Кто не работает, тот не ест

Г. Рыбаков ВТОРАЯ ОБЯЗАННОСТЬ

Мастер привел на участок листопрокатного цеха трех ребят.

— Вот тут работать будете, у Петра Тимофеевича Рябинина. Скоро он выйдет на работу, учитесь у него.

Рябинин в это время лежал в больнице, смотрел с узкой неудобной койки на стеклянную дверь и рассеянно следил, как за ней время от времени мелькают косынки сестер. Всего четвертый день пролеживал он жесткий больничный матрац, а уж так надоело здесь, так потянуло в цех…

Такое тоскливое настроение появлялось всегда, когда он на какое-то время отрывался от работы. Стоило пробыть в отпуске дней десять-двенадцать, как им овладевало непонятное беспокойство. Бесцельно проводил он день за днем, начинал, например, вязать сеть и, не кончив, бросал, принимаясь за переплет книг. Но ничто не приносило удовлетворения. Только в цехе чувствовал себя спокойно и уверенно этот невысокий человек с серыми от седин реденькими волосами и глубокими, как шрамы, морщинами на обеих щеках. Здесь уже все знакомо, здесь он нужен.

Рябинин неловко повернулся на койке, и тысячи иголок сразу впились в простуженный бок. Ох, не скоро, видать, выйдешь из этой палаты. Болезнь, как время, не перегонишь. И надо же было ему от путевки отказаться! Все торопился быстрей ремонт сделать. Теперь лежи вот…

Вспомнился сын Валерка. И что у него за понятие о труде? Совсем недавно, придя из института, сел он у зеркала, подавил прыщ на носу, потом долго зевал, бездумно уставившись на вазу с цветами.

— Что, тебе делать нечего?

— Представь себе, отец, нечего, — сын, как равному, мотнул ему головой и, сделав скорбное лицо, пропел: — «Куда пойдешь, кому скажешь?»

— Это что? — удивился отец. — Так-таки и заняться нечем?

— Э, — досадливо покривился Валерий, — что вы знаете о нынешней молодежи… Понимаешь, не хватает чего-то в жизни, не хватает. Улавливаешь?

— Это тебе-то не хватает? — Рябинин рассердился и собрался было крепко отчитать сына, но в передней зазвенел звонок. Пришли товарищи по работе. С ними он долго просидел над чертежами нового редуктора резки. На автомате Рябинин работал уже не первый год, дело свое любил и всем новым интересовался. В разгар беседы зашел Валерий, скучающе послушал старших, заставил себя взглянуть на чертеж.

— Извиняюсь, папан, перебью вас маленько. Дай мне ключ от «Москвича», прошвырнусь немного по городу.

Он взял ключ, повернулся, остановился и с деланным безразличием спросил:

— У тебя нет ли рублей двадцать? Понимаешь, сейчас только обнаружил торичеллиеву пустоту в своих финансах.

Петр Тимофеевич хотел спросить, что это еще за «свои финансы», когда он их успел заработать, где, но не спросил, заторопился к товарищам, к чертежам.

Сын вернулся домой поздно. Отец уже спал.

«Чего же это не хватает сыну? — напряженно думал Рябинин. — Дома, вроде, есть все, что душе угодно: и приемник, и книг полно, и, в конце концов, машина есть, в свободное время за город выехать можно… Да ведь, кроме этого, помимо дома немало чего есть. Откуда ж тогда у Валерия такая отрешенность от жизни? Может, наносная, напускная? Напускная — значит, мода. А мода-то часто в привычку переходит… И вообще… Учение за труд не считает… лишь бы с курса на курс перейти. И к жизни так же, видно, относится…»

Рябинин снова неловко повернулся на койке. Сестра, только что вошедшая в палату, взглянула на него и нахмурила брови. Больной перехватил ее взгляд и, отдышавшись, спросил:

— Пришел кто-нибудь?

— Да. Сын ваш.

Рябинин взглянул на свою тумбочку, заставленную пузырьками, салфетками, банками из-под варенья, джема. О чем же он с сыном говорить будет? Мысли кружились на одном месте. «А приятно, что сын наведать пришел. Но далекий он почему-то».

— Зовите, зовите, — заторопился Рябинин.

Сын вошел в палату в небрежно накинутом на плечи штопаном и перештопанном больничном халате, подвинул к койке табуретку, сел, рассеянно оглядывая стены, соседей Рябинина.

— Как дела, папан?

Рябинина передернуло.

— Что это, в конце концов, за «папан»?

Валерий удивленно вскинул брови, приоткрыл рот, оглянулся на людей в палате. Рябинину показалось, что в глазах сына мелькнул даже испуг.

— Ты что? — Валерий помедлил несколько. — Чего тебе это сегодня слово «папан» не понравилось? Я же все время тебя так называл…

— Ладно, — Рябинин устало махнул рукой, — и в три года ты тоже звал меня «папан»?

Он еще больше нахмурился, поскреб небритую щеку кривым пальцем, раздробленным когда-то молотком.

— Ладно, — еще раз сказал он, — только об одном прошу тебя: брось ты эти обезьяньи словечки. Понимаешь, тошно слушать… Тошно и… — он чуть не сказал «страшно». Почему же страшно? Чудилась за этими словами и небрежно-томными ужимками сына такая пустота, что даже дух захватило… И вдруг вспомнилось, как был он недавно на суде. На скамье подсудимых сидели ферты, до того на Валерия похожие… Бросили ученье… Сидели год за годом на родительской шее, а когда отцовских денег показалось мало, пошли на преступление. Рябинин тогда недели две мучился, думал о чем-то, не вполне сознавая, что это за тягость у него на душе.

И вот теперь опять тягостно стало. Он ведь просто-напросто «папан», а Валерий — «чувак», так, кажется, на этом обезьяньем языке…

Рябинин вместе с тягостью почувствовал и обиду. Он столько лет трудился, этими вот руками завод и город на голом месте создавал, а такие лоботрясы ничего еще людям не дали, а ухмыляются ему вслед: «Что это за чухлома идет?» Ух, как обидно!

Больной посмотрел на сына. Правда, Валерий ничего подобного по отношению к отцу не позволил. Но уже называл и его не без иронии «сверхчестным производственником». А к другим отцам как? К таким же, как он, Рябинин?

— Пап… папа, — Валерий не понял молчания отца, однако той самоуверенности, с какой он вошел сюда, у него уже не было. — Спросить я у тебя хочу: ты не с собой случайно ключ от машины взял? Я в доме все обшарил…

— А куда это ты собрался?

— Да так… Прокатиться со знакомыми захотелось.

— Хм, — Рябинин представил, как, беспечно болтая, плюхнутся на сиденья машины молодые повесы. И мысль другая сразу подогнала первую: «Да что это я сегодня такой невозможный к сыну? Что?»

— Да ты что это сегодня такой? — в тон отцовским размышлениям заговорил сын. — Не пойму я. Может быть, кроме воспаления легких, еще что-нибудь привязалось?

Рябинин оглядел Валерия с ног до головы, словно в первый раз его увидел. Сын тоже обеспокоенно проследил за взглядом отца.

— Вот что, — сказал Рябинин, — ключа от машины я тебе не дам. Приду домой из больницы — тогда посмотрим. И вообще мне не нравятся эти твои «прошвыривания» по городу. Понял?

— Понял, — растерянно ответил Валерий.

— И еще кое-что, — Рябинин собрался было наговорить много, но махнул рукой. — Ладно, приду домой, поговорим поплотнее.

Сын в тот раз недолго засиделся у него в палате. Ушел он недовольный, уязвленный, обескураженный, хотя и старался не выдавать себя.

Дни шли медленно, нехотя. Даже приход председателя цехкома и его бодрое заверение, что Рябинин «молодцом выглядит», не ускорил время. Собираются, кажется, награждать старого резчика, а у него такое впечатление, будто награда эта не по адресу, не тому человеку.

Рябинин выздоравливал. Нетерпение его возрастало. Скорей бы в цех. И вместе с нетерпением возрастало беспокойство за судьбу сына, хотя поводов, вроде, прямых не было. Но что-то в их отношениях надо была изменить. Что?

Когда он выходил из больницы и осторожно вдохнул острый декабрьский воздух, когда как бы вновь увидел закуржавившие на морозе деревья, вдруг прямо и просто пришло это вымученное «что». Надо, чтобы он, Петр Тимофеевич Рябинин, был не «папан», а человек, знающий, что к чему в жизни. И еще пришло: есть у него главная обязанность в жизни — работа, но, кроме нее, есть вторая, которую никто никогда с него не снимет — научить сына любить труд, ценить то, что он получает от рабочих людей.

А. Малинин ПРИЗВАНИЕ

Вам Першанину? Прасковью Федоровну? Идите прямо, а затем налево. Улица Станционная, 22…

И правда, вопреки опасениям, нам совсем не пришлось искать один из затерявшихся домиков на окраине Челябинска. Его знают очень многие жители рабочего поселка железнодорожников.

Люди идут сюда за новостями, за советами, за помощью, идут с предложениями, с заявлениями, с жалобами. И каждому надо непременно поговорить с Прасковьей Федоровной, открыть ей душу, высказать все, что волнует, ведь она свой человек, выслушает, поймет, подскажет.

Чем же завоевала простая женщина столь уважительное отношение к себе, кто она, где успела пройти «народные университеты?»

…Шел грозный 1942 год. На станцию Челябинск стали прибывать эшелоны с ранеными бойцами. Они нуждались в лечении, в заботливом уходе. Однажды разнеслась молва, что жизнь нескольких раненых воинов находится в опасности, им требуется переливание крови. И тогда пришла к врачам немолодая уже женщина и заявила:

— Я готова стать донором, лишь бы остались в живых защитники Родины…

Прасковья Федоровна отдала в общей сложности четырнадцать литров своей крови да еще вовлекла в доноры 80 женщин-домохозяек. В те дни она сутками дежурила в комнате для раненых.

— Спасибо, мама! Мы не забудем тебя!

Эти проникновенные слова фронтовиков были для Прасковьи Федоровны самой высшей наградой.

И вот мы беседуем с Прасковьей Федоровной Першаниной.

Позади — шестьдесят лет жизни, содержательной, беспокойной. Прасковья Федоровна доверяет нам «личный архив», дает пояснения. Вот членский билет № 157. Сверху надпись: «Челябинский городской Совет рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов Уральской области». Оказывается, владелица билета избиралась в Совет и работала в нем еще в 1925—1926 годах. Вот служебное удостоверение агента госстраха, мандат председателя местной организации Красного Креста…

Широкой, разнообразной была общественная деятельность Прасковьи Федоровны Першаниной. Деятельность бесплатная, безвозмездная, по велению сердца! Сорок лет уже выдвигается она на различные «неосвобожденные» должности, получает всевозможные поручения общественности. В служении народу видит она смысл жизни, получает моральное удовлетворение.

— Да разве я одна! — говорит Прасковья Федоровна.

В самом деле, в общественниках, трудолюбивых, инициативных, настойчивых, у нас нет недостатка.

Наша собеседница называет фамилии активистов-организаторов. Это Валентина Михайловна Любова, Анна Семеновна Санникова, Ольга Ивановна Добарская, Григорий Капитонович Леканов, Лука Николаевич Новиков…

Всех не перечтешь, людей общественных профессий много.

Дошли слухи до Прасковьи Федоровны, что работница одного из предприятий У. свернула с правильного пути: оставила производство, ведет недостойный образ жизни, оторвала свою дочь от школы. На ноги была поднята вся общественность, никто не остался безучастным к судьбе женщины и ее дочери. Конечно, вмешательство общественности возымело действие: У. устроили на работу, девочка посещает школу. А ведь всякое могло случиться, не отзовись, не узнай общественность…

До всего-то есть дело людям общественных профессий, все-то привлекает их внимание.

— Недавно у нас освободился небольшой домик, так мы его под общественный клуб у райисполкома выхлопотали, — рассказывает П. Ф. Першанина. — Заняты сейчас оборудованием: кто плотничает, кто малярит, кто картины, цветы приобретает. Вот уж радости-то будет, есть где теперь собираться. Женщины просят врача с лекцией выступить, молодежь о первом советском космонавте хочет послушать… Сделаем, обязательно сделаем.

Верим вам, дорогая Прасковья Федоровна, знаем ваш неугомонный характер, добрую, большую душу вашу и желаем вам самых наилучших успехов…

Преобразование Челябинска в крупнейший индустриальный центр страны происходило на глазах и при участии Ольги Александровны Смоловик. Где бы и кем бы она ни работала — в городском комитете партии техническим секретарем или в промысловой артели председателем правления, в райисполкоме или в художественном фонде — никогда не избегала она общественных поручений, никогда не считала, что это ее не касается. Ее руками посажены первые деревья в сквере на площади Революции. По ее предложениям, как депутата районного Совета, открыты дополнительные мастерские бытового обслуживания. Не так-то просто припомнить все, что сделано для избирателей за десятки лет.

Сейчас Ольга Александровна на заслуженном отдыхе, на пенсии. Но попробуйте застать ее дома, сложа руки, за пустым времяпрепровождением! Нет, не сидится без дела. Скажи ей, что встречаются у нас молодые люди, которые не прочь год-другой отдохнуть, оставаясь на иждивении родителей, она только руками разведет. Не понять ей таких. Она может их лишь жалеть. Ведь тот, кто не познал радости общественного труда, сам себя обкрадывает. Она староста и член художественного совета городского хора старых большевиков. А хор этот по задору, по звучанию, по слаженности не уступит молодежным. Заявок на его выступления поступает немало, слушают его с удовольствием и, следовательно, у старосты хлопот больше, чем у других.

— Приятно сознавать, что слово старых большевиков, их богатый житейский опыт, их волнующие, увлекательные рассказы оказывают благотворное воздействие на молодежь, вызывают стремление учиться у них, брать с них пример, — делится своими впечатлениями Ольга Александровна. — И когда это видишь и чувствуешь — усталость не берет, так я вам скажу.

Во дворе коммунального дома по улице имени Кирова, где проживает Ольга Александровна, можно почти каждый день видеть ребят школьного и дошкольного возраста. Они приходят сюда, чтобы поиграть, спеть песню, почитать интересные книжки, послушать рассказы «бывалых людей».

— Это тетя Оля сделала нам площадку! — с гордостью говорят ребята. — Она у нас самая главная…

Когда строилась силами общественности детская площадка, Ольга Александровна была как бы прорабом, а теперь она своего рода директор и воспитатель. Бесплатно, безвозмездно! Смотришь на нее, и не верится, что есть еще у нас отдельные люди, которые шагу не сделают без выгоды лично для себя.

Ольга Александровна вырастила несколько сортов георгинов, намерена поделиться ими с учащимися школы № 26, с соседями, с работниками коммунального хозяйства. Пусть всюду будут цветы: ведь они украшают жизнь!

Цветы украшают жизнь — это верно. Но ее украшают прежде всего такие замечательные труженики-патриоты, люди общественного долга, душевной красоты и благородных качеств, как Ольга Александровна Смоловик…

Депутат. Председатель уличного комитета. Дружинник. Член товарищеского суда. Общественный инспектор… Сколько их, этих общественных профессий! Они — результат народного творчества, приобщения всех слоев населения к управлению общественными делами. Ведь таких людей, как Прасковья Федоровна Першанина и Ольга Александровна Смоловик, у нас миллионы. Общественная деятельность для них — не обязанность, а призвание.

С. Петров СЧАСТЬЕ В ТРУДЕ

В конторе бригады никого не было. Иван Евдокимович Бондаревский задумчиво потрогал тяжелый замок на двери и спустился с крыльца.

— Подожди здесь, — сказал он шоферу и медленно пошел по деревне.

У колодца стояла женщина с ведрами. Бондаревский остановился и спросил:

— Не скажете, где Плотыгин?

— Бригадир-то наш?

— Да.

— А леший его знает, — неохотно ответила женщина. — Может, отсыпается где с похмелья, а может, на озере развлекается.

Иван Евдокимович спустился к озеру. Постоял, щурясь, у самой воды. Вдалеке сидели на берегу полураздетые люди. Среди них он разглядел Плотыгина и направился было туда, но остановился: люди что-то уж слишком громко смеялись…

Потом он увидел, как кто-то поднялся и, покатываясь, пошел к воде.

«Да они пьяные», — догадался Бондаревский, В голове мелькнула мысль: «Под суд бы таких». Вспомнил, как заходил утром на молочнотоварную ферму, и сердце сжалось от боли: ферма разваливается, всюду грязно, коров плохо кормят.

Бондаревский подошел к машине, хлопнул сердито дверцей и отрывисто сказал.

— Поехали.

Машина вынесла их за околицу. Справа блеснуло озеро, потом распахнулись поля с редкими перелесками. Иван Евдокимович хмуро смотрел на знакомый пейзаж, и ему невольно вспомнилось время, когда он впервые увидел эти места.

Незадолго до войны в один из украинских колхозов, где он работал заместителем председателя, приехали гости с Урала. Бондаревский водил их по колхозным полям, показывал хозяйство.

— Что ж, живете вы неплохо, да и места здесь хорошие, — сказал один из гостей, пожилой мужчина. — Но и у нас, на Урале, не хуже. Приезжайте, увидите. А понравится, так, может быть, и останетесь: нам хорошие работники нужны.

Не думал, конечно, Иван Евдокимович, что свяжет когда-нибудь свою жизнь с Уралом. Но съездить можно: почему бы не посмотреть, как люди живут. И принял приглашение, приехал… да и остался.

Хороши места на Урале! Высокие, подернутые сизоватой дымкой горы, чистые, как слеза, озера, густые леса… Но больше всего понравился Октябрьский район: земли здесь много — селись, хозяйствуй.

С тех пор и стал для Ивана Евдокимовича Урал второй родиной.

Но недолго пришлось поработать на новом месте: началась война, Бондаревский ушел на фронт. Скачала воевал рядовым, потом стал старшиной батареи. В самое трудное время, в 1943 году, под Ленинградом, вступил в партию. Потом прорывал железное кольцо врагов, гнал фашистов до самой Германии, штурмовал Большой Хинган, участвуя в разгроме Квантунской армии.

После войны встал вопрос: куда ехать? На Украину или на Урал? Решил вернуться туда, откуда пошел в армию.

Хоть и далеко находился Урал от линии фронта, но хозяйство здесь тоже сильно пострадало от войны. Мужчины ушли в армию, в колхозах оставались старики, женщины да дети. Работали они дни и ночи, но до многого руки не доходили.

Бондаревского избрали председателем колхоза «Красное знамя». До 1956 года он работал в этом, колхозе. Работал, забывая об отдыхе. Зато сумел поднять хозяйство, колхоз стал передовым в районе. Много сделали здесь люди за эти годы.

А после укрупнения колхозов Бондаревского направили работать заместителем председателя в другую сельхозартель.

Однажды в райкоме партии Бондаревский встретил Титова, приехавшего из Каманкуля, и спросил у него:

— Как там дела-то у вас?

— Да неважные, Иван Евдокимович, — ответил тот.

— Что так? — насторожился Бондаревский.

— Плотыгин, бригадир наш, задурил. Пьянствует. Неделями на работе не показывается. Чистый тунеядец. Иначе его теперь и не зовут. Мы его и на партийном собрании разбирали, да с него как с гуся вода. Нужен нам новый бригадир. Хотели вот тебя просить вернуться, да слышали, что в председатели колхоза метишь.

Долго разговаривал Бондаревский с Титовым. Услышанное взволновало Ивана Евдокимовича.

«Как же так? — думал он. — Столько работали, поставили хозяйство на ноги, а тут какой-то пьяница все развалит».

Выбрав время, поехал в Каманкуль. А сейчас возвращался к себе в колхоз. То, что он увидел в Каманкуле, еще больше расстроило. Там, где раньше был хороший колхоз, сейчас никудышная бригада. Бригадир пьет, а дело страдает.

— Вот что, — внезапно встрепенувшись, сказал Бондаревский шоферу, — заворачивай в райком.

Разгоряченный, весь в пыли, вошел он в кабинет секретаря райкома и сразу сказал:

— Прошу отпустить меня работать бригадиром в Каманкуль.

— Что так? — удивился секретарь.

Бондаревский рассказал о своей встрече с Титовым, о поездке в бригаду и добавил:

— Народ хочет, чтобы я вернулся туда.

— Ну что ж, — задумчиво сказал секретарь райкома. — Поезжайте. Может, так лучше будет.

Сборы были недолгими. Приехал Бондаревский в Каманкуль, принял бригаду и сразу понял: работы здесь непочатый край. Дело не только в том, что развалил Плотыгин бригаду. Даже если бы хозяйство было таким, каким в свое время оставил его Бондаревский, то по нынешним временам выглядело бы оно отсталым. И это понятно: время сейчас другое, другие и требования.

В один из первых дней после приезда Бондаревского в Каманкуль в конторе бригады состоялось открытое партийное собрание. Людей собралось много. Сидели не только на стульях, но и на столах, на подоконниках.

— Смотрите, что получается, — сказал Бондаревский. — Бригада не так уж велика, а начальства много: три заведующих фермами, бригадир тракторного отряда, его помощник, четыре учетчика… Я думаю, надо с этим покончить и организовать комплексную бригаду. Вместо многих руководителей будут два — бригадир и его помощник. Больше людей будет занято непосредственно в хозяйстве. И начальство не будет друг на друга надеяться. А за работой и пьянствовать некогда.

Горячий спор разгорелся вокруг предложения Бондаревского. Наконец, колхозники решили: так лучше.

Поздно в тот вечер разошлись по домам. Но еще поздней ушли из конторы коммунисты: засиделись, обсуждая, как лучше наладить работу в бригаде.

А на другой день Бондаревский и секретарь партийного бюро бригады Николай Тихонович Титов еще раз осмотрели хозяйство. Побывали и на молочнотоварной ферме.

Оглядел Бондаревский старое, ветхое здание и сказал:

— Новую ферму строить надо. Трудно здесь будет перезимовать скоту.

— Да, — согласился Титов, — строить надо. Вот только людей у нас мало.

— А домохозяйки, — возразил Бондаревский. — Они ведь тоже помочь могут: займутся подсобными работами.

И он прямо с фермы пошел по домам колхозников.

Женщины вышли на работу. А вот мужчины вышли не все. Не вышел на работу бывший бригадир Плотыгин, не вышел и кое-кто из его старых дружков.

— Ты что же это: решил теперь дома отсиживаться? — спросил Бондаревский Плотыгина, зайдя к нему.

— А что, разве плохо? — заносчиво ответил Плотыгин.

Крупно поговорил с ним новый бригадир.

Вскоре Плотыгина вызвали на заседание бюро. Оно продолжалось долго. С него бывший руководитель бригады ушел злой, красный, обругал одного из своих дружков, предложившего пойти пропустить по маленькой, а на следующий день вышел на работу. Понял, что не позволят ему больше жить за счет других.

Так была одержана первая победа.

Коллектив бригады с каждым днем становился непримиримее к прогульщикам. Ни один случай отлынивания от работы не оставался теперь без обсуждения на партбюро или общем собрании. Все больше увлекало людей трудолюбие нового бригадира. И дела шли с каждым днем лучше.

В 1961 году бригада выполнила план сдачи государству мяса на 170 процентов, молока — на 128 процентов, почти вдвое перевыполнила план продажи хлеба государству.

В селе Каманкуль играли свадьбу. Женился шофер Александр Вордыгин, недавно возвратившийся из армии. Много народу пришло на свадьбу. В числе почетных гостей был и Иван Евдокимович Бондаревский.

В разгар веселья к нему подсел жених.

— А я ведь, Иван Евдокимович, — доверительно сказал он, — когда из армии возвратился, то думал, что долго не задержусь здесь, подамся в город. А вышло не так. Да и то: зачем ехать в город, когда стали мы на трудодень хорошо зарабатывать и отстраиваться?

Слушал его Иван Евдокимович и думал о том, что многое можно здесь сделать, если по-настоящему увлечь людей трудом. Тогда и жизнь становится полнее и увлекательнее.

Д. Алексеев ЖАРКИЕ ПЕЧИ

Красноармейца Павла Гречкина вызвали в штаб полка.

— Срочно выезжайте в Харьков. Явитесь лично к Михаилу Васильевичу, — сказал командир, вручая предписание.

— К Фрунзе? И зачем же меня? — удивленно переспросил боец.

— Значит, понадобился. Без дела Михаил Васильевич людей не тревожит…

От Изюма до Харькова путь недолгий, но Павлу Гречкину хватило времени переворошить в памяти все события своей жизни.

Когда началась гражданская война, ему не было и восемнадцати. Не читал в ту пору Павел ленинских книжек, не знал толком, почему беднота волною хлынула на богатеев, но сердцем чувствовал: надо идти за старшими, с ними прокладывать дороги в новое.

Недавний подпасок оказался лихим конным разведчиком. С конармией Буденного освобождал Ростов, в войсках Блюхера дрался с врангелевцами на Каховском плацдарме, а после почти год гонялся по украинским степям за бандитом Махно. К тому времени в агитаторы вырос, научился по-взрослому толковать о политике. Да и видом своим создавал авторитет непререкаемый. Щеголял в каракулевой кубанке, полученной в награду за отвагу в боях. Часы серебряные имел. И тоже не за деньги их приобрел. На задней крышке часов была гравировка: «Честному бойцу РККА от Петроградского Совета». Но больше всего гордился он орденом Красного Знамени, который ему сам Михаил Васильевич на грудь прикрепил…

Принял Фрунзе Гречкина вместе с четверкой других краснознаменцев фронта.

— Я, товарищи, — сообщил Михаил Васильевич, — назначен главой Чрезвычайной миссии для заключения мирного договора с Турцией. Вы будете сопровождать меня. Поездка предстоит ответственная.

И вот они в Москве. Одеты все одинаково: на головах — буденовки, вместо шинелей — кожанки, брюки заправлены в хромовые сапоги. С делами управились быстро, собрались уже на вокзал ехать, как появился Михаил Васильевич и удивил неожиданной новостью:

— Придется задержаться, товарищи. Владимир Ильич Ленин приглашает нас к себе!

…Не шел, а словно на крыльях летел Павел Гречкин по кремлевской брусчатке к зданию Совнаркома. И выпало же такое счастье — самого Ильича повидать! Робея, переступили краснознаменцы порог ленинского кабинета. Владимир Ильич тотчас же поднялся из-за стола, поздоровался с каждым за руку, предложил садиться.

— Так вот вы какие, — воскликнул Ильич. — Молодцами выглядите. Хорошо! Пусть посмотрят господа капиталисты. Они ведь красноармейцев рисуют с рогами на головах да с ножами в зубах. То-то уж посмеются люди над ними!

И сразу же как рукой сняло с бойцов неловкость и робость. А Владимир Ильич тем временем напомнил, что поездка в капиталистическую страну накладывает большую ответственность, что они и вдали от Советской страны должны держаться с достоинством, должны показать себя людьми культурными…

— Культурными… — повторил Ильич задумчиво и сразу же оживился: — Мало пока у нас таких людей, но придет время — и весь наш народ станет действительно культурным, действительно образованным. И эта пора не за горами!

…Месяц пробыл Павел Гречкин в Турции с Михаилом Васильевичем Фрунзе. Вел себя с достоинством и честью. По приезде обратно ему вышел срок красноармейской службы. Время было нелегкое, и пути жизни по желанию выбирать не приходилось. Много думал Павел над словами Ильича о культуре, об образовании. Учиться тянуло сильно, да не пришлось. Нужно было еще бороться и бороться, чтобы для всех тружеников открылись дороги к знаниям.

Январь 1924 года застал Гречкина в родной заволжской деревушке Красавке. Пришли газеты, окаймленные траурной рамкой. Нет больше Ильича. Не скрывая горьких слез, стоял перед односельчанами ветеран-краснознаменец. А ему слово держать: он был у Ленина, видел вождя, беседовал с ним с глазу на глаз… Шагнул вперед, обернулся к народу и сказал слова, которые прозвучали как клятва:

— Лениным быть нельзя, товарищи. Но ленинцем должен быть каждый!

…Отвоевал Павел Гречкин для себя — батрака безлошадного — землицу, появилась в доме и живность. Жить бы да жить теперь тихо и мирно. Но нет, ушел недавний фронтовик от этого покоя. Партия начинала поход за индустрию, и место бойца было там, на переднем крае.

Гречкин пошел чернорабочим на Мариупольский металлургический завод имени Ильича. Восстанавливал домны, строил новые цехи, а потом стал каменщиком-огнеупорщиком. Поднялся из руин завод, полился потоком металл на стройки пятилетки. Рядом начал расти новый гигант — трубопрокатный. Где тут думать о передышке, попробуй-ка усиди в рабфаке, когда новая стройка задыхается без умелых рук!

…Вот и сорок минуло. Давно уже Павлушку Гречкина величали по-солидному — Павлом Игнатьевичем. Знатен стал краснознаменец, почетные звания ударника, стахановца носил. Но гордился не славой — ведь это он вместе с тысячами других парней не только отвоевал у врагов клинком да винтовкой родную землю, но и преобразил ее, утвердил на ней новую жизнь. Теперь, пожалуй, и ему время садиться за книги, набираться больших знаний, культуры.

Да вновь сорвалось. Грянул черный июнь 41-го. Поползли по золотистой пшенице танки со свастикой. В начале сентября фашисты были уже у Мариуполя. Павел Гречкин оставался на заводе до последнего часа и чудом проскочил на подвернувшейся пожарной машине из окруженного города. На этом транспорте и добрался до самого Сталинграда, пока не догнал эшелоны с эвакуированными станками и оборудованием.

Промозглый уральский октябрь. Отстучали дожди. Закружилась в степи поземка. Лютые ветры рвали брезент палаток, отбирая у старух и ребятишек последнее тепло… Остальной эвакуированный народ боролся с ветрами в открытую, дневал, ночевал на котлованах. И рос, неукротимо рос под Челябинском новый трубный завод. Многое повидал Павел Гречкин за свою жизнь, но такого не видывал еще никогда. Одиночек-героев не было, подвиг творили все строители.

Победу свою народ отпраздновал раньше грома наших пушек под Сталинградом. Дал первый металл, дал первые трубы стране еще осенью сорок второго. Снова шли наши к Ростову, снова дрались на днепровских плацдармах, а бывший конармеец держал все ту же рабочую вахту на далеком Урале. У горячих печей были его рубежи обороны.

Вернулся из Европы сын Александр, предстал перед отцом, позванивая боевыми медалями. И батька навстречу вышел герой героем. На груди рядом с первым боевым второй орден — Трудового Красного Знамени, за ним медали — тоже за труд.

После войны Гречкин мог вернуться на старое, обжитое место, на юг. Отказался — Урал стал родным. Для кого как, а для него и в мирные будни жизнь оставалась боевой, по-настоящему жаркой. Но время есть время. Двадцать пять лет простоял коммунист бессменно на посту у огнедышащих печей. Свое отслужил честно.

Недавно челябинские трубники с почестями проводили своего ветерана на пенсию, коллективный подарок преподнесли — большие, хорошие часы. Они-то, пожалуй, и — «подвели». Правда, за долгие годы старый мастер выработал привычку подниматься ото сна без всяких будильных звонков. Так было и теперь. Просыпался до того, как заводской подарок отбивал свои удары. Потом слушал их, считал и начинал сердиться: «Людям в семь, а мне хоть до двенадцати спи? Нет, не выйдет…» Вскакивал, брился и, надев спецовку, шел… к окну провожать взором идущих в утреннюю смену.

А сил еще вроде не поубавилось, душа и вовсе стареть не хотела. Задумал блеснуть былой удалью — пройти на лодке по Миассу и Тоболу до Иртыша. И прошел бы, напарников себе уже подобрал. Да заводские пришли как-то делегацией:

— Выручай, Игнатьевич, печь надо на капитальный ставить. Без тебя затянем с ремонтом.

— Да я вот, — начал, было, и махнул рукой: — Надо, так надо…

И снова шагал поутру старый мастер в кругу товарищей и учеников, снова по гудку переступал родную проходную.

После первого приглашения новых вызовов ждать не стад. Как начал, так и продолжал ходить в свою, в утреннюю. Дела всегда находились. Если советом помогать было некому, обмозговывал: что бы еще сделать для большей экономии, для убыстрения и улучшения работ. В тот первый свой пенсионный год и довел счет экономии от внедренных рационализаторских предложений до миллиона рублей!

И вот на заводе новое торжество. Снова все собрались во Дворце культуры и снова, как и год назад, чествовать того же старого мастера. За выдающиеся успехи, достигнутые в деле развития черной металлургии, Президиум Верховного Совета СССР своим Указом от 19 июля 1958 года присвоил Павлу Игнатьевичу Гречкину звание Героя Социалистического Труда.

Недавно я побывал на Челябинском трубопрокатном заводе.

— Где бы увидеть товарища Гречкина? — спросил в парткоме. — Дома был, не застал…

— Это верно, не домосед он у нас. И тут, на заводе, в кабинетах долго не задерживается. Где новое, трудное, там и искать его надо.

В те дни самым трудным на заводе считался предпусковой трубосварочный цех № 2. Туда и пошел. Вдоль металлического каркаса будущей печи плывет торопливая лента транспортера. Каменщики ловко принимают огнеупорный кирпич и одним-двумя движениями закрепляют его в кладке. Чуть в стороне стоит пожилой мужчина в кепке.

— Это и есть Павел Игнатьевич Гречкин, — сказали мне. — Мы пригласили его присмотреть за кладкой новых, печей. Это по его предложению каменщики отказались от изоляции легковесным кирпичом сводов печи. А вот и приемщик новой печи идет. Придирчивый, характер отцовский.

— А что, сын его тоже у вас?

— Здесь. Один из лучших сварщиков.

Кончилась смена. Мы вышли с Павлом Игнатьевичем за заводские ворота. Он свернул в подъезд рабочего общежития.

— Извините, Павел Игнатьевич, вам, по-моему, не сюда, — остановил я.

— Сюда. Тут у меня тоже дом. Сынка приемного надо проведать.

— Это кого же?

— Да уж ладно, не хотел подробностей, а придется…

История оказалась интересной. В конце 1959 года Гречкин решил взять из трудовой колонии на поруки молодого паренька Владимира Р., осужденного на длительный срок лишения свободы.

— И чего ты на старости лет хлопот наживать берешься, — отговаривала жена. — Троих своих людьми вырастил, и будет…

— Возьму, — упрямо отвечал Гречкин. — Парень один рос. Почувствует отцовский глаз, может, и за ум возьмется. Вся жизнь у него впереди.

И почувствовал парень отцовский глаз, почувствовал строгость и заботу. Павел Игнатьевич устроил Владимира на свой завод, помог получить хорошую специальность, с надежными товарищами свел.

— А теперь до того исправился, — понизив голос до шепота, сообщил Гречкин, — что дивчина одна в него влюбилась. И он к ней по-серьезному относится. Моего согласия на женитьбу просит. Придется, видно, согласиться…

На том и расстался я со старым рабочим. Наступал вечер. По проспекту гуляли рабочие парни и девушки. Раздавались веселый смех, шутки. Счастливые, думалось о них, сломали нынешние старики все преграды, что мешали когда-то им самим быть счастливыми. На трубном заводе о некоторых из молодых рабочих, считавшихся когда-то непутевыми, сейчас говорят: «На этого положиться теперь можно, не подведет. Прошел закалку в печах Гречкина».

Жаркие это печи!