Кто не работает, тот не ест

С. Сосед, Герой Социалистического Труда, машинист экскаватора рудника горы Магнитной НА ТУНЕЯДЦЕВ — В НАСТУПЛЕНИЕ!

Вот уже почти тридцать лет, как я изо дня в день поднимаюсь на горизонты рудника горы Магнитной. Отсюда нам, горнякам, особенно хорошо виден раскинувшийся у подножья горы металлургический комбинат с его многочисленными цехами, город с проспектами и садами. Чудесная панорама! От нее не оторвешь глаз, особенно по вечерам и ночью, когда горят многие тысячи электрических огней и город освещается отблеском доменных и мартеновских плавок.

А было!.. Мы, старожилы, хорошо помним, когда вокруг была бескрайняя степь, по которой гулял ветер, не встречая на своем пути никаких препятствий.

На протяжении этих тридцати лет мы видели, как все дальше и дальше отходила степь, уступая место заводам и фабрикам, жилым домам и школам… Каждый день менял облик некогда пустынного края.

Но не о значении нашего города мне хочется сейчас говорить. Об этом уже написано немало.

Когда смотришь на город, то прежде всего думаешь о людях, о тех, кто строил его. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что наша Магнитка является олицетворением трудолюбия советского народа. В строительстве гиганта черной металлургии и города в полной мере появилась созидательная сила народа, ставшего после победы Великого Октября творцом своей жизни, хозяином своей судьбы. Широко шагает советский человек по избранному пути. Руководимый и вдохновляемый родной партией, он самоотверженно строит коммунизм.

И когда любуешься нашим городом, то прежде всего проникаешься чувством глубокого уважения к человеку, трудом и умом которого созданы все эти мощные агрегаты — домны и мартены, прокатные станы, дома и школы…

Вся история Магнитогорска — это героическая летопись трудовых побед, начиная от котлована под первый металлургический агрегат и кончая строительством стана «2500». В первые пятилетки, в годы суровых испытаний Великой Отечественной войны, в период развернутого строительства коммунистического общества — всегда и на всех участках магнитогорцы показывали и показывают пример в труде.

Красота советского человека — прежде всего в его неустанном стремлении к труду, к созиданию.

Среди тех, кто в годы первой пятилетки пришел строить Магнитку, был Николай Садчиков. Скоро он стал машинистом экскаватора. Но вот случилась беда: потерял ногу. Кто знаком с работой машиниста экскаватора, да еще на руднике, может себе представить, как трудно управлять этой машиной без ноги. Но Садчиков не мыслил себя без любимой работы. Много усилий, большой силы воли стоило ему, чтобы снова взяться за рычаги. Сейчас Николай Александрович — механик смены, один из самых уважаемых у нас работников.

Много лет честно и самоотверженно трудятся на руднике Михаил Сальников, Иван Омельченко, Иван Кириллов (недавно ушел на пенсию), Иван Кукушкин и многие другие представители старой горняцкой гвардии. А разве хуже работают представители более молодого поколения магнитогорских горняков — Михаил Горшков или Федор Чигвинцев? По стопам своего отца пошел Станислав Кириллов. Он недавно принят кандидатом в члены партии. Этой высокой чести он добился образцовым трудом, безупречным поведением.

Да разве перечислишь всех, кто каждодневно своим трудом крепит могущество Родины, создает материальные блага, которыми пользуются все члены нашего общества! Трем бригадам рудника — тт. Моисеева, Краснова и Поддубского — присвоено звание коллективов коммунистического труда. Близок день, когда весь наш рудник будет именоваться коммунистическим.

Наш рудник, разумеется, не исключение. С каждым днем становится все больше цехов и целых предприятий, которые борются за право называться коммунистическими. Все это говорит о том, как изменилось отношение людей к труду. Труд становится жизненной потребностью для каждого из нас.

Но мы не можем пройти и мимо того, что еще живучи пережитки прошлого, которые, в частности, выражаются и в пренебрежительном отношений к труду.

Пусть тунеядцы и паразиты составляют среди нас ничтожное меньшинство. Но мы не можем, не имеем права проходить мимо них, мириться с тем, что они обкрадывают нас, советское государство.

Тунеядство, паразитизм проявляются в различных формах. Но под какой бы личиной ни выступали тунеядцы, с ними надо вести непримиримую борьбу.

Я говорил о моем старом товарище, механике Михаиле Сальникове. Хороший трудолюбивый человек. С оружием в руках защищал нашу Родину от немецко-фашистских захватчиков. А вот с сыном его, Георгием, не все ладно. Нет у юноши любви к труду. Не раз поведение Георгия было предметом серьезного разговора на сменно-встречном собрании, но необходимых выводов он для себя не сделал.

Отец, конечно, в первую очередь, виноват, что сын вырос таким. Но надо предъявить серьезные претензии и к школе, к комсомольской организации. Им надо работать не вообще с молодежью, а с каждым юношей и девушкой в отдельности, знать их слабые и сильные стороны.

Мне думается, что советский трудовой коллектив сумеет сделать из Георгия настоящего рабочего, который будет продолжать традиции своего отца.

Но бывает и так, что все меры, все попытки предпринимаемые коллективом, остаются тщетными. Так случилось, например, с М. Ф. Гавриловым. Этого в прошлом умелого работника водка превратила в прогульщика, а затем и в тунеядца. Трижды принимали Гаврилова на работу, но каждый раз он обманывал доверие руководителей.

Не так давно в партбюро рудника шел разговор о бывшем кузнеце Переверзеве. Зарабатывал человек хорошо, до 1700 рублей в месяц (в старых деньгах). А сейчас опустился, ищет легкой жизни, продолжительное время не работал, а ведь у него трое детей.

К таким людям надо, на мой взгляд, принимать более серьезные меры воздействия.

И еще более крутые меры следует применять к спекулянтам, ворам, злостным хулиганам. Нам, занятым большой работой по строительству коммунизма, все как-то было некогда по-настоящему взяться за тех, кто живет за счет других, кто ничего не дает Родине, народу. Настало время широким фронтом пойти в наступление на тунеядцев, на паразитов. Надо заставить их работать, приносить пользу обществу.

Л. Тамаров СУДЯТ ТОВАРИЩИ

Из дома в дом, от одного человека к другому, по всей улице ползла эта неприятная весть. Люди удивлялись, возмущались, негодовали.

— Нет, такого еще нигде не видели! — разводили руками одни.

— Что и говорить. Нужно человеку совесть окончательно потерять, чтобы так поступать! — вторили им другие.

А досужие домохозяйки обрушивали свое возмущение на райисполком да милицию. Дескать, куда они смотрят, почему мер не принимают к подобным людям?

Но в райисполкоме уже думали о семье Спесивцевых, попирающей нормы коммунистической морали.

— Пусть люди сами выскажутся о нарушителях общественного порядка, пусть расскажут, что думают о них, — к такому выводу пришли там: больше пользы бывает, когда народ судит. Лучше всяких штрафов помогает.

Так и решили: организовать общественный суд.

…Зал клуба был переполнен. Сюда пришли, кроме жителей, представители уличных комитетов, работник райисполкома, шесть активистов челябинской автоколонны № 2 во главе с секретарем партийной организации и многие другие. У всех сложилось одно и то же мнение: отец и мать — закоренелые стяжатели, ради копейки сына родного не пожалели…

Сначала Лукерья Степановна Спесивцева попыталась было увильнуть от ответа перед людьми.

— Болею я, не могу ходить, — притворилась она в день суда.

Но верить на слово такому человеку никто не стал. Вызвали врача, и быстро раскрылась очередная ложь этой потерявшей всякий стыд женщины. Делать было нечего, пришлось подчиниться воле коллектива. С большой неохотой отправилась она вместе с мужем Дмитрием Васильевичем «на встречу» с народом.

В первые минуты пробовали было защищаться. Даже осмелились потребовать объяснения: имеют ли право люди, сидящие за столом президиума, их судить. Но быстро поняли, что шутки шутить с ними никто не собирается. В зале не нашлось ни одного человека, кто бы сказал хоть одно слово в оправдание или защиту четы Спесивцевых. Каждая их попытка как-то обелить себя встречалась возмущенными возгласами всех присутствующих.

Люди потребовали рассказать суду всю правду…

…Быстро мчится поезд. Ритмично отстукивают колеса на стыке рельс. За окнами проплывают милые сердцу уральские пейзажи. Кажется, что дальние предметы бегут вперед, вроде бы торопятся обогнать электровоз, раньше его появиться в городе и сообщить близким людям:

— Ваш сын с семьей едет домой!

Но чем ближе Челябинск, тем грустней становилась Маша. То тяжело вздохнет и молча уставится в окно вагона, думает, думает о чем-то, а то и вовсе украдкой смахнет со щеки слезу. Наконец не выдержала, открылась мужу:

— Боюсь я, Ванюша, как мать твоя посмотрит на наш приезд. Лучше было бы остаться нам там, на Воткинской ГЭС. И чего ради сорвались с места?

Но тот поспешил успокоить ее:

— Да брось ты об этом думать. За три года, пока я не был дома, она знаешь, как соскучилась! Да и ты ей понравишься. — Он говорил ей, что каждая мать счастлива, когда дети живут с родителями, а не разлетаются в разные стороны, что вот и внучек Саша уж есть у нее, а кому это не радость, и что поселиться-то у них есть где: дом большой, из трех комнат, а живут только вдвоем с отцом.

Правда, в его словах не было твердой уверенности: без радости встретила мать в свое время известие о его свадьбе… Но зачем вперед рисовать себе мрачные картины!

В первые дни Лукерья Степановна приглядывалась к снохе — ссор не затевала, но и приветливых слов не роняла. Пройдется, посмотрит, чисто ли Маша вымыла полы, вкусно ли сварила обед да усмехнется про себя: дескать, давай, работай, нечего без дела сидеть, и так в дом ничего не принесла.

«Не было приданого. Бесприданница», — эта мысль не давала свекрови покоя ни ночью, ни днем. Все чаще косо посматривала она на Машу. Не такой была женщиной, чтобы раскрывать свои объятия за доброту да вежливое обращение к себе. Мил тот, кто давал монеты. Всю жизнь жила она на доходы от сдачи дома в аренду по спекулятивным ценам. А теперь изволь, отдавай семье сына комнату. А что ей, Лукерье Степановне, от этого? Ничего!

Как-то пришел с работы Иван, а дома творится непонятное. Кому-то понадобилось переставлять мебель. Их с Машей кровать оказалась у самой двери. Попытался узнать, что же собственно произошло. А в ответ посыпались из уст матери упреки, ругань, оскорбления. Чего только не наговорила Лукерья Степановна. Не забыла заявить:

— Что толку от вашего приезда? Место только в доме занимаете. Без вас мы пускали квартирантов. А теперь что? Уходите, откуда пришли.

Сердце захлестнула боль, перед глазами поплыли темные круги. Не хватало воздуха, и рука Ивана потянулась расстегивать ворот рубашки:

— Да как вы можете? Ведь мы родные вам. Да и еще один ребенок будет у нас. Куда же мы? — сказал чуть слышно сын, громче не мог: в горле встал какой-то комок.

Но мать не слушала:

— Снова квартирантов пущу, убирайтесь.

С тех пор и закрутилась карусель. Четырехлетнего внучка Лукерья Степановна называла не иначе, как «бандит» и «разбойник». Вещи снохи и сына оказались выставленными в маленький чуланчик. Самих их в комнаты больше не пускали. Повинуясь своей грозной супруге, Дмитрий Васильевич разобрал трубу у печи, оставив чулан, где жили теперь Иван со своей семьей, без отопления.

Но и на этом не остановились.

— Сами не уезжают, по суду выселим, — поставила перед собой цель Лукерья Степановна. Погоня за наживой заглушала в этой женщине все человеческое. Она не останавливалась ни перед чем. В адрес различных организаций полетели кляузы и жалобы, полные грязи и лжи.

«Нас обижают сын со снохой и их разбойник Сашка», — писали Спесивцевы в очередном заявлении в суд.

Но люди разобрались, где истина и в чем тут дело. Они не могли оставаться равнодушными к судьбе молодой семьи, быть безучастными, когда рядом творится вопиющая несправедливость. И вот состоялся товарищеский суд.

Заикаясь на каждом слове, давали объяснения собравшимся в клубе Лукерья Степановна и Дмитрий Васильевич. От прежней самоуверенности не осталось и следа. Жалкими и растерянными выглядели они под презрительными взглядами людей. У всех просили прощения за свое поведение в семье. Суд принял это во внимание. Чету Спесивцевых предупредили: случись что-нибудь подобное, с ними будут разговаривать в другом месте, где суд располагает более широкими полномочиями, и что на защиту семьи Ивана может встать не только общественность, но и закон. Пусть помнят об этом всегда и не забывают сегодняшнего разговора.

Это решение одобрили все присутствовавшие на суде. Расходились с гордым сознанием того, что выполнили доброе дело, лишний раз убедившись, что суд товарищей — действенное средство воспитания.

…Нельзя сказать, что лишь в последнее время общественные организации открыли эту форму воздействия на отдельных людей, ведущих неправильный образ жизни. Еще В. И. Ленин указывал на необходимость внимательно изучить опыт товарищеских судов, видя в них подлинную школу воспитания и перевоспитания трудящихся. Товарищеские суды уже имеют богатую практику. Они широко использовались на предприятиях, стройках, в совхозах и колхозах. Но тогда больше всего решались вопросы, связанные с отношением человека к труду, затрагивались различные стороны производственного характера.

Этого сейчас мало. Мы строим коммунизм, создаем для него новую материально-техническую базу. Но ведь в этом обществе будут жить люди. С чем они придут в него, какую получат закваску от нашего времени? За нового человека, умеющего жить и работать по-коммунистически, нужно бороться. И в этом не последнюю роль играют товарищеские суды. Они должны разбирать не только вопросы производственного, но и вопросы бытового, морального характера, факты неправильного поведения членов коллектива, допустивших отклонение от норм общественного порядка.

Мы видели, как общественный суд сумел разобраться в сложных отношениях семьи Спесивцевых, одернул зарвавшуюся Лукерью Степановну. Но разве только эти факты волнуют нас? Бывает, что здоровый человек нигде не работает, пользуясь широким карманом своих родных. И тут может помочь ему встать на верную дорогу коллективное мнение товарищей.

Обидно было смотреть людям, как бесцельно проходила жизнь у Юрия Павлова и Тамары Лобановой. Заставили же их пойти работать. Правда, неизвестно еще: окончательно ли забросили они свою праздную жизнь или, может быть, где-то еще раз споткнутся. И опять потребуется крепкая рука коллектива. Но сейчас уже ясно — с прошлым начался разрыв. К многомиллионной армии трудящихся, занятых большим делом, добавилось еще две пары рук.

На всю жизнь запомнят Павлов и Лобанова этот день. Их пригласили тогда в просторный зал школы № 24, где собрались жители нескольких улиц Златоуста, рабочие завода имени Ленина и других предприятий. Пришлось давать им отчет за свои бесцельно прожитые годы.

Тамаре Лобановой уже двадцать лет. Но что полезного сделала она? Танцы, пьяные кутежи в шумных компаниях заполняли все дни. Ее пытались устроить на работу. Но Тамару это не увлекало. Проще было выпросить деньги у матери. Благо, что та не видела в поведении дочери ничего плохого: сама была не лучше.

А у Юрия Павлова была добрая тетка, которая еще в детстве усыновила его. Она очень боялась, чтобы ее Юрочка не выглядел старомодным человеком. Сама еле перебивалась, но зато ее приемный сын ходил одетый с иголочки. Юрий очень скоро изучил характер своей добродетельницы. Не обладая скромностью да и совестью, этот балбес выжимал из нее все, нередко доходя до грубых оскорблений. Школу не окончил — надоело. Пробовал работать — бросил. За пять месяцев сменил три предприятия. Но «не мог» подобрать дело по вкусу, а он у Павлова «особенный»: ему нужна работа легкая и денежная.

Юрий недоумевал: почему, собственно, его пригласили на товарищеский суд и поставили перед лицом собрания. Он не хулиганил, жил на деньги тети. И вообще он не только ходит на танцы да выпивает, но еще и берет книги в двух библиотеках.

Один за другим выступали рабочие, пенсионеры, учителя, домохозяйки. Наглая улыбка постепенно исчезает с губ Павлова, все ниже опускает голову Лобанова.

— Жить паразитами не позволим, — каждый из выступающих говорил об этом. — Идите работайте, не позорьте себя и нас.

Суд обязал Павлова и Лобанову в недельный срок поступить на работу. Можно надеяться, что урок, полученный ими в этот день, пойдет на пользу. Ведь коллектив не оставит Юрия и Тамару на полдороге. Да и сила общественного мнения имеет огромное значение в воспитании тех, кто оступился.

А. Шушарин КОНЕЦ ПЛАСТСКИХ „ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ“

Теплым осенним днем Пичугин и Гудзовский стояли на краю овсяного поля.

— Вот она, землица-то, а? Смотри, какой овсище уродился! Центнеров по двадцать пять с гектара будет…

Они срывали спелые колосья, растирали в ладонях, пробовали зерно на зуб.

— Пора убирать… Не осыпался бы, — забеспокоился Гудзовский.

Через несколько дней на поле пришли два новеньких комбайна и автомашина.

Кто же такие Пичугин и Гудзовский? Что это за поле, о котором идет речь? Чье оно, колхозное, совхозное?

Нет. Поле это частное. Принадлежит оно И. Пичугину и А. Гудзовскому — лесникам Пластского лесхоза. Алчность этих людей перешла всякие границы. Их уже не устраивала мелкая мзда в в виде поллитровок водки за лес и сенокосные угодья, которые они разбазаривали направо и налево. И тогда вконец обнаглевший Пичугин спросил у Гудзовского:

— Кто в этом лесу хозяин?

— Мы, Ваня… — скромно констатировал тот.

— Так давай будем сеять здесь зерно!

И новоявленные «землевладельцы» застолбили в тридцать шестом квартале лесхоза участок земли в три гектара.

Обрабатывать землю мотыгами и сеять из лукошек Пичугин и Гудзовский не собирались. Зачем? Они пошли в ремесленное училище механизации сельского хозяйства, где директором работает т. Вагин. Трудно сказать, как проходил разговор, но факт остается фактом: мощные современные тракторы, принадлежащие училищу, взрыхлили целину, а осенью «по пути» на поле завернули два самоходных комбайна и автомашина.

Стяжатели радовались богатому урожаю. Разгружая дома зерно, они уже прикидывали, как бы повыгоднее сбыть его.

Первым выехал на рынок Гудзовский. Благополучно продал несколько мешков зерна и уехал. Следом приехал Пичугин. У этого обошлось не так благополучно — вмешалась милиция.

Барышника задержали. Дело его было поручено расследовать работнику милиции т. Марсакову. Казалось бы, на этом карьера спекулянта окончится, но ничего подобного не случилось. Марсаков отпустил Пичугина.

— Как показал задержанный, — рассказывает он, — овес лесники собрали со своего (?!) участка. Убрать овес им помог директор ремесленного училища Вагин. Овес был сырой, горел. Они и повезли его на базар…

— И вы не составили даже протокола?

— Нет, я отпустил Пичугина. Он ведь сеял не для себя, а для лошади.

Удивительная логика!

— А вы не поинтересовались, — продолжали допытываться мы у т. Марсакова, — откуда Пичугин взял семена?

— Ему дают полкилограмма в сутки для лошади.

Снова открытие! Чтобы засеять три гектара, нужно пять центнеров зерна. Выходит, что лошадь Пичугина не ела… три года.

Разобраться бы во всем этом Пластскому отделу милиции! Но отдел почему-то не хочет этого делать. А либерализм тунеядцам только на руку.

— Торговал и буду торговать! — кричит на улице пьяный Пичугин.

И торгует. Овсом. Пшеницей. Сеном. Правда, на рынок он теперь не ездит, продает прямо на квартире. Покупал зерно на квартире у Пичугина К. Н. Рослов.

— Купил я у него два мешка овса, — говорит он. — Каждый мешок — пятьдесят рублей.

О том, что Пичугин не прекращает продажу зерна, рассказывает и А. И. Ершова.

— Купила я у Пичугина ведро пшеницы, — возмущается она, — содрал двадцать рублей! А в бане у него целые вороха зерна.

Почуяв, что их собираются обложить налогом, Пичугин и Гудзовский стали искать лазейки. Что и говорить, умения выходить из воды сухими у них не отнимешь. Но на этот раз они, надо надеяться, все-таки просчитаются.

После опубликования этой корреспонденции в газете «Челябинский рабочий» трудящиеся Пластского леспромхоза собрались, чтобы обсудить поступок Пичугина и Гудзовского.

Понурившись, стояли стяжатели перед своими товарищами по работе. Пичугин пытался найти в глазах собравшихся сочувствие, но его бегающий взгляд натыкался на гневные лица.

Один за другим выступали лесники, сучкорубы, трактористы, люди с мозолистыми руками тружеников. Им редко приходится говорить на большом собрании, поэтому речи их были не очень гладкими. Но говорили они то, что подсказывало сердце и совесть.

— Не место среди нас тунеядцам и стяжателям! — таково было единодушное мнение всех присутствующих.

Пичугина уволили. Гудзовскому объявили выговор. Он признал свои ошибки, раскаялся, и ему поверили.

Городской финансовый отдел возбудил в народном суде дело о налоге с «землевладельцев». Последние пытались выкрутиться, особенно Пичугин. Он дошел до того, что заявил: я, мол, не знал, что иметь личные посевы нельзя…

Народный суд города Пласт в феврале 1961 года постановил: взыскать с Пичугина и Гудзовского в пользу государства налог по 2400 рублей с каждого.

Городской комитет КПСС строго наказал и других участников этой некрасивой истории: директора ремесленного училища т. Вагина и работника милиции т. Марсакова.

Так бесславно закончилась карьера пластских «землевладельцев». Конец вполне закономерный. Он ожидает всех любителей поживиться за чужой счет. Наш народ не потерпит в своей среде тунеядцев!

А. Борченко ИСПЫТАНИЕ ЧЕСТИ

Соседки за глаза называли Галину Семеновну Добрынину обидным словом:

— Спекулянтка…

Правда, дальше нескольких всезнающих квартир эта молва не распространялась, и Галина Семеновна не была на них в обиде. Напротив, она даже тихонько радовалась: «Знают, а доказать не могут».

И верно, доказать, что Галина Семеновна торгует каракулевыми шкурками, никто не мог. Ибо она не следовала обычаям рынка: шкурки не появлялись в ее пухлых руках, она не потрясала ими перед глазами медлительных покупателей, изумленных чистотой выделки, не умоляла:

— Шкурки, каракулевые шкурки! Купите…

Галина Семеновна знала, как говорится, свое дело. Не то, которое называется работой, к примеру, в управлении завода имени Ленина, а другое, «каракулевое». Из далекой солнечной и виноградной Молдавии в скромных ящичках с обратным адресом «Мундер Марии Берковне, Кишинев» прибывало золотое руно в Златоуст. Попадало на квартиру Добрыниной и темными ночами расползалось на плечи модниц. Полторы тысячи рублей за пару шкурок не были в тягость для этих плечей.

Задумались в милиции: «Дело ясное, что дело темное. Но вот где улики?»

Не знаем, как там точно было. Может быть, открыли потрепанные томики Конан Дойля или Дольд-Михайлика. Может быть, посоветовались с опытными следователями — не знаем. Но только выход нашли.

Однажды в ателье мод услышали вопрос:

— Кто в последнее время шил зимнее пальто с каракулевыми воротниками?

Если спрашивают — почему не ответить? Вот, например, Е. Ф. Алексеева, заказчица. Купила шкурки она на квартире у работницы заводоуправления Веры Вениаминовны Ханило. Не у самой Веры Вениаминовны, а у какой-то пришедшей сюда женщины. «Какая-то» — это еще не Добрынина. Но, как призналась хозяйка квартиры, любезным продавцом, предлагающим свой товар прямо на дому у покупателей, оказалась все-таки Галина Семеновна.

Полную ясность внесли свидетели Иванова — начальник финансового отдела заводоуправления, Медведева — работница металлургического завода и другие — заказчики ателье мод. Последний луч света бросила на темное дело Анна Чернова, племянница Добрыниной из другого далекого города. Дело в том, что у Галины Семеновны душа добрая, широкая. Отказать она никому не в силах. Вот и порекомендовала Добрынина владелице кишиневского адреса свою племянницу. Анна вскоре получила посылочку все за ту же цену. И надо было так случиться, что Анна взяла отпуск и приехала к тетке в гости. Тут-то ее и спросили об обновке с каракулевым воротником…

Но, как это бывает в каждом детективном рассказе, дело запутывалось одним обстоятельством: лично от М. Б. Мундер Галина Семеновна шкурки не получала.

И тут вспомнили об Анатолии, сыне Марии Берковны. Живет он в Златоусте, работает на заводе им. Ленина, на хорошем счету, студент третьего курса института — в общем не человек, а кристалл. Решили искать помощи у него. И спросили.

— Ничего, — говорит, — не знаю. Делами родительницы не интересуюсь.

— Ну, — говорят, — извините. А что скажет ваша жена, молодой специалист, работница центральной лаборатории металлургического завода?

Жена сказала все. И получилась в результате такая схема: клубочек — ниточка — иголочка. Клубочек — это мама Анатолия. Иголочка — Галина Семеновна. Ниточка — сам Анатолий.

Папка закрыта, женские образы нашего рассказа получили наказание в форме тюремного заключения, а «ниточка» осталась безгрешной.

— Позвольте, — скажете вы, — ведь Анатолий Мундер тоже виноват! Тоже участник спекулятивного дела! Ведь это он, получая шкурки от мамы, сбывал их за проценты Добрыниной, получал от последней заданные суммы, раскладывал их на две сберегательные книжки, а потом отсылал на кишиневский счет мамы.

— Не позволим! — отвечают в цеховом бюро ВЛКСМ. — Он у нас хороший.

Может быть, правильно. Может быть, действительно, Анатолий Мундер не виновен? Вот письма мамы к сыну. Мария Берковна пишет о «деле», называет цифры дохода. Вот сберкнижки. Вот комсомольский билет. Как он здесь некстати. Но что поделаешь, если комсорг цеха Юрий Ефимов согласен с такими словами:

— Вроде бы и не тунеядец… Как же его к ответу…

И верно — Анатолий вроде не тунеядец. Как же его к ответу? Работает, учится…

И чтобы не думалось об этом, решили забыть в цеховом бюро. И остался Анатолий спекулянтом с комсомольским значком на груди. Но не надолго.

Появилась в городской газете небольшая заметка под рубрикой «Из зала суда». Между прочим, говорилось в ней и об Анатолии Мундере. Вот тогда-то в комитете комсомола завода имени Ленина снова задумались: «А может, и вправду — попытать Анатолия на цеховом собрании? Глядишь, и нам яснее станет…»

Так оно и случилось. В результате комсомолец А. Мундер получил строгий выговор с занесением в личное дело, а бюро ВЛКСМ завода про себя решило: «Парень-то он все-таки неплохой. Исправится. Ему только помочь надо. Нужно, чтоб он был поближе к коллективу».

Анатолий стал молчаливым, ходил со сдвинутыми бровями. Наверное, думал, что все вокруг виноваты в его оплошности. А все вокруг улыбались, и часть этих улыбок предназначалась ему: любили его парни и девушки за то, что он хороший техник, отлично знающий свой участок работы.

Совсем недавно пригласил Анатолия «зайти на минуточку» комсорг цеха Юрий Ефимов.

«Знаю я эту минуточку, — проворчал про себя Анатолий. — Опять пилить будет… Так ведь больше не за что… Разве что снова за старое».

Юрий как будто бы и не помнил вины товарища. Начал так:

— Завтра воскресенье. Хотим мы всем цехом пройтись по нашему району, посмотреть за порядком. В кино, в театр зайти, на рынок, в столовые, магазины…

Анатолий молчал и думал: «Куда же он клонит? Что-то непонятно».

— Мы тут с ребятами посоветовались, — продолжал Юрий. — Решили тебе поручить возглавить одну бригаду. — Он на секунду замолчал, потом, глядя открыто прямо в глаза собеседнику, сказал: — Бригаду эту решено послать патрулировать на рынок…

Анатолий вздрогнул. «Это что — испытание честью? Или проверка? Не соглашусь!» — молниеносно пронеслось в голове. Юрий, будто угадав его мысли, продолжал:

— Если хочешь, это и испытание, и проверка. Испытание комсомольской чести и проверка комсомольского слова. А еще — доверие. Об этом ты забыл?

В кабинете на минуту воцарилось молчание. Собеседники сидели друг перед другом: один с низко опущенной головой, другой — улыбающийся, добродушный.

— Знаешь, Толя, — обратился опять Юрий к Мундеру, — по-моему, ты сам себя казнишь. Сам на себя наговариваешь. Вернее, думаешь, что мы тебе не верим. Ошибаешься. Забудь обо всем, что было…

Разговор еще продолжался, но комсоргу было уже ясно: парень скоро поднимет голову выше.

Воскресенье выдалось солнечным. По узким улочкам, ютящимся между гор, спешили люди. Среди них шла группа девчат и юношей с красными повязками на рукавах. Возглавлял ее Анатолий Мундер.

Ю. Вахрушев, И. Родькин КРАСИВОГО ЖЕСТА МАЛО!

Первые лучи солнца обычно служат предвестником нового радостного дня. Но только не для этого хрупкого подростка. Каждое утро ему приходится покидать свое убежище и слоняться по улицам, магазинам, шумному базару. О домашнем тепле и уюте лучше не вспоминать. Бесполезно. Все равно он не вернется назад: стыдно. Совершил глупость — сбежал из дома, и вот… над головой вместо крыши — бескрайние просторы неба, вместо обеда — случайные куски черствого хлеба. Ночлежкой чаще всего служат порожние вагоны…

— Что за хлопец все время тут вертится? — заинтересовались как-то ребята из бригады Николая Фоменко роликового цеха депо.

— Надо с ним поговорить.

— Попробуй. К нему не успеешь подойти, как он такого стрекача задает, только его и видел.

В то утро шел мелкий затяжной дождь, переходящий в ливень. Начальник пункта технического осмотра вагонов Леонид Владимирович Осипов деловито осматривал пассажирский состав. И вдруг на одной из подножек он заметил паренька.

— Эй, хлопец, ты чего здесь?

Тот даже не шевельнулся. Мокрый, жалкий, обхватив руками поручни, он, казалось, дремал.

Леонид Владимирович тронул его за плечо:

— Ты чего тут делаешь?

Мальчик нехотя поднял голову, и Осипов увидел чумазое, заплаканное лицо.

— Я спрашиваю, чего ты тут делаешь?

— Кино смотрю, — зло ответил парнишка.

— О, да ты остряк. Хоть бы в вагон зашел. Видишь, как льет.

— Они все закрыты.

— Это верно. Как тебя звать-то?

— Никак.

— А где живешь?

— Нигде.

— Значит, звать «Никак», живешь «нигде»? Придется в милицию отвести.

— Испугал. Я там уже был.

— Молодец, побывал и там…

Раскаты грома уходили куда-то вдаль. А двое у вагона все говорили, говорили. Потом взрослый взял меньшего за руку, и они пошли.

— Мать, встречай… Проходи, проходи, Коля. Ну и погода! Будь она неладная. Знакомься, мать. Это Коля. Хороший паренек. Только вот малость промок. Надо обсушить его.

— Сейчас все сделаем, — засуетилась жена Леонида Владимировича.

В эту ночь долго горел свет в комнатах Осипова. А на утро мальчик со своим новым другом пришел в локомотивное депо.

— Привет бригаде коммунистического труда.

— Здравствуйте, здравствуйте, Леонид Владимирович.

— Я не один сегодня к вам.

Рядом, опустив глаза, стоял необычно опрятный Коля Рахимулин.

— Ба-а, да это…

— Тихо! — Осипов ткнул заговорившего в бок.

— Надо его взять в бригаду, — предложил слесарь Анатолий Школьников. — Нельзя хлопца оставлять на улице. А то окончательно испортится.

На том и порешили. Паренька устроили в общежитие. Анатолий взял его к себе в комнату.

— До первой получки Николаю долго жить: надо поддержать его, говорили в бригаде. — И тут же собрали деньги и купили необходимые вещи.

Постепенно обживался юноша в дружном рабочем коллективе.

— Вот что, Коля, работать ты начал неплохо. Но не все же время ты собираешься быть подсобным рабочим. Надо учиться. Ты видишь, в нашей бригаде все учатся, — говорили старшие товарищи.

Николай поступил в школу рабочей молодежи. Дела у него идут вполне успешно.

В замечательной комсомольской среде роликового цеха Челябинского вагонного депо Коля нашел настоящих друзей. А недавно в его жизни произошло радостное событие: он был принят в ряды Ленинского комсомола.

…Нина Ивановна Тюрякина, начальник цеха санфаянса графитокаолинового комбината города Кыштыма, знала, что к ней в цех назначили Юрия Кретова, которого коллектив комбината взял на поруки из подшефной колонии, где тот пробыл четыре года за участие в ограблении.

…Юрий поселился в общежитии. В комнате жили пятеро с одного участка: Василий Лезин, Виктор Колясников, Владимир Решетников, Владислав Иванов и он. Вечерами почти все расходились, и комната пустела.

Как-то Юрий взялся за письмо: интересно же написать в колонию о том, как устроился.

И вдруг ему показалось, что сзади кто-то стоит. Юрий оглянулся. Это был Решетников, за ним, прикрывая дверь, шел Колясников:

— Давно спросить хочу, — заговорил Решетников, — тебя досрочно освободили?

— Да, а что?

— Мы вот с ним тоже отсидели… Да только досрочно нас никто не освобождал. Поди выслуживался у начальства?

Юрия передернуло от этих слов.

— Да ладно, ладно… Шучу. Вот что, знаешь правило: там, где три вора собрались, уже можно действовать.

— Нет, не знаю, — не глядя на Решетникова, бросил через плечо Юрий.

Он лег на постель и отвернулся к стене.

Утром в комнату постучали.

— А-а… девушки?! Заходите, — обрадовался Юрий.

— Мы из комсомольской организации. Вот тебе подарок от нашего коллектива. Посмотри, нравится?

Юрий нерешительно посмотрел на сверток, взял, развернул его, там был костюм.

— Зачем же вы… Ведь я и сам со временем заработаю.

Юрий поймал на себе пронизывающий взгляд Решетникова, растерялся.

— Что? Подарочки принимаешь? — усмехнулся Решетников, когда вышли девушки. — Ну что ж, принимай, коли не хочешь жить красиво… Но смотри…

…Как-то секретарь комсомольской организации каолинового участка Нина Грушина попросила Юрия помочь оформить стенную газету. Засиделись допоздна. Разговорились.

— Ты знаешь, Нина, — сказал Юрий, — мне так дорого досталась свобода. А Решетников к старому тянет. Вчера пришел пьяный. Я был один. Он закрыл дверь. Полез в драку… с ножом, своих, мол, продаешь, перед нами-то, говорит, хоть не строй идеала. А я вот, честное слово, не хочу старого.

Назавтра рассказанное стало известно Полине Федоровне Юриной, начальнику участка.

— Налетел с ножом… Ну и что? — заявила она. — Судить-то его нельзя, свидетелей не было.

Тем дело и кончилось. И Юрий снова с неохотой шел в общежитие, ему было очень тяжело.

Юрия возмущало равнодушие Лезина и Иванова при его стычках с Решетниковым. Он бы на их месте поступил иначе.

В тот вечер, когда проходило общее собрание жильцов общежития, Юрий Кретов работал во вторую смену. Но весь разговор передал ему сам Решетников.

— Слышь. Стиляг сегодня местных разбирали. А участковый и в наш огород камушки забросил, сказал, что меня пьяным больно часто видят. Найдутся, говорит, на вас карательные органы. Мы можем в любой день вас снова запрятать. И, видно, на тебя намекнули: чью, мол, вы одежду носите? Забыли?

Ночью Юрий не спал. Слезы обиды навернулись на его глаза.

…Капустин свалился как снег на голову. Юрий знал, зачем тот пришел. И вот сидит в его комнате с Колесниковым, Решетниковым и пьет водку.

— Ну, полуночник, привет. Иль не узнаешь… Давай выпьем за встречу. Пей, не отказывайся.

На следующий день Юрий не мог работать: кружилась голова и щемило в груди от вчерашней попойки.

Три дня жил Капустин в комнате Юрия будто хозяин. Юрий все эти дни не находил себе места.

— Домик я подсмотрел, братцы, тысчонок на двадцать пять, — начал Капустин.

— Да ну, — удивился Решетников, — пойдем… — На меня не рассчитывайте, — заявил Юрий.

— Вот как заговорил. Так мы еще с тобой встретимся.

На третий день утром Капустин исчез, прихватив с собой из общежития кое-какие вещи.

А спустя несколько дней после этого Юрий подал заявление об увольнении: он знал, что рано или поздно вернется Капустин.

Заявление Юрия подписали и решили: пусть едет — видно, не понравилось здесь.

Брать человека на поруки — это значит, по-настоящему, всем коллективом отвечать за него, отвечать не год и не два, помогая ему от души.

Юрию помогли. Но чем? Тем, что он со временем мог сделать сам. Ведь накормить человека, подарить ему новый костюм легче, чем помочь ему в трудную минуту, когда он оказался лицом к лицу с людьми, тянувшими его снова к преступной жизни.

Но комсомольцы промолчали, будто не в силах были осадить Решетникова.

Их волнует судьба Юрия: где-то он сейчас, что с ним. А ведь на деле они отнеслись к нему равнодушно. Взяв его на поруки, они сделали лишь красивый жест, не подумав серьезно о судьбе человека.