё и умна. Даже сообразительные люди обычно не понимают всё это столь же легко, как ты.

Джойа попыталась представить, как она оставит мать, Ниин и Хана ради новой, совершенно другой жизни. Она по-прежнему будет видеть свою семью: жрицы не жили в изоляции. Но она будет жить здесь, есть и спать вместе с жрицами, петь песни солнца и луны. Её не будет рядом, чтобы не дать Хану упасть в реку, или помочь Ниин растить детей, или заботиться о маме, когда та состарится.

Су заметила её задумчивость, но неверно истолковала её причину.

— Возможно, ты хочешь гулять с парнями и заводить детей.

Джойю это не волновало.

— Не знаю, почему все только и говорят о парнях и детях, — сказала она, не скрывая раздражения. — Как будто это единственное, что имеет значение!

— Я чувствовала то же самое в твоём возрасте. — Су улыбнулась воспоминаниям, и на мгновение её морщинистое лицо стало прекрасным. Затем она сказала: — Но ты должна пойти домой и поговорить с матерью. Как её зовут?

— Ани.

— Та, что из старейшин?

— Да.

— Я знаю её, конечно. Она очень разумная женщина. Но ей будет нелегко тебя отпустить, особенно такую юную. И она будет беспокоиться, что жизнь жрицы может тебе не понравиться так, как ты ожидаешь.

Джойа кивнула. Именно так Ани и отреагирует.

Су продолжила:

— Скажи ей, что Монумент не является тюрьмой. Любая жрица может уйти, когда захочет. Если ты поймёшь, что эта жизнь всё-таки не для тебя, ты сможешь от неё отказаться.

На самом деле Джойю это не беспокоило. Жизнь жрицы казалась ей идеальной. Ей не хотелось заканчивать разговор с Су, но теперь ей не терпелось рассказать обо всём матери.

Су почувствовала её нетерпение.

— Тебе пора домой, завтракать.

— Да. — Джойа поняла, что и в самом деле очень голодна.

— Подумай об этом и не торопись. Мы можем поговорить с тобой ещё, и, конечно же, я буду рада обсудить этот вопрос и с Ани. А пока поцелуй меня на прощание.

Джойа наклонилась, чтобы поцеловать морщинистые губы Су. Поцелуй длился на мгновение или два дольше, чем она ожидала. Затем Су сказала:

— Ты особенная девочка, Джойа. Надеюсь, ты решишь присоединиться к нам. Да улыбнётся тебе Бог Солнца.

— И вам, Верховная Жрица, — сказала Джойа.

*

Ани была в ярости.

— Какой злой дух вселился в тебя, что ты на такое решилась? — сказала она. — Твой брат до смерти перепугался!

Она готовила овечью печень с диким щавелем и сердито мешала в котле деревянной лопаткой.

Это было необычно. У неё было круглое, дружелюбное лицо, обрамлённое тронутыми сединой волосами. Гнев ей не шёл.

Джойа сидела на траве и опасливо на неё поглядывала.

— Хан не должен был там быть, — сказала она. — Он просто пошёл за нами, маленький плут.

— И ты там не должна была быть. Жрицы имеют право скрывать свои тайны, если они того желают. Надеюсь, они тебя высекли.

— Нет.

— Нет? А что тогда?

— Я долго разговаривала с Верховной Жрицей Су.

— И это всё?

— Мама, я так много узнала! Она научила меня новому способу считать, с помощью дисков, а не частей тела. Можно считать всё выше и выше и никогда не останавливаться.

— А-а.

— Она сказала, что я очень быстро всё понимаю.

— О да, ты всегда была сообразительной. Вот только обычного здравого смысла тебе не хватает. — Ани бросила в котёл горсть диких зёрен.

— Никто не пострадал, мама. Только Хан, немного, когда Элло схватила его за руку. И то он сам виноват.

— Бедный ребёнок, он обмочился с головы до ног. Мне пришлось его мыть.

Джойа хотела увести мать от темы бедного Хана.

— В песнях жриц содержится всё, что мы знаем о солнце и луне. Вот почему они так важны. Это единственный способ передать наши знания от одного поколения к другому.

— Вот как?

Ани всё ещё злилась, но уже смягчалась, Джойа это чувствовала.

Джойа глубоко вздохнула.

— Вот почему я хочу стать жрицей.

Сначала Ани не приняла её всерьёз.

— Что ж, у тебя есть несколько лет, чтобы подумать об этом, прежде чем ты подрастёшь.

— Су сказала, что я в идеальном возрасте, чтобы начать.

— Это смешно! Тебе всего тринадцать лет!

— Четырнадцать.

— Не придирайся к словам.

Джойа была расстроена. Как ей заставить мать понять?

— Я знаю, чего хочу!

— Никто не знает, чего он хочет в тринадцать лет. Или в четырнадцать. Верховная Жрица просто хочет заманить тебя в свои сети, прежде чем ты забеременеешь.

— Я не собираюсь беременеть.

— Я тоже так говорила в твоём возрасте, а теперь посмотри на меня, готовлю завтрак для троих непослушных детей.

Джойа вздохнула.

— Ты сегодня очень злая.

— Я готовлю тебе завтрак, не так ли?

— Я ненавижу печенку.

Они немного помолчали, потом Джойа сказала:

— Су говорит, что ты мудрая.

— Да уж. Слишком мудрая, чтобы отдать ей свою дочь.

Это рассердило Джойю.

— Я не твоя собственность, и не её!

Ани отложила лопатку и села рядом с Джойей.

— Серьёзно, — сказала она. — Ты сможешь быть счастливой, живя с группой женщин, повторяя одни и те же песни и танцы?

— Да. Я совершенно уверена, что мне это понравится гораздо больше, чем пасти скот или выделывать кожу.

— Ты знаешь, что жрицам не разрешается иметь детей. Если ты забеременеешь, тебе придётся уйти.

— Я не хочу детей. Никогда не хотела.

— Ты понимаешь, что многие жрицы — это женщины, которые любят женщин?

— В этом нет ничего плохого.

— Конечно, нет, но ты из таких?

— Я не знаю, из каких я.

— Тем более есть причина отложить решение.

— Мне не придётся оставаться, если мне не понравится. Су сказала, что жрицы могут уйти в любое время.

Это заставило Ани задуматься. Через мгновение она сказала:

— То есть, если ты станешь жрицей…

— Послушницей, я полагаю.

— Если ты станешь послушницей, а через три недели передумаешь, Верховная Жрица скажет: «Хорошо, не волнуйся, спасибо, что попробовала». Ты это хочешь мне сказать?

— Я не знаю, что она скажет, но в любом случае…

— Я хочу знать, что именно она скажет.

Джойа поняла, что сдвинула мать с «нет» на «возможно». Это был прогресс.

— Так ты поговоришь с ней и спросишь?

— Да.

— Хорошо, — сказала Джойа.

6

Сефт упивался свободой, но знал, что отец не смирится с его побегом. Рано или поздно столкновение было неизбежно, и он должен был быть к нему готов. Каждую ночь он спал, держа под рукой кремневый нож.

В шахте Вуна он был счастлив. Применявшийся здесь способ добычи кремния был более комфортным. Мел, извлечённый при прокладке новых туннелей, сбрасывали в заброшенные, так что его не приходилось с трудом тащить наверх по шесту для лазания.

Работа приносила удовлетворение, а обстановка была ещё лучше. Мужчины ладили друг с другом. Казалось, им даже нравился Сефт. Он нашёл друга своего возраста. Тема, племянника Вуна. Вечерами за ужином они сидели вместе. Вун был уже слишком стар для работы в шахте и поэтому в основном готовил еду для всей компании. Все спали под открытым небом, и Сефт с Темом обычно ложились рядом и тихо разговаривали, пока не засыпали.

Некоторые из добытчиков кремния были одинокими молодыми людьми, как Сефт и Тем. У других были собственные семьи, которые они навещали при любой возможности. Женщин в шахте не было. Лишь немногие женщины были достаточно сильны для этой работы.

Однажды вечером, во время ужина, появилась его семья.

Холодная рука сжала его сердце, когда он увидел приближающуюся троицу. Впереди шел суровый Ког с лицом, выражавшим собой мрачную угрозу, за ним большой, неуклюжий Олф, вечно ищущий драки и тощий Кэм, поглядывающий на Олфа, чтобы понять, как действовать. Заходящее солнце отбрасывало за ними длинные тени. Они шагали по траве, как армия, пришедшая разрушить новую жизнь Сефта.

Недолгое же время он жил в месте, где не было места ненависти. Неужели этому пришел конец?

Он отставил миску и встал. Тем, сидевший рядом, тоже поднялся, и Сефт был ему за этот жест благодарен. Это должно было показать Когу, что он не один.

Сефт впервые заметил, какую грязную и засаленную одежду носят его родные. Здесь, в шахте Вуна, по вечерам было заведено снимать туники и счищать с них меловую пыль листьями, смоченными в ручье, и Сефт перенял этот обычай, чтобы не отличаться от других. И теперь его родные показались ему просто грязнулями.

Ког смотрел с решимостью загнанного в угол кабана. Олф, разминаясь, вращал руками от самых плеч. Кэм тщетно пытался напустить на себя грозный вид.

Сефт надеялся, что сам он не выглядит слишком напуганным.

Ког сказал ему:

— Ты должен вернуться с нами домой.

Сефт решил промолчать.

Помолчав, Ког добавил:

— Собирай свои инструменты, и пошли.

Сефт не шелохнулся.

Он увидел, как Олф сжал кулаки. «Скоро начнётся», — подумал он.

Ког угрожающе шагнул ближе.

— Делай, что велят, мальчишка, или тебе же хуже будет.

Сефт задрожал.

И тут он услышал голос Вуна:

— Прошу без насилия, Ког. Это моё место, и я здесь подобного не потерплю.

Он пересёк площадку и встал рядом с Сефтом и Темом.

По телу Сефта пробежала дрожь. У него были друзья и защитники. Он больше не был во власти Кога.

— Не лезь не в своё дело, Вун, — сказал Ког. — Это семейное дело.

Вун не отступил.

— Называй как хочешь, но здесь я главный и не позволю тебе затевать драку.

— Никакой драки, — сказал Ког, пытаясь говорить разумно, но выходило плохо. — Сефт знает свой долг. Он вернётся в семью.

Сефт заговорил впервые.

— Нет, не пойду.

— Ты должен, ты мой сын.

— Тебе не нужен сын, тебе нужен раб. Я остаюсь здесь.

Ког разгневался. Он никогда не терпел неповиновения. Он повысил голос:

— Ты пойдёшь со мной, даже если мне придётся поднять тебя и унести.

Олф и Кэм шагнули ближе и встали по обе стороны от Кога, готовые к бою. Но и люди Вуна не стояли на месте. Шестеро из них встали вокруг Вуна и Сефта.

Вун сказал:

— Отступись, Ког. Ты не получишь того, чего хочешь.

— О нет, получу, — ответил Ког. — Может, не сегодня, но я верну этого мальчишку, и когда я это сделаю, он получит такую трёпку, какой в жизни не видел.

Сефта охватил ледяной страх. На его лице ещё остались следы от прошлого наказания.

— Может, и так, — сказал Вун. — Но сейчас я хочу, чтобы ты убрался с моего места и больше здесь не появлялся. — Он указал на людей вокруг себя. — Если вернёшься снова, мы можем оказаться не такими вежливыми.

Сефт видел, как отец прикидывает шансы. Если бы против него были скотоводы или земледельцы, он, возможно, рискнул бы, несмотря на перевес в три против шести. Но эти шестеро были шахтёрами, такими же, как сам Ког и его сыновья, и твёрдыми, как кремень, который они добывали. По лицу Кога было видно, что он с неохотой признаёт поражение.

Ког, однако, не мог смириться с поражением. Он с ненавистью уставился на Вуна, а затем с яростью и на Сефта. Казалось, он подыскивал слова. Наконец он сказал Сефту:

— Придёт время, и ты проклянёшь этот день. Умоешься горькими слезами и кровью.

И с этими словами он отвернулся.

Олф и Кэм выглядели удивлёнными. Они нечасто видели, чтобы их отец отступал. Они повернулись и пошли за ним, стараясь не выглядеть побеждёнными.

Сефт ослабел от облегчения. Ноги, казалось, вот-вот подкосятся, и он резко сел. Он поднял свою миску, понял, что слишком напряжён, чтобы есть, и снова поставил её. Теперь, когда схватка закончилась, его охватил беспомощный страх.

Вун сказал:

— Молодец, парень. Тебе хватило духу отстоять себя. Ты хороший парень.

— Спасибо, что защитили меня, — сказал Сефт.

— Не люблю, когда обижают порядочного молодого человека.

Он вернулся к своему ужину, и остальные сделали то же самое.

Тем сел рядом с Сефтом.

— У тебя ужасный отец, — сказал он. — Неудивительно, что ты сбежал.

— Мне потребовалось много времени, чтобы набраться смелости.

— Представляю! Но теперь всё кончено.

— Возможно, — сказал Сефт и снова взял свою миску.

*

Наступила ночь, умолкли птицы, и все легли спать. Сефт достал из своей сумки хорошо заточенный кремневый нож с длинным лезвием. Через некоторое время беззвучно взошла луна.

Сефт думал о Ниин. Он снова и снова представлял в своих мыслях, как они встретятся вновь. Его уход был таким постыдным, что он твёрдо решил вернуться с достоинством. Независимым молодым человеком, у которого есть своё дело, который может сам себя прокормить и однажды прокормит своих детей. Скоро он сможет это сделать.

Ему хотелось каким-то образом отправить весточку Ниин, но не было никакой возможности. Большинство людей совершали путешествие только на Обряды, что бывали четыре раза в год. Изредка появлялись бродяги, певшие стихи или предлагавшие на обмен какую-нибудь мелочь, костяные украшения или волшебные зелья, но доверять им как посыльным было нельзя, да и Сефт ни одного такого по-близости не видел.

Значит, Ниин ничего не знала о его намерениях. Он надеялся, что она дождётся его. Но она, вероятно, видела Энвуда каждый день. Долго ли она будет хранить верность исчезнувшему Сефту?

Люди вокруг него заснули, но Сефт чувствовал, что спать опасно. Его семья могла быть недалеко. Он планировал не спать всю ночь.

Тем долго бодрствовал рядом с ним, и они время от времени переговаривались, но в конце концов его дыхание стало ровным, и Сефт остался единственным, кто не спал. Он сжимал в правой руке кремневый нож. Он вслушивался в ночные звуки: шуршание мелких тварей и тоскливое уханье совы, охотившейся на них. Он напрягал слух, пытаясь уловить человеческие шаги по траве, и жалел, что у него нет собаки.

Против своей воли он уснул.

Его разбудил укол чего-то острого, впившегося в шею. Он открыл глаза и увидел склонившегося над ним брата Олфа, который прижимал к его горлу заточенный олений рог. Сердце забилось, как барабан.

— Пикнешь и я тебя убью, — прошептал Олф.

Сефт попытался унять панику и собраться с мыслями. Неужели Олф и вправду его убьёт? Мёртвый он отцу не нужен. Но здесь дело было не столько в пользе, сколько в гордости. Ког не выносил неповиновения. «Да, — подумал он, — если я сейчас закричу, есть по крайней мере шанс, что Олф вонзит этот рог в моё мягкое горло, и я истеку кровью».

Поэтому он лежал тихо и неподвижно. Но под бедром он чувствовал твердость кремневого ножа, выскользнувшего из руки во сне. Он не сдастся без боя. Он не откажется так легко от шанса на счастье, который ему недавно выпал. Он может умереть, но и его противник тоже.

Олф, казалось, не знал, что делать дальше. Он не продумал свой следующий шаг, что было на него похоже. Наступила пауза, пока он соображал. Затем он неуклюже умудрился слезть с Сефта, не убирая оружия.

— А теперь вставай, — прошептал он.

— Хорошо, — пробормотал Сефт. — Хорошо.

Тем хмыкнул и перевернулся на другой бок, но не проснулся.

Сефт слегка перекатился направо, ногой прикрывая нож. Он встал на одно колено, заставив Олфа отступить на несколько дюймов. Он скользнул рукой по земле к ножу.

У него будет только один шанс.

— Иду, — сказал он, сжимая нож.

Он вскочил на ноги быстрым, плавным движением. Левой рукой он отбил в сторону рог Олфа, одновременно высоко занеся правую. Затем он с силой опустил нож и полоснул Олфа по лицу.

Он почувствовал, как кремень вошёл в плоть. Тошнотворное ощущение — лезвие рассекает мясо до самой кости. С силой вдавив клинок, он полоснул Олфа по лицу. Он увидел, как из левого глаза брата брызнула жидкость. Кровь из раны на щеке хлынула ему на руку.

Олф закричал.

Из темноты вынырнул Ког, а за ним и Кэм. Люди Вуна, резко проснувшись, вскочили на ноги.

Олф слепо шатался, прижимая руки к лицу и крича:

— Мой глаз! Мой глаз!

Сефт знал, что должен быть в ужасе от содеянного, но на самом деле чувствовал ликование.

Кэм закричал на Сефта:

— Что ты наделал?

Громкий голос Вуна произнёс:

— Без насилия, а ну успокойтесь все.

Ког набросился на него:

— Посмотри, что натворил этот злой мальчишка!

Вун закричал:

— Ты сам виноват, Ког, дурак. Ты крадёшься в наш лагерь, подобно ночному вору, и чего ты ожидал? Вежливого приёма? Тебе повезло, что тебя не убили.

Ког повернулся к Сефту.

— Ты наполовину ослепил своего брата!

Сефт ощутил в себе прилив безрассудной ярости.

— Я тебе вот что скажу, отец, — сказал он. — Если я ещё хоть раз увижу Олфа, то выколю ему и второй глаз.

Ког был потрясён.

— Ты превратился в чудовище.

— Я стал жёстче, — сказал Сефт. — Чего ты сам и добивался.

*

Инка наставляла Джойю и ещё одну послушницу. Джойа встречала Инку раньше, на Гуляниях, когда та держалась за руки с матерью Вии, Кэй. Она была знающей и умной, и Джойа впитывала всё, чему она учила.

Другая послушница, Сэри, была старше Джойи на пару лет, но маленькая, худенькая и робкая. Из-за своей нервозности она с трудом понимала и запоминала уроки, поэтому Джойа помогала ей, хоть порой и теряла терпение.

Ани упорно отговаривала Джойю от жречества. Ниин поддержала её, сказав, что не хочет терять сестру. Но Джойа не сдавалась, и в конце концов Ани сказала:

— Тебе это не понравится, но, возможно, лучше тебе самой это понять. Иди, становись послушницей. Через две недели вернёшься домой.

Ани ошиблась. Джойа была счастлива со жрицами.

Уроки были самой лучшей частью ее новой жизни. Она уже научилась называть числа. Их не нужно было запоминать все, потому что существовала логическая система их составления. Танцевальные шаги, всегда связанные со счётом, не были для Джойи трудными, и она уже выучила их все. Песни были сложнее. Их было очень много, и жрицы никогда не пели одну и ту же песню два дня подряд. Как сказала ей Су в тот роковой день, когда она подглядывала за церемонией восхода солнца, песни были хранилищем знаний, сокровищем народа Великой Равнины. Однажды Джойа сможет запомнить все слова, и тогда она будет знать столько же, сколько любой человек в мире.

Сегодняшний урок проходил внутри Монумента. Они сидели на траве перед деревянной аркой, в которой на День Середины Лета восходило солнце.

— Посмотрите на правый столб, — сказала Инка. — Когда мы танцуем на следующий день после Середины Лета, мы кладём два счётных диска у его подножия, чтобы показать, что это второй день недели.

Счётными дисками были те самые глиняные круги, которые Су показывала Джойе.

Сэри осмелела настолько, что сказала:

— У нас, должно быть, очень много счётных дисков, на все дни года.

Инка всегда была терпелива с Сэри.

— Не совсем, хотя я понимаю, почему ты так думаешь, — мягко сказала она. — Мы добавляем по одному диску каждый день, пока их не станет двенадцать, и мы знаем, что это последний день недели. На следующий день мы собираем все диски и переходим ко второму столбу, где кладём один.

— А столбов тридцать, — сказала Джойа.

— Да, так сколько дней в тридцати неделях?

Джойа знала названия чисел, но всё ещё не умела производить сложные вычисления. Она почувствовала себя униженной.

— Не знаю, прости.

— Не переживай, это и правда трудно. Ответ — триста шестьдесят. Но в году ещё пять дней.

Джойа догадалась, что Инка скажет дальше. В центре Монумента, в окружении тридцати столбов с перекладинами, стояли пять отдельных арок в виде парных столбов с перекладинами, но не соединённые между собой, образуя незамкнутый овал. Они, должно быть, и представляли пять лишних дней.

Инка продолжила и сказала именно это.

— И наконец, — сказала она, — используя этот метод, мы обнаруживаем, что через несколько лет восход солнца в Середину Лета, кажется, начинается немного позже.

— Но так не может быть! — возразила Джойа.

— Ты права. Путь солнца не меняется из года в год. Скорее, в наших расчётах есть изъян. Истинное число дней в году — триста шестьдесят пять с четвертью.

Джойа не могла понять, как в году может быть четверть дня.

Инка продолжила:

— Поэтому раз в четыре года мы добавляем один лишний день. И тогда солнце в Середину Лета всегда восходит, когда мы его ждём.

Джойа была поражена и взволнована. Жрицы действительно понимали, что происходит на небе. Это казалось чудом.

— А теперь время обеда, — сказала Инка. — И постарайтесь запомнить всё, что я вам рассказала, чтобы завтра вы могли мне это объяснить.

Джойа поняла, что уже наступил полдень и она проголодалась. Они с Сэри направились к зданию, которое днём служило столовой, а ночью — спальней.

— Я не смогу всё это запомнить, — со страхом сказала Сэри. — Это так сложно. Она будет на меня завтра злиться.

— Давай повторим рано утром, — предложила Джойа. — Может, поможем друг другу вспомнить.

У столовой Джойа увидела свою старшую сестру. Ниин прислонилась к стене, очевидно, дожидаясь её.

— Можно с тобой поговорить? — спросила Ниин.

— Что-то не так?

— В некотором смысле, да.

Сэри вошла внутрь. Джойа взяла Ниин за руку, и они пошли вдоль земляного вала. Равнина простиралась вдаль, тая в дымке.

— Что случилось? — спросила Джойа.

— У меня будет ребёнок, — сказала Ниин.

Джойа широко улыбнулась.

— Как чудесно! Новый крошечный малыш в нашей семье.

— Ты никогда особо не любила младенцев.

— Ну да, но твоего ребёнка я буду любить. И мама, должно быть, в восторге.

— О, она точно в восторге.

— Но ты, я вижу, не так счастлива. — Для Джойи это было очевидно.

Ниин выглядела смущённой. Она остановилась, и Джойа тоже. Они смотрели, как телёнок сосёт вымя у матери. После долгой паузы Ниин сказала:

— Сефт отец этого ребенка.

— Не Энвуд?

— Я никогда не спала с Энвудом.

— Правда? Я думала…

— Мне нравится Энвуд, но я люблю Сефта.

— Некоторое время назад ты не была так уверена.

— Чем дольше Сефта нет, тем сильнее я его люблю.

«Это плохие новости», — подумала Джойа. Ниин влюблена в человека, который исчез. Это наверняка сделает её несчастной. Но что она могла поделать?

Они пошли дальше вдоль круглого вала. Джойа старалась быть практичной.

— Когда у тебя будет ребёнок, тебе понадобится мужчина.

— Мама говорит то же самое. Что я должна забыть Сефта и решиться связать судьбу с Энвудом. Я знаю, что он меня хочет, он ясно это дал понять. Он не знает, что я беременна, но, когда я ему об этом скажу, он точно будет счастлив растить ребёнка, зачатого в Ночь Середины Лета. Таков у нас обычай.

— И ты до сих пор не знаешь, где Сефт?

На глазах Ниин выступили слёзы.

— Я даже не знаю, жив ли он. — Ниин заплакала.

Джойа обняла её, напряжённо думая. Когда рыдания Ниин утихли, Джойа сказала:

— Ты можешь ещё немного подождать.

— Могу. Но чем дольше я жду, тем очевиднее становится, что Энвуд для меня, всего лишь второй вариант, и я выбираю его лишь потому, что Сефт исчез.

Джойа кивнула.

— Рано или поздно это сведёт с ума любого мужчину.

— А ребёнок всё усугубляет. О, Джойа, что мне делать?

— Ты можешь подождать до Осеннего Обряда. Если Сефт не появится, ты сможешь сдаться.

— До Осеннего Обряда осталось не так много дней.

— Двадцать.

Ниин улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты теперь знаешь такие вещи, конечно, ты же жрица.

Они обошли Монумент по кругу и вышли к началу тропы, ведущей в Излучье.

— Мне пора домой, — сказала Ниин.

— Я провожу тебя.

По дороге Джойа пыталась подбодрить Ниин.

— Ты бы хотела мальчика или девочку? — спросила она.

— О, мне всё равно. Я бы хотела маленькую девочку. Но мальчики тоже милые, когда маленькие. Я обожала малыша Хана. И до сих пор его обожаю.

— Мама поможет тебе, когда родится ребёнок. Она всё об этом знает.

— Ещё бы, у неё трое детей.

К тому времени как они дошли до дома слёзы Ниин окончательно высохли. Ани была на улице, мешала в котле, но выглядела обеспокоенной.

— В чём дело, мама? — спросила Джойа.

— Может, и ничего, — сказала она. — Я пошла искать Скаггу, поговорить с ним по делу старейшин, но не смогла найти. Его мать сказала мне, что он где-то варит берёзовый дёготь. — Берёзовый дёготь использовался в качестве клея. — Я видела его сестру, Джару, и спросила, где его найти, а она ответила: «О, он где-то здесь». Но она мне лгала, я это поняла.

Она вынула лопатку из котла и уставилась на неё, словно та могла открыть ей тайны.

— Скагга исчез, — сказала она.

*

Пиа проснулась посреди ночи и сказала:

— Что это за запах?

На мгновение воцарилась тишина, затем её отец резко сел.

— Дым, — сказал он.

Он схватил свою тунику и выбежал из дома.

Это напугало Пию.

Её мать проснулась и спросила:

— Что такое?

— Папа говорит, это дым, — сказала Пиа.

— И я чувствую. — Яна натянула тунику, сунула ноги в башмаки, и Пиа сделала то же. Она выбежала за матерью, но та вдруг бросилась бежать, и Пиа никак не поспевала за ней.

В лунном свете Пиа видела мужчин, женщин и детей. Все они бежали в одном направлении. Запах становился всё гуще. Пиа несколько раз уловила слово «пожар». Ну конечно, подумала она, что-то горит, но что?

Через несколько мгновений она поняла. Это была Полоса. Посевы бобов взошли и теперь доходили Пие до пояса, и все они сейчас горели. Она видела, что огонь начался с дальнего конца Полосы и распространился на юг. Но она не понимала, как могут гореть листья. Обычно горит только сухое.

Её отец, нагой, пытался сбить пламя своей кожаной туникой. Другие мужчины и женщины делали то же самое.

— Стой подальше от огня! — крикнула Яна Пие. Затем она сдёрнула с себя тунику и присоединилась к тем, кто боролся с огнём. Другие наломали в лесу ветвей и ими хлестали по пламени. Все кашляли в дыму.

Трун метался взад-вперёд, сердито выкрикивая приказы остальным. Одни должны были притащить кожаные подстилки, другие носить воду из реки, и всё бегом, бегом, бегом.

Кто-то принёс большой горшок с водой и выплеснул на пламя, но это была лишь капля в море.

К Пие подошла её подруга Мо. Родители Мо были в поле, боролись с огнём. Мо плакала, и Пиа обняла её.

Вскоре все жители поселения были здесь, и каждый тушил огонь чем придётся. Пиа думала, что им никогда его не одолеть, но через некоторое время с облегчением увидела, что продвижение пламени остановлено. Ещё через несколько минут огонь начал стихать. Мо перестала плакать.

Пиа увидела, что сгорела почти половина урожая бобов.

На северной половине Полосы остался лишь тлеющий пепел. Все покинули поле. Отец Пии, Ално, кашлял.

Кто-то сказал:

— Как мог посреди ночи начаться пожар в поле? Молнии ведь не было?

— Это был поджог, — сказал Трун.

— Ты не можешь этого знать наверняка, — возразила его жена Катч.

Стоявшие вокруг люди молча обдумывали эту мысль.

Мать Пии, Яна, дошла до дальнего конца поля, где пепелище граничило с пастбищем скотоводов. Скот, напуганный пламенем, разбежался. Она вернулась, держа в руках несколько глиняных черепков. Она встала прямо перед Труном, будто собиралась с ним драться. Остальные подошли поближе, чтобы посмотреть, что будет.

Трун сделал вид, что ему всё равно.

— Что это? — спросил он.

— Разбитый горшок, — сказала Яна.

Пиа не понимала, почему это важно. Горшки время от времени бьются. Это было обычным делом.

Яна провела пальцем по внутренней стороне изогнутого черепка, понюхала палец и брезгливо поморщилась, словно от дурного запаха. Она протянула черепок Труну.

Трун сделал то же самое. Затем он сказал:

— Берёзовый дёготь.

— Вот именно, — сказала Яна.

По толпе прошёл ропот. Пиа знала почему. Берёзовый дёготь легко вспыхивает.

— Кто-то принёс сюда берёзовый дёготь в горшках посреди ночи, — сказала Яна. — Они вылили дёготь на посевы и подожгли их. И ты знаешь, кто это был, не так ли, Трун?

— Конечно. Это были скотоводы.

— И ты знаешь, почему они это сделали.

Пиа была в недоумении. Зачем скотоводам это делать?

Её мать ответила на её невысказанный вопрос.

— Они сделали это потому, что мы вспахали Полосу. — Она повысила голос в гневе. — Я предупреждала тебя! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Это ты навлёк беду на наши головы. Это месть скотоводов.

— Я им покажу, что значит месть, — сказал Трун.

*

Люди Вуна дошли до конца кремневой жилы, которую они разрабатывали последний год или около того. Она была выработана во всех направлениях. Прежде чем уйти, Вун и его шахтёры провели важную церемонию. Они потревожили землю, вырыв большую яму и забрав кремни, и теперь им нужно было задобрить Бога Земли.

Они начали с того, что засыпали обратно весь извлечённый мел вместе со сломанными рогами и прочим мусором: костями животных, древесной золой и изношенными башмаками. Затем они разровняли сверху землю, чтобы весной снова могла вырасти трава, и равнина не была обезображена.

Когда всё было сделано, они встали вместе, взявшись за руки, и торжественно пропели известную всем молитву, благодаря духа шахты за то, что он им дал.

Равновесие было восстановлено.

Теперь Вун и его шахтёры двинутся дальше и заложат новую шахту.

Сефт решил вернуться в Излучье. Он был одновременно и взволнован, и напуган. Взволнован перспективой снова увидеть Ниин, и напуган тем, что она могла его разлюбить.

Тем попросился пойти с ним, просто чтобы посмотреть на Излучье. Он никогда не бывал за пределами шахтёрских земель. Вун любезно разрешил.

— Возвращайся работать ко мне, когда захочешь, — сказал он Сефту.

Сефт и Тем отправились в путь рано утром, на следующий день после проведенной в шахте церемонии. Во время долгого пути через Великую Равнину Сефт размышлял о том, как многого он достиг с тех пор, как Ког избил его у Монумента. Он сбежал от семьи. Изобрёл способ соединять деревянные части без ремней. Отбился от попытки похищения и нанёс Олфу рану, которую тот никогда не забудет. Он стал полезным членом рабочей артели. В лице Тема он обрёл друга, которого у него никогда не было. И теперь он сам зарабатывал себе на жизнь.

Он был готов снова встретиться с Ниин.

Пока они с Темом шли, они дружески болтали, и в итоге Сефт рассказал ему всю историю своих отношений с Ниин. Тем был заворожён. У него ещё не было любовных приключений. К смущению Сефта, он относился к нему как к знатоку всего, что касается женщин. Когда Сефт сказал, что это не так, Тем решил, что он скромничает.

Сефту нравились живой ум и весёлый нрав Тема. Он с сожалением подумал, что скоро их пути разойдутся.

Они добрались до Излучья ближе к вечеру. Лето подходило к концу, и в воздухе уже веяло прохладой. Когда они шли через селение, Сефта охватил страх. Что, если он подойдёт к дому и увидит там Энвуда, по-хозяйски обнимающего Ниин? Тогда все его великие достижения обратятся в прах.

Но не успели они дойти, как их заметил восьмилетний Хан.

— Сефт! Он вернулся! — радостно закричал он в пространство, а затем помчался к своему дому, повторяя свой крик. Это был хороший знак, но Хан — это еще не Ниин.

К тому времени, как Сефт и Тем подошли, Ниин уже стояла у дома и ждала его.

Одного взгляда на неё хватило, чтобы Сефт понял, он волновался напрасно. На её лице расцвела та самая дивная улыбка, что согрела его сердце в день перед Обрядом Середины Лета, когда он застал её за выделкой шкуры. Улыбка, казалось, озаряла всё её лицо, от лба до подбородка. Все его страхи были напрасны.

Он смотрел на неё, не в силах насмотреться, и медленно подошёл. Она обвила его руками и поцеловала. Всё это стоило того, думал он, всё стоило этого мгновения. Объятия длились долго, и ни один из них не хотел их прерывать, пока наконец он не услышал голос Ани:

— Вам бы лучше скоро закончить, чтобы вы могли с нами поговорить.

Сефт отпустил Ниин и повернулся к Ани.

— Да улыбнётся вам Бог Солнца.

— И тебе, Сефт. Как чудесно, что ты снова с нами! — Она встретила его тепло, но он почувствовал, что она чем-то озабочена. Она продолжила: — Может, представишь своего спутника?

— Это Тем, мой друг. Мы вместе работали в шахте его дяди.

Затем ему пришлось рассказать всю историю о том, как он ушёл от Кога и его семьи и нашёл приют у Вуна. Все уселись в кружок на траве, пока он рассказывал, и Ниин держала его за руку, и это приводило его в трепет, потому что прямо говорило всему миру о том, что они теперь пара.

Когда он закончил свой рассказ, Ани сказала:

— Как чудесно! А скоро будет готов ужин.

Сефт сказал Ниин:

— Мы могли бы пойти к тому деревянному кругу, просто чтобы немного поговорить в тишине?

— Конечно, — сказала она и поднялась.

Они пошли рука об руку через селение.

— Твоя мать чем-то обеспокоена? — спросил Сефт.

— Она в гневе, — сказала Ниин. — Скагга и несколько его родичей отправились в Ферму и подожгли урожай на земле, которую называют Полосой и которую земледельцы у нас украли.

— По-моему, это справедливо, — сказал Сефт.

— Старейшины сообща решили ничего не предпринимать. Скагга всего лишь один из старейшин, но он ослушался своих собратьев.

— Понимаю.

— Мама говорит, что месть всегда ведёт к ответной мести, и именно так и начинаются войны.

Сефт не знал, что и думать, да и, в любом случае, его занимало кое-что поважнее. Они подошли к концентрическим кругам из древесных стволов. Сели рядом и долго целовались.

Затем Сефт спросил:

— А есть какие-нибудь правила насчёт того, как правильно присоединиться к общине скотоводов?

— Ну, — сказала она, — да, полагаю, есть. То есть, ты должен работать. Чужаки не могут просто прийти, вселиться в дом, есть говядину и валяться целыми днями.

— Значит, я мог бы присоединиться.

— Да. Ты мог бы стать скотоводом. Мы бы тебя научили.

— Я был бы рад научиться. Но в чём я действительно хорош, так это в плотницком деле. Я мог бы делать луки, и лопаты, и сундуки для хранения ценных вещей. И я придумал, как сделать дверной проём без ремней.

— Ты вполне мог бы этим заниматься. Также как моя мать выделывает кожу.

— Есть кое-что очень важное, самое важное из всего.

— Говори.

— Я хочу такую семью, как у вас, где все друг друга любят, и никто никого не бьёт.

— Я тоже этого хочу.

— В прошлый раз, когда мы были вместе, ты сказала, что не готова заводить ребёнка.

— Правда.

— А когда, как ты думаешь, ты будешь готова?

Она взяла его за руку.

— Я уже беременна.

Он был потрясён, и сердце его, казалось, заколотилось.

— Всего от одной ночи?

Она улыбнулась.

— Всего от одной ночи.

Сефта переполнила радость.

— Что ж, тогда, — сказал он, — всё просто идеально.

*

Джойю разбудил звук двух занимающихся любовью женщин. «Наверное, парочка послушниц, — догадалась она, — слишком влюблённых и возбуждённых, чтобы заботиться о том, кто их слышит». Она подумала, не сказать ли им, чтобы вели себя потише, но кто-то другой опередил её, и они, хихикнув, продолжили, хоть и не совсем беззвучно.

В наступившей тишине Джойа услышала странный, приглушённый шум. Он походил на работу плотников где-то вдалеке: стук молотков, визг пил, удары топоров и долот. Они рано поднялись. Неужели уже рассвет? Она посмотрела в сторону дверного проёма. Краешек луны серебрился на фоне глубокого чёрного неба.

«Сейчас середина ночи, — подумала она, — никакие плотники в такое время не работают».

Она встала, натянула через голову свою длинную тунику и зашнуровала башмаки. Пробираясь в темноте через комнату, она споткнулась о барабан, который они использовали в некоторых церемониях, и тот упал с гулким, раскатистым ударом. Несколько сонных голосов велели ей умолкнуть. Она подняла барабан и палочку и поставила их у двери, в полосу лунного света.

Она встала у плетёной загородки и высунулась наружу. Теперь плотницкий шум был слышен лучше, но всё ещё казался приглушённым. Она подняла загородку, вышла и поставила её на место.

Оказавшись на улице, она поняла, откуда доносится звук. Казалось, он исходит от Монумента или откуда-то рядом с ним.

Она поспешила через полосу луга, отделявшую селение жриц от Монумента, и по мере её приближения звук становился громче. Он доносился либо с дальней стороны Монумента, либо прямо изнутри круга.

Ей стало страшно. Повинуясь внезапному порыву, она вернулась в дом и взяла барабан с палочкой. Тревожное чувство подсказывало, что ей, возможно, придётся поднять тревогу.

Вернувшись на прежнее место, она убедилась, что шум исходит изнутри земляного круга. Она побежала.

Вместо того чтобы пройти через вход, она взбежала по склону земляного вала — оттуда был лучше обзор, да и, возможно, безопаснее. Добравшись до вершины, она остановилась и посмотрела вниз на картину разрушения. Деревянный Монумент был разгромлен. Шум, который показался ей работой плотников, на самом деле был шумом уничтожения. Десять или пятнадцать мужчин камнями, топорами и дубинами крушили деревянные сооружения, валя их и разбивая брёвна в щепки. На мгновение Джойа застыла, охваченная ужасом. Затем ей захотелось сбежать по склону и напасть на этих людей. Подавив этот порыв, она начала бить в барабан.

Нападавшие прекратили своё дело и посмотрели на неё. Их лица были вымазаны сажей и грязью, чтобы их нельзя было узнать, но её поразило, что они вымазали и шеи. Это несомненно было сделано для того, чтобы скрыть типичные татуировки земледельцев.

Один из мужчин побежал в её сторону. Она тут же решила ударить его барабаном по голове, когда он будет взбираться по склону. Но другой мужчина окликнул его, Джойа не расслышала имени, и тот повернул назад.

За спиной она услышала голоса жриц, разбуженных барабаном и выбегающих из домов. Она догадалась, что в лунном свете её хорошо видно, стоящую на гребне земляного круга, и, оглянувшись, увидела бегущих к ней женщин.

Земледельцы все как один отвернулись. Словно по сигналу, они побежали через круг, прочь от Джойи и жриц. Они взобрались на дальний вал и исчезли с другой стороны. Они направятся через равнину, в этом Джойа не сомневалась, и скоро скроются из виду.

Она медленно спустилась по склону и уставилась на развалины.

Не осталось ничего, кроме обломков. Монумент был уничтожен.

Она заплакала.

*

К восходу солнца собралась толпа. Люди стояли вокруг обломков, многие плакали. Там были Су и все жрицы, старейшины, Далло и несколько его Умельцев, а также множество селян, включая Ниин и Сефта.

Далло, осматривая руины, сказал:

— Большая часть этого дерева уже начала портиться. Я вижу бурую гниль, жуков-точильщиков, что откладывают яйца в древесине, и сырость в ямах от столбов. Монумент, возможно, и не простоял бы намного дольше, даже если бы его не разгромили земледельцы.

Су, Верховная Жрица, сказала:

— Значит, если мы его отстроим, он снова сгниёт.

Далло пожал плечами.

— Рано или поздно.

Су, казалось, выпрямилась и заговорила с царственной властностью:

— Тогда мы должны отстроить его в камне.

По толпе прошёл ропот. Джойа подумала, что их реакция была смесью удивления и одобрения. Сама она была в восторге от идеи и ей бы хотелось, чтобы она была реализована. Неужели был хоть кто-то, кто этого не хотел?

Далло выглядел сомневающимся.

— Позвольте уточнить. Вы говорите о каменном Монументе, который в точности повторяет старый деревянный?

— Это было бы необходимо. Монумент был тщательно спроектирован для выполнения совершенно определённых задач. Замысел нельзя менять.

Далло скептически покачал головой.

— Камни такого размера очень трудно перевозить, возможно, даже невозможно.

Су указала на древнее кольцо камней сразу за земляным валом.

— Голубые камни сюда доставили.

— Вы знаете, откуда они?

— Наша песня говорит, что они пришли из места в шести днях пути к северо-западу отсюда, из каменоломни у моря.

Лицо Далло выражало сомнение в правдивости старой песни, но он сказал:

— И как же их перевезли?

— По воде.

— Ах. Если бы это было возможно. Много лет назад Восточная Река, может, и была глубже и шире, но сегодня плот, достаточно широкий, чтобы выдержать Голубой камень, не пройдёт по её изгибам и узким местам.

Су настаивала:

— Камни есть по всей Великой Равнине.

— Это правда. Но большинство из них недостаточно велики, чтобы заменить ваши деревянные столбы. А те, что подходят, придётся тащить сюда много дней, откуда бы они ни были.

Джойа заметила, что Сефт внимательно слушает разговор, и теперь он вмешался:

— Есть место, где много больших камней — больше, чем понадобится, чтобы отстроить Монумент.

Все посмотрели на него.

— Где? — одновременно спросили Су и Далло.

— В Северных Холмах, немного дальше шахты, где работает моя семья. Я хорошо знаю это место. Я называю его Каменистой Долиной.

Наступило задумчивое молчание.

— Я мог бы вас туда отвести, — сказал Сефт.

*

Сефт вёл отряд, Ниин шла рядом с ним. Далло взял с собой пятерых своих Умельцев. Су не могла одолеть долгий путь, поэтому пошла её заместительница, Элло, взяв с собой Инку и Джойю. К группе присоединились старейшины Ани, Кефф и Скагга. Около дюжины селян увязались за ними из любопытства.

Путь занял целый день, и солнце уже взошло, когда они отправились в дорогу, так что к их приходу в Каменистую Долину уже смеркалось. Сефт хотел, чтобы вид множества камней их поразил, но в сумерках они разглядели лишь несколько, и прибытие вышло смазанным.

Они разожгли костры и поели копчёного мяса, которое принесли с собой, а затем улеглись спать прямо в своих туниках. Лето почти кончилось, и ночной воздух был прохладен. Сефт и Ниин лежали вместе. Уставшие от долгого пути, они тут же уснули.

Когда Сефт проснулся, было уже светло. Некоторые уже бродили среди камней, дивясь их размерам и гладкости. Их были сотни, некоторые лежали один на другом. «Возможно, давным-давно все они лежали на ровном поле, — вообразил Сефт, — а Бог Земли поднял края этого поля, и камни скатились в середину, оставив склоны холмов для пастбищ».

И что это были за камни! Некоторые из них, должно быть, весили как целое стадо коров. Они были серого цвета, хоть и частично покрыты мхом и лишайником.

Сестра Ниин, Джойа, была явно взволнована.

— Они великолепны! — сказала она. — Самые большие камни, что я когда-либо видела.

— Я тоже, — сказал Сефт.

— Новый Монумент должен быть построен из них!

— Я тоже так думаю, — сказал Сефт. — Но нам нужно убедить Далло.

Они огляделись и заметили Далло, задумчиво разглядывавшего один из самых больших камней. Они подошли к нему. Камень был длиной в четырёх человек и шириной в рост одного.

— Я хочу знать, какой он толщины, — сказал он.

Камень частично ушёл в землю.

— Нам нужно будет его обкопать, — сказал Сефт. Он завёл привычку носить с собой сумку с несколькими необходимыми инструментами. Теперь он достал из неё бычью лопатку, которой было удобно копать. Он опустился на колени и начал рыхлить землю вокруг камня. Джойа подобрала палку и сделала то же самое. К ним присоединились ещё несколько человек.

Когда работало около дюжины людей, им не потребовалось много времени, чтобы определить толщину камня. Он был примерно вдвое тоньше своей ширины.

Теперь, когда стали видны его истинные размеры, Сефт почувствовал себя подавленным. Неужели возможно перетащить эту глыбу до самого Монумента?

Далло, должно быть, чувствовал то же самое, потому что сказал:

— Что ж, раз уж мы здесь, давайте посмотрим, сможем ли мы хотя бы наклонить его набок. Все, срубите себе по крепкой ветке, будем использовать их как рычаги. Попытаемся поднять этого великана.

Сефт своим кремневым топором срубил небольшое деревце. Это было небыстро, и солнце уже стояло высоко, когда у него появился годный рычаг. Другие возились ещё дольше, и он потратил некоторое время, помогая им. Он заметил, что Далло собрал груду узких брёвен, и задумался, для чего они.

Когда все были готовы, им нужно было подкопать одну длинную сторону камня, чтобы подсунуть под неё рычаги. Сефт снова опустился на колени и принялся лопаткой отгребать землю. Когда он закончил, все с рычагами выстроились вдоль камня. Их было человек двадцать пять, прикинул он.

Все они протолкнули тонкие концы своих рычагов в мягкую землю под камнем.

— Как можно глубже, иначе не будет опоры, — сказал Далло. Когда он решил, что рычаги установлены как следует, он скомандовал: — Готовьсь… навались!

Сефт изо всех сил налёг на свой рычаг, толкая его внутрь и вверх. Он слышал, как другие кряхтят от напряжения. Камень не шелохнулся. Люди перестали давить и тяжело задышали.

— На этот раз, как только я скомандую, вы должны мгновенно навалиться всем своим весом, — сказал Далло. Он дал им несколько мгновений, чтобы перестроиться, затем скомандовал: — Готовьсь… навались!

Камень сдвинулся. Его край приподнялся примерно на ширину ладони. Далло тут же подсунул под камень длинное узкое бревно, чтобы тот не рухнул. Он добавил второе, затем сказал:

— И… отдыхать.

Люди расслабились. Послышался треск — узкие брёвна Далло приняли на себя вес. Зазор уменьшился, но ненамного, и брёвна удержали камень под небольшим углом, которого он достиг.

Так они и продолжали. В конце концов камень стоял под большим углом, и его вес поддерживали вертикальные брёвна. Сефт понял, что отныне рычаги будут менее эффективны, и поднимать камень станет всё труднее, а в итоге и вовсе невозможно. Далло, очевидно, рассуждал так же, потому что сказал, что этого достаточно.

Был уже конец дня. Далло отошёл от камня и попросил всех сесть на землю вокруг него. Сефт был уверен, что сейчас он произнесёт речь, полную пессимизма. Он сказал Ниин:

— Думаю, твою бедную сестру ждёт разочарование.

Ниин согласно кивнула.

— У неё всегда такие большие надежды, — заметила она.

Далло начал так:

— Помните тот камень, что мы двигали для земледельца через реку?

Несколько человек кивнули. Сефта среди них не было. Это, должно быть, произошло до его возвращения в Излучье. Но по выражению лица Джойи он понял, что она там была.

Далло продолжил:

— Вспомните, как мы засунули камень в сумку. Мы разложили верёвки и перекатили его. Мы только что потратили целый день, доказывая, что не можем перекатить гигантские камни, которые видим здесь, в этой долине. Мы даже не можем поставить этот камень вертикально.

— Может, есть какой-то способ, — сказала Джойа.

Далло сделал вид, что ему интересно.

— И какой же?

— Я не знаю, — сказала она, выглядя глупо. — Но он может быть.

— В любом случае, это не единственная наша проблема, — сказал Далло. — Когда камень того земледельца оказался в сумке, потребовалось двадцать человек, чтобы его сдвинуть. Этот камень в десять раз больше, значит, понадобится в десять раз больше людей. Я не могу сосчитать до такого числа, но собрать столько народу невозможно.

Джойа умела считать до очень больших чисел, Сефт это знал, и он посмотрел на неё, но она упрямо молчала.

Далло сказал:

— Мы потратили всё утро, чтобы перетащить камень того земледельца через поле к реке. А теперь мы говорим о том, чтобы перетащить этот гигантский камень на расстояние, которое занимает целый день пути, через холмы и неровные поля. Сколько дней, или недель, или, может быть, даже лет это займёт? — Он взглянул на камень и сказал: — Лучше не трогай его, Джеро.

Сефт увидел, что Джеро, сын Эффи, разглядывает камень и трогает подпорки, удерживающие его в вертикальном положении.

Далло повернулся к своим слушателям.

— Всё это время мы говорили лишь об одном камне, — сказал он. — Но сколько таких гигантских камней понадобится для нового Монумента? Внутренний овал деревянного Монумента состоял из пяти арок, то есть из пятнадцати деревянных частей, что означает пятнадцать камней. Но это меньшая часть. Для внешнего круга понадобится гораздо больше, больше, чем я могу сосчитать.

Раздался грохот, и все обернулись. Джеро сбил одну из главных подпорок, и камень с треском рухнул. Сам он, казалось, не пострадал — должно быть, успел отскочить.

— И мы ещё даже не говорили о несчастных случаях из-за глупцов, которые ещё больше затянут процесс, — сказал Далло.

Джеро, смутившись, отошёл в сторону.

— Так вот что я понял сегодня, друзья и соседи, — сказал Далло. — Проект каменного Монумента невозможен. Совершенно исключён. Это была прекрасная идея, но ей, судя по всему, никогда не суждено сбыться. — Он посмотрел на Джойю. — Мне жаль, — сказал он, — но я обязан сказать правду.

Сефт посмотрел на лицо Джойи. На нём застыло упрямое упорство. Он прошептал Ниин:

— Она не сдалась.

Ниин покачала головой и сказала:

— Она никогда не сдастся.