Кто не работает, тот не ест

И. Родионов ЯВКА С ПОВИННОЙ

На двери висела табличка с надписью: «Начальник следственного отдела лейтенант А. М. Бусыгин», В прихожей стоял паренек. На лице его был виден отпечаток большой озабоченности. Были минуты, когда юноша поворачивался к выходу. Но, подойдя к двери, возвращался обратно. Часы отбивали минуты. Ему казалось, что они выстукивали: «входить», «не входить», И вот…

— Разрешите войти?

— Да, входите.

— Зовут меня Юрий Н. Вот, смотрите, что я вам принес…

И парень выложил на стол следователя семьдесят два ключа, две дрели, пистолет, отмычки…

Следователь взглянул на посетителя. Перед ним стоял юноша с ясными голубыми глазами, пышной русой шевелюрой. На вид ему было 18—19 лет.

— Я больше не могу и не хочу так жить, — глухо выдавил он.

— Присаживайтесь… рассказывайте.

…Было Юрию 17 лет. Когда приехал в Челябинск, пытался поступить в институт. Не прошел по конкурсу. Устроился на работу. Все, казалось, поначалу шло хорошо. Честный труд, честно заработанные деньги. А однажды подвернулся случай — и парень не устоял, совершил мелкую кражу. Преступление прошло безнаказанно. Появились легко нажитые деньги. Затем легко проник в один из магазинов, следы тоже замел удачно. А потом пошло… Работу бросил. Кражи следовали одна за другой.

…Как-то, прогуливаясь по улицам города, Юрий познакомился с девушкой. Она была работником одного из магазинов. Шли дни, месяцы. Дружба росла и крепла. Юрий чувствовал искреннюю привязанность к ней.

— Юрий, пора домой. Уж поздно. Ведь завтра ты идешь в утреннюю смену, — говорила временами О.

— Да, пожалуй, ты права, — отвечал Юрий.

— До свидания.

— До завтра.

Грызла, ох как грызла Юрия иногда совесть. Сколько раз он думал: «Юрий, у кого ты крадешь? Сколько из-за тебя льется слез, слез честных рабочих людей, сколько ты несчастья приносишь хорошим людям?» А где-то в глубине сознания слышался другой голос: «Но ведь никто о тебе и подумать не может, что ты вор…» Я опять все шло своим чередом.

Вечер. Кругом смех, радость, веселье.

— Ой, Юрий, извини. Задержалась. — К нему подходила взволнованная О.

— Знаешь, Юрик, сегодня у нас в магазине такой случай был. У меня даже на весь день настроение испортилось. У какого-то паренька вытащили деньги. Так веришь, плакал. Полгода, говорит, копил на хороший костюм. И вот на тебе: минута — и денег как не бывало. Какие все же подлецы у нас еще есть… А знаешь, что еще, Юрий? Только чур это секрет, — продолжала говорить О., — меня, наверно, направят с делегацией. Куда бы ты подумал?

— Не знаю.

— За границу. Вот это здорово! Да?

Юрий молчал.

В этот вечер особенно мрачно было на душе у него.

— Знаешь что? Идем, я тебя провожу домой, — сказал он.

— Так рано?

— Я плохо себя чувствую.

— Идем. Ты смотри не заболей. В какую смену завтра работаешь?

— В первую.

«Как, как я могу с ней ходить по одной земле, — думал Юрий. — Как я могу входить в сады, парки, кино, театры вместе с этими рабочими пареньками и девушками? О, как мне надоело всем лгать, изворачиваться».

— Эти мысли в последнее время, — говорит Юрий следователю, — не давали мне покоя. Мне казалось, что земля ноги жжет.

— Вот вы совершили множество преступлений и не имели ни одного привода. Имели, так сказать, незапятнанную репутацию, — говорит А. М. Бусыгин. — Могли бросить свое «ремесло», стать на честный путь жизни. И никто бы о прошлом не знал.

— Я думал об этом. Но не смог так поступить.

— Почему?

— Совесть. Совесть мучила. Тогда на каждом шагу мне пришлось бы скрывать от самых близких друзей, товарищей свое прошлое. Как часто я вспоминаю слова Н. Островского: нужно жить так, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое…» Мне, конечно, удалось бы все скрыть. Но это тяжелым грузом, грязным пятном лежало бы на мне всю жизнь. Вот я пришел к вам. Судите меня. Два года я совершал преступления.

Анатолий Матвеевич задумался. Да и было над чем подумать. Не первый год он работает. Но такие «дела» пока не часто встречались.

…В судьбе Юрия приняли горячее участие первый секретарь обкома партии, областной прокурор и другие. Его простили. Сейчас паренек работает слесарем на одном из предприятий Челябинска.

Недавно Юрий встретился с О.

— Прости меня, если можешь, — сказал Юрий. Девушка молчала.

— А ты, Юрий, хорошо поступил. В тебя можно верить, — сказала потом она.

А. Злотникова ПОВОДЫРЬ ДЕЛАЕТ ВЫБОР

На улице лил дождь. Струи его били по крышам и стучали в ставни. Люди, перепрыгивая лужи, прятались под навесами домов. Многие из них с удивлением смотрели на совсем еще маленького, четырнадцатилетнего мальчика, который несколько раз подходил к ветхому дому, смотрел в запотевшее окно и… уходил. Капли дождя падали ему за воротник, ботинки насквозь промокли, становилось холодно, ноги мерзли. А мальчишка не уходил с улицы.

Ему очень хотелось быть сейчас взрослым. Сесть рядом с отцом и как мужчина с мужчиной поговорить о жизни, найти ответ на давно мучивший вопрос: «Когда же придут те дни, когда не надо будет ходить по базару и собирать милостыню? Когда же они будут жить по-настоящему, счастливо?»

…Генка Жабреев снова подошел к дому. Заглянул в щель ставен, потом решительно открыл калитку.

— Где шлялся?! — услышал он пьяный окрик отца.

Во сне вскрикнул младший брат.

Генка ничего не ответил отцу. «Разговора не получится, — понял он. Молча лег, но долго не мог заснуть. — Как изменить все дома, что мне делать дальше?..»

Многолюдная базарная площадь. От прилавка к прилавку, от лотка к лотку ходит мальчик. За руку он держит слепого мужчину.

— Вам не нужен лавровый лист? — осторожно спрашивает он женщину, стоящую в очереди за мясом. — У нас есть еще перец и дрожжи, — голос его срывается, а глаза пугливо бегают по сторонам.

Гена Жабреев уже давно не ходит в школу. Он забыл все ученические правила, забыл любимые книги. На его еще совсем детские мальчишечьи плечи легли заботы о доме. Вечером ему нужно готовить для продажи продукты, а днем их сбывать. Вот и все, что Генка видел дома.

В годы войны отец его, Николай Васильевич, бросил работу, побоялся приложить к делу свои крепкие, здоровые руки. Решил торговать своей слепотой. В магазинах ему все отпускали без очереди. Кто из стоявших за ним людей, простых и жалостливых, мог знать, что эти покупки появятся на базаре? Так и вошла в жизнь Жабреевых традиция: купить подешевле — продать подороже…

А Геннадий с братом целыми днями бегали по улицам. Отцу некогда было воспитывать детей. Дома вечно стояли мешки с перцем и лавровым листом. Возле них всегда сновали чужие пьяные лица.

Так и прошло все Генкино детство.

…В этот вечер в доме, как всегда, было много незнакомых людей. Генка и Коля спали на печке. И вдруг их разбудили пьяные слова отца:

— Убирайся вон! Мне ты не нужна!

Что-то упало и разбилось. «Отец опять бьет мать», — понял Генка.

А утром она ушла.

Дома стало мрачно и неуютно. Вещи разбросаны по комнате, на столе — бутылки и ворох грязной посуды. Отец пил водку и бранился. В эти минуты Генке хотелось убежать вслед за матерью, чтобы никогда не видеть пьяное, опухшее лицо отца.

По решению детской комиссии и дирекции школы № 17 Гену определили в интернат. Здесь, очутившись среди новых друзей, он начал больше заниматься, читать. Сверстники, собравшись в просторной комнате, выпиливали лобзиком замысловатые узоры. Генка с интересом наблюдал за работой, а потом и сам стал после уроков целыми часами выделывать из дерева фигурки.

По воскресениям он радостный прибегал домой и весь день рассказывал о своей жизни, читал брату книги. Отец, ставший мрачным и неразговорчивым в последнее время, слушал сына внимательно, но думал о чем-то своем.

— Хорошо тебе: тебя и кормят, и одевают, а я целыми днями сижу дома, пенсия маленькая, одному даже до общества слепых не дойти. Кольку не допросишься — целый день пропадает на улице.

Отец закрыл лицо огромными ладонями, и мальчикам показалось, что он плачет.

Слова отца мучили Генку, долго не давали заснуть. Он думал о том, что взрослому, родному человеку сейчас трудно, а брату нужно ходить в школу. Но как сделать, чтобы все было хорошо, чтобы отец, наконец, работал, как другие, как все?

Вскоре после этой ночи Генка убежал из интерната.

Он стоял на пороге дома и улыбался, улыбался просто и ласково. Маленький Коля очень обрадовался, увидев старшего брата. В этот вечер они вместе сделали уроки. Затопили печку и приготовили ужин. Дома сразу стало тепло, как с мамой… «Вот и принес пользу», — подумал Генка.

На другой день отец разбудил его рано.

— Одевайся, пойдем!

Сын не заставил себя ждать. Уже через Две минуты он крепко сжимал руку Николая Васильевича. «Сегодня отец пойдет на настоящую работу».

Но пришли они не в общество слепых, о котором подумал Генка, а на базар, знакомый и ненавистный…

Пятнадцатилетнему мальчику очень хотелось облегчить жизнь отца, хотелось, чтобы снова домой вернулась мать, чтобы отец перестал пить.

Но снова началось старое — Николаю Васильевичу нужен был «надежный» поводырь и продавец. И опять перед Генкой мелькали мешки и пьяные люди. И так каждый день многие месяцы. Постепенно он стал привыкать к этой жизни. И только не мог побороть в себе страсти к выпиливанию. В его школьной сумке лежали теперь рамки, полочки и шкатулки. Генка иногда смотрел на эти очень дорогие ему вещи и улыбался. Ведь это сделали его руки. Сумку он прятал…

Однажды Генка увидел в руках отца свою полочку: Пальцы Николая Васильевича проворно бегали по узору. На лице играла хитрая улыбка. «Он хочет отнести ее на базар», — мелькнуло у Генки. Отец, будто разгадав мысли сына, пояснил, все так же хитро улыбаясь:

— За это тоже платят деньги.

С тех пор все Генкины вещи тоже продавались на базаре. Мальчишка по-прежнему выпиливал по вечерам, но теперь любимое дело перестало ему нравиться.

Прошел еще один год. Генку все чаще и чаще тянуло к матери. С ней ему было хорошо.

А Анна Ильинична не знала, что ей делать. «Зарплата маленькая, втроем жить будет трудно… Но, видно, так лучше…»

Вскоре мальчики ушли от отца. Коля снова стал ходить в школу. А Генка с прежним старанием целыми днями выпиливал, изобретая красивые узоры. Ему хотелось сделать что-то большое, может быть, построить корабль. И обязательно резной. А потом отправиться в далекое путешествие или плыть на своем летучем корабле над голубыми облаками.

Но самое большое желание — поскорее вырасти большим и сильным. Работать и кормить мать.

Однажды к слепому «торговцу», держащему «сладкие игрушки» — леденцы на палочках, подошел мальчуган и тихо спросил:

— Дяденька, сколько стоит петушок? У меня есть десять копеек…

Николай Васильевич вздрогнул: «Какой знакомый голос! Совсем, как у Генки… Где он сейчас, сын? Как ему живется?»

Николай Васильевич не слышал уже, как мальчуган снова спросил: «Сколько стоит». Сначала медленно, а потом все быстрее он уходил с базара… Может быть, навсегда…

На улице ярко светило солнце. Генке казалось, что и дома, и улицы, и совсем еще голые деревья озарены необыкновенными лучами. Эти лучи проникали в Генкино сердце. Мальчишка чувствовал себя счастливее всех на земле, потому, что он шел на первое занятие в школу ФЗО, шел к новым товарищам, в новую жизнь.

Е. Котельников ВИКТОР ГОРЕЦКИЙ НАШЕЛ СЕБЯ

Мастеру стоило большого труда не раскричаться на рассеянно слушающего его парня. В который раз приходится говорить об одном и том же:

— Суметь надо — суметь! Десять узлов сварил, и только один годен! Остальные — брак. Ладно, если б исправить можно было. Так ведь нет, ничего не сделаешь! К чему Горецкий руки приложил, считай — пропало!..

Что мог сказать на это Виктор? Почти всю первую половину смены он потратил на разговоры с приятелями из соседнего отделения. Речь вели о самодеятельном оркестре, в котором начали заниматься по вечерам. Собственно, говорил больше Виктор. С одним постоит, с другим… Когда, наконец, взялся за дело, времени оставалось мало. Начал спешить, выдерживая размеры на глазок. И вот…

— Ты ведь уже не ученик, — продолжал вразумлять мастер. — Самостоятельный рабочий! Сварщик!

— Никакой я не сварщик, — разозлился вдруг Виктор. — И не буду им никогда. У меня другие планы.

На другой день в кабинете начальника цеха шел горячий спор. Мастер настаивал, чтобы разгильдяя уволили. Не верил, что Виктор, думающий только о занятиях в клубе, станет хорошим рабочим.

И в самом деле, кто только не помогал молодому рабочему овладеть специальностью, каких только мер к нему ни принимали — и взыскание объявляли, и на собраниях, чуть ли не на каждом, критиковали, и в стенгазете разрисовывали. Виктор никак на это не реагировал. И, вероятно, судьба его была бы решена, если б не просьба отца, кадрового рабочего завода.

— Скоро ему в армию, — говорил он. — Там остепенится. А пока на какой угодно работе, но оставьте.

Отец вспомнил: в детстве Виктор увлекался электричеством. Решили переучить его на дежурного электрика. Имели ввиду и то, что он теперь денежную ставку будет иметь отдельную, не из расчета общего заработка бригады, не будет никому в тягость.

И вот Виктор ремонтирует первый электромотор. Закончил, включил станок — и из мотора повалил густой дым, вырвались языки пламени: сгорела обмотка.

Через несколько дней испортилась электропроводка на мостовом кране. Позвали Виктора. Он долго возился — перерезал, наставлял разные проволочки. Вдруг ни с того, ни с сего кран тронулся с места и с большой скоростью помчался по рельсам над головами работавших. Виктор заметался, тронул какой-то рычаг. Висевший на цепях крюк с грузом резко опустился и с разгона ударился о сверлильный станок. Хорошо еще в эту минуту за станком никто не стоял.

К месту происшествия сбежались рабочие. Сколько презрения прочел Виктор во взгляде механика, который на глазах у всех прогнал его с крана. Стараясь не глядеть на людей, Виктор выбежал из цеха. До позднего вечера бродил он, не находя себе места от стыда. Но утром, придя на работу, рассуждал уже иначе: «Подумаешь, с каждым может случиться…»

Отец целую неделю ремонтировал по вечерам выведенный из строя станок. С Виктором в цехе никто не разговаривал: как будто его здесь и не было. Если возникали неполадки с электрооборудованием, приглашали кого угодно, только не его. Но парень не больно горевал: найдет укромное местечко и сидит разучивает ноты для выступлений с оркестром.

Проходят мимо него люди. Кто сделает вид, будто не замечает его, кто презрительно отвернется. Одна работница не удержалась — шагнула к нему, вырвала тетрадку с нотами и бросила на пол. Медленно, глядя на него в упор, произнесла:

— Тунеядец! Куда начальство смотрит? Позволяет таким на шее у рабочего человека сидеть!

Виктор лишь усмехнулся. Когда женщина отошла, поднял тетрадь и, как ни в чем ни бывало, возвратился к прерванным занятиям.

Как раз в эти дни пришла повестка. Виктора Горецкого призывали в армию. То ли отец с кем надо поговорил или кто другой побеспокоился, но в военкомате знали о его занятиях в оркестре, определили в музыкальный взвод.

Все устраивалось как нельзя лучше. Служба по призванию — чего еще желать! Как не стараться! Однако и здесь парню «не повезло». Пошел как-то в увольнение, купил билет в кино на восемь вечера. К десяти сеанс закончится, и он вернется в часть раньше времени.

Но ведь надо же! Фильм оказался таким интересным, что не удержался, выйдя из зрительного зала, бросился к кассе и приобрел билет на вторую серию!

На вечернюю проверку, разумеется, опоздал. Первое нарушение воинской дисциплины, первый серьезный разговор с командиром. Дождался следующего увольнения в город. И опять! Встретил земляка, с которым в детстве жил на одной улице, тот зазвал к себе в гости. Снова позднее возвращение, да еще в пьяном виде. Пришлось отсидеть на гауптвахте и лишиться права увольнения на целый месяц. Все идут в город, а ему — сидеть в казарме. Не выдержал, покинул часть самовольно, но был задержан патрулем.

Из музыкального взвода отчислили. В новом подразделении повел себя не лучше. Чуть поважнее наряд — ни за что не доверят. Чем серьезнее задание, тем меньше шансов, что поручат ему.

Перелом наступил совсем неожиданно. В один из воскресных дней Виктор слонялся около своей казармы. На глаза попался верстак, на котором рабочие оставили весь свой инструмент. А что если заняться, сделать какую-нибудь штуковину?.. Ага! Старшему лейтенанту Кравченко нужна указка для ведения политзанятий. Пожалуй, надо попробовать, выточить ее.

И выточил да еще какую! Положил тайком в учебный класс, пусть комвзвода удивится.

На другой день, заметив указку, офицер провел по ней рукой.

— Вот это полировка! Кто постарался?

— Рядовой Горецкий, — раздался голос с задних рядов.

— Горецкий? — переспросил старший лейтенант, которому, видимо, трудно было поверить в это.

— Так точно, — подтвердил тот же голос. — Целое воскресенье делал.

Виктора взяло зло: увидели. Подумают — выслуживается. А ведь он просто так, от нечего делать.

Но сердился зря, с этой указки и стал он обретать авторитет.

Через некоторое время Виктора вызвали к командиру. Подойдя к полуоткрытым дверям канцелярии, он задержался, чтобы оправить гимнастерку. В канцелярии громко разговаривали. Прислушался: о нем. И не стал пока входить.

— Указку он смастерил отличную. И ведь никто его не просил.

Голос принадлежал командиру взвода.

— Ну и что из этого? — перебил ротный.

— А то, что напрасно мы считаем Горецкого пропащим парнем. Зря мы ему не доверяем.

Стоять у дверей дальше было неловко.

— Разрешите! — дал знать о себе Виктор.

— Входите, — ответил командир роты. — Слушайте, Горецкий. Командир взвода рекомендует вас назначить старшим группы по переоборудованию ленинской комнаты. Говорят, что вы плотничаете неплохо. Что ж, включайтесь в работу.

— Слушаюсь.

Решение командиров обрадовало Виктора: наконец-то поняли! Уж теперь-то он докажет, что тоже кое на что способен.

Через неделю ленинская комната стала неузнаваемой. Старые столы превратились в новые, стулья — тоже. Обновились рамки у портретов, побелели стены. А еще через несколько дней Виктор с удовольствием читал о своих делах в стенной газете. Не подозревал раньше, до чего приятно, когда хвалят. И вдруг почувствовал: трудно будет, если снова про него станут говорить только плохое.

Угадывая, что происходит с солдатом, командир взвода все больше и больше доверял ему. Во время караула поставил на посту у знамени части. Лейтенант из второго взвода, проходя мимо, даже остановился — глазам своим не поверил:

— Ты ли это, Горецкий?

Виктор только улыбнулся в ответ, а самому вроде бы теплей стало. Вспомнилось, как мать, бывало, чем-нибудь растроганная, говорила: «Словно маслицем по сердцу провели». Так и сейчас.

А еще через некоторое время Виктора назначили помощником начальника караула. Последовали одна за другой благодарности за безупречную службу. На собрании его имя назвали среди лучших.

Нет, он просто не мог теперь возвратиться к старому. Раньше он представления не имел, что такое авторитет. А сейчас его начинали по-настоящему уважать, ценить. Это было дорого.

Человек находил себя…

И снова, как несколько лет назад, в кабинете начальника цеха «разыгралась буря». Шум подняли мастера: до них дошел слух, что вернулся из армии Горецкий и его хотят взять в цех сварщиком.

— Тогда увольняйте нас, — горячились они. — Если этот баловень появится здесь, мы не работники.

— Командир письмо прислал, уверяет, что переменился парень, — объяснял начальник цеха. — И вообще, если не нам, то другим все равно придется с ним дело иметь. Верить в человека надо.

Да разве переубедишь тех, кто знал Виктора. Пришлось воспользоваться властью единоначальника — подписать приказ о приеме Горецкого, не считаясь с возражениями.

Холодно встретили Виктора в цехе старые знакомые. Мастер Познышев коротко объяснил ему первое задание, но дал точно такое же другому рабочему, так как был убежден, что Горецкий загонит всю продукцию в брак.

Понял Виктор, все понял, обидно ему стало за такое недоверие.

Как только мастер удалился, он подошел к напарнику и тоном, не терпящим возражения, сказал:

— Неси детали ко мне. Сам все сделаю.

Рабочий запротестовал, пожаловался мастеру. Пока «в верхах» разбирались, Виктор сделал все, что дал ему мастер на день.

Увидев добротно сваренные узлы, мастер руками развел. Позвал контролера:

— Примешь?

Тот тщательно проверил каждый узел и утвердительно кивнул головой.

До конца смены Виктор выполнил еще два задания. И ни одного узла не забраковали. А ведь более трех лет не держал в руках сварочного аппарата! Как он раньше работал… Только и ждал, поскорее бы смена закончилась, песенки разные в уме сочинял. Никакой ответственности за сварку не чувствовал. И вот… Стоило настроить себя по-другому, сосредоточиться по-настоящему — и дело пошло!

А музыка? Ноты? Виктор по-прежнему с увлечением занимался в кружке художественной самодеятельности: Но теперь никто не мог упрекнуть его в этом.

Через месяц у начальника цеха снова зашел разговор о Горецком. Контрольный мастер, ранее выступавший вместе с другими против приема Виктора в цех, с усмешкой сказал:

— И все-таки… Раз Горецкий попал к нам, прошу заготовить приказ… Если все начнут работать, как он, моя специальность будет ненужной. А пока надо дать парню личное клеймо.

Виктор оправдал и это доверие. Ни одного случая брака за месяц, за два, за полгода.

Теперь и Познышев переменил к Виктору свое отношение.

— Ты у нас второй Иван Бровкин, — сказал он однажды. — Помнишь, кинокартину? А я ведь думал, что так непутевым и останешься. Извини.

Да, армейская служба зря не прошла. Горецкий часто и с благодарностью вспоминает людей, которые впервые поверили в него, помогли встать на ноги.

А. Дмитриев ДРУЗЬЯ МАЛЕНЬКИХ ГРАЖДАН

Говорят, беда одна не приходит. Утонул отец, потом сгорел дом. У матери было пятеро детей, а старшему не исполнилось и пятнадцати. Без отцовского глаза Сашка Шумаков совсем отбился от рук, бросил школу, связался с голубятниками, по ночам где-то пропадал, приходил домой побитым…

Запетляла его дорожка, и кто знает, куда бы она привела, не попадись ему на пути хорошие люди, настоящие друзья.

Оперуполномоченному Советского райотдела милиции Георгию Юрину удалось устроить парнишку на табачную фабрику учеником плотника. Впрочем, эта специальность не очень-то увлекла Сашку. Отработав свои четыре часа, бежал он к голубям.

Нашелся и еще человек, который заметил в подростке иную страсть. Однажды начальник цеха комсомолка Галина Дроздовская, проходя мимо механического отделения, увидела: стоит Сашка в дверях и во все глаза смотрит, как из-под руки универсала вьется синеватая стружка. Вечером пригласила его в свою конторку.

— Хочешь фрезеровщиком стать? Научим, только для этого нужно хорошо дроби знать. Иди нынче в пятый класс вечерней школы.

Сашка сделал все так, как советовала Галина Степановна. Но старое еще привязывало к себе: то вдруг явился в цех с синяком под глазом, то снова занялся кражей голубей, то пытался с группой мальчишек обворовать школу…

И вот решили жизнь Сашки Шумакова обсудить на профсоюзном собрании. К тому времени фрезеровщик Юрий Иванович Смагин побывал у него дома, а Галина Степановна Дроздовская установила связь со школой рабочей молодежи. Собрание было бурным. Такого серьезного разговора Сашке еще не приходилось слышать.

— Я так думаю, — подытожил все выступления старый рабочий, — голубей Шумакову надо продать, а купить фотоаппарат: пусть нам витрины оформляет, Доску почета.

— А школу бросишь — фрезеровщиком тебе не быть. Так в учениках и будешь ходить, — добавил Смагин.

Сашка подчинился мнению собрания: не хотелось ему видеть слез матери. Голубей продал, Галина Степановна помогла купить фотоаппарат, Юрий Иванович, сам большой фотолюбитель, стал обучать Сашку фотоделу. Шумаков каждый вечер стал приходить к своему учителю домой. Надоест карточки печатать — начнет книжки перебирать. Юрий Иванович разрешает: «Авось, какая заинтересует парнишку».

Дроздовская и Смагин твердо решили вывести Сашку в люди. Это будет победой, пожалуй, не меньшей, чем перевыполнение плана.

Проблема трудоустройства подростков, ушедших из-под влияния семьи и школы, — дело не местное, а глубоко государственное. Но не у всех хозяйственников, к сожалению, болит душа за судьбу «уличных» ребятишек. «Пусть возятся другие. У меня не детский сад. Мне надо выполнять программу», так рассуждает иной директор или начальник цеха. Потом они же удивляются: «Откуда у нас берутся хулиганы и тунеядцы?»

Трудоустроить подростка… Этому слову придали кое-где чисто формальный смысл. Привели в отдел кадров, оформили на работу, и совесть чиста. А если пятнадцатилетний паренек оступился, не вышел на работу, ослушался мастера — тот же отдел кадров, не задумываясь, увольняет.

Но трудоустроить юношу — не просто привести на завод, поставить к станку: «Вот, работай». Это значит — устроить прочно его жизнь, оторвать от «улицы», раскрыть перед ним всю романтику труда. Делается это не в один и не в два дня — месяцами, а, может быть, и годами. И нужно поручить это «устройство жизни» подростка, умным, чутким, любящим ребят людям.

Бюро Челябинского горкома партии, например, предписало руководителям предприятий закрепить всех подростков за лучшими рабочими-ветеранами труда, посоветовало бригадам коммунистического труда «усыновлять» несовершеннолетних, воспитывать их в коммунистическом духе.

Правильно! Надо помнить, что 14—15-летний парень или девчушка по существу еще дети, нуждаются в отцовской заботе, к ним и мерку можно прикладывать иную, чем к взрослым.

Никого не приходится убеждать в том, что трудовое воспитание — лучший способ оторвать подростка от «улицы», вывести в люди. Однако проблема трудоустройства подростков далеко не решена.

— Я не имею права принять на работу несовершеннолетнего, — отвечают многие хозяйственные руководители.

Они формально правы. По трудовому законодательству принимать на работу подростков, которым не исполнилось 16 лет, разрешается только в исключительных случаях. В то же время по закону о перестройке школы окончившие восемь классов должны будут идти на производство. А ведь выпускникам-то пятнадцать лет, и это не исключение!

Жизнь требует признать законным участие подростков в посильном производительном труде с четырехчасовым рабочим днем. И, конечно, к этому следует подходить не с потребительских позиций, а с точки зрения трудового воспитания. Надо серьезно поднять ответственность руководителей производства за положение подростка, его обучение, охрану труда, отдых.

Многие хозяйственные руководители стараются иметь поменьше дел с 14—15-летними ребятами еще и потому, что с ними надо много повозиться, прежде чем они получат рабочую специальность. Как ускорить этот процесс? На некоторых предприятиях наметилась определенная линия в трудовом воспитании подростков — шефство старых кадровых рабочих над несовершеннолетними. В последнее время партийные и хозяйственные органы нашли еще один путь: в кратчайший срок дать подросткам специальность. Областное управление профессионально-технического обучения собрало всех «уличных» мальчишек от четырнадцати до шестнадцати лет, у которых образование не выше 4 классов, и создало для них при десяти ремесленных и строительных училищах специальные группы. Здесь подростки в течение двух лет обучаются рабочей специальности, а затем получат направление на производство.

С такой спецгруппой в строительном училище № 27 мы недавно познакомились. Она существует уже полгода, 25 отъявленных сорванцов с «улицы» взял себе опытный мастер, бывалый человек Павел Иванович Кулешенко. Долго думали в училище над программой спецгруппы, над системой обучения. Программу не сократишь: ведь из ребят должны получиться полноценные каменщики. Но заставь-ка 14-летнего парнишку усидеть на одном месте по шесть часов много дней подряд. Решили чередовать: месяц — теория, потом практика. Причем объект сооружают от начала до конца, чтоб ребята наглядно убедились в полезности своего труда. Затем — снова за парты.

Так как у всех ребят низкий общеобразовательный уровень, преподавателям приходится много изобретать, чтобы занятия проходили интересно. Главный принцип — наглядность. Для спецгруппы установили классное руководство, взялся за него сам директор училища Н. В. Нашивочников.

Прошло полгода, но ни один из учеников спецгруппы не сбежал, как предсказывали некоторые скептики. У ребят пробудился неподдельный интерес к своей будущей профессии, к труду.

Не будем устанавливать, какая из форм трудового воспитания подростков лучше — шефство кадровых рабочих, организация смен для подростков на заводах или спецгруппы при ремесленных училищах. Очевидно, надо приветствовать любую из них, так как они подсказаны жизнью и служат одной цели — привлечь всех до единого подростков, ушедших из-под влияния семьи и школы, к посильному производительному труду.

Если каждый хозяйственный и комсомольский руководитель, подобно Дроздовской и Смагину с табачной фабрики, мастеру Кулешенко из 27-го строительного училища со всей сердечностью отнесутся к 14—15-летним подросткам, то скоро не станет у нас «нетрудоустроенных», «отсеявшихся», «переростков», да и сами эти названия — такие серые, холодные, неблагозвучные — перестанут жить.

С. Шацкий ПУТЬ В „ВЫСШЕЕ“ ОБЩЕСТВО

Он подошел ко мне сразу же после лекции.

— Ты веришь, что там деньги выдают без кассира?

— Конечно, верю…

— А я вот — не очень. Что там: люди другие? Попробовали бы у нас!

— И ты бы взял больше, чем полагается?

Сергей замялся, отвел глаза в сторону, со злостью сказал:

— Все бы забрал! Все! — и быстро пошел к стану. Обеденный перерыв заканчивался.

Я знал, что в юные годы Сергей с презрением относился к честному труду, подолгу нигде не работал, не учился, живя на иждивении матери, наконец попал в заключение.

Когда он рассказывал об этом, мне вспомнился один парень. Кто только не убеждал его устроиться на завод. А он отвечал в лучшем случае:

— Что вы! Работу я не люблю.

Или:

— Работа! Ого! Знаем мы это: двое нагрузят, один вези!

Как аукнулось, так и откликнулось: скоро очутился тот паренек на скамье подсудимых.

Так, видимо, и Сергей рассуждал в свое время…

Но сейчас-то откуда у него такое: «Все бы забрал!..» Теперь-то ведь он уже третий год работает в прокатном цехе. Стал хорошим вальцовщиком, занимается в вечерней школе.

…С работы мы идем вместе. Падает первый снег. Задумчивое лицо Сергея кажется удлиненным. Лоб, нос, подбородок выглядят крупнее, чем полагается для человека среднего роста. Но это не уродует, а делает его лицо волевым, непримелькавшимся.

На городской площади наши пути расходятся. Сергей предлагает пройти в сквер. Мы идем по безлюдным аллеям, оставляя следы на тонком снежном покрывале. Сквер маленький, мы уже повернули в обратную сторону, и Сергей, глядя на отпечатки наших ног, продолжает свой рассказ:

— А я шел в потемках, по грязи, не оглядываясь назад. В Хабаровском крае на повалах леса, в Совгавани на земляных работах постигал жизненную науку. Огрубел, покрылся ржавчиной.

Сергей умолк, как бы собираясь с мыслями. Теперь мы идем по круговой аллее, и путь наш от этого заметно удлинился.

— Когда я находился в заключении, впервые, как себя помню, плакал. Плакал над книгой. «Блуждающие звезды» Шолом Алейхема растопили мое арестантское сердце… С того времени я стал много читать. И каждая прочитанная книга увеличивала желание скорее вернуться на свободу. Мне казалось, что я становлюсь другим человеком… Книги научили меня думать. Поздно, правда, в 27 лет…

И книги пробудили во мне поэта. Нет, стихов я не писал, а просто думать стал о себе как бы со стороны. Я сравнивал себя с птенцом, который по своей глупости вывалился из материнского гнезда, а потом попал сразу в клетку. Уже незадолго до освобождения понял, сколько горя принес своей бедной матери.

Когда шел с вокзала домой, думал только о ней. Думал, как быстрее развязать петлю на ее шее, которую когда-то затянул своими проступками. Добрые мысли… Но не сразу вышло так, как я задумал…

Мы подошли к могиле жертвам революции. Верхушка обелиска была покрыта снежной шапкой, блестевшей в лучах заходящего солнца. Сергей начал вслух читать надписи: «Шатров, Тарасов, Иванцов, Стефани…» Потом мы пошли дальше.

— Так вот: не сразу получилось так, как я хотел. Прежде всего, надо было устроиться на работу. Искал чего-то особенного, все мне казалось неподходящим. То работа не нравилась, то не так встретили в отделе кадров. Озлобился. Снова стал выпивать.

Однажды в магазине полез к прилавку без очереди. Был выпивши. Какой-то мужчина с помятым ухом начал меня усовещевать. Уж очень мне не понравилось его ухо. Из магазина мы вышли вместе. Зашли во двор. Я еще тогда удивился его смелости: идет рядом, как будто я его лучший друг. Остановились. Я начал примеряться, с какой руки его лучше ударить. Решил с левой, в ненавистное ухо… И ударил, только не его, а воздух, который оказался в последний момент на том месте, куда я нацелил свой удар.

…Когда небо и земля в моих глазах приняли свое первоначальное положение, я смог лучше рассмотреть этого человека. Он стоял рядом, глядя на меня, лежавшего в пыли, а в глазах его я видел едва заметную незлую улыбку.

— Сам встанешь или помочь?

Странное дело, получив жестокий удар, я не испытывал злости. Встал, отряхнулся, и мы снова пошли рядом, разговаривали вот так же примерно, как сейчас. Георгий, так звали моего нового знакомого, помог мне устроиться на завод. А я потом не раз сожалел: «Эх, Жора, Жора, где ты был раньше? Умный у тебя кулак…»

В прокатный цех меня не хотели брать из-за руки. В детстве смастерил самопал, выстрелил — и остался без двух пальцев на левой руке. Врач, здоровенный дядя, на голову выше меня, уговаривал: «Как вы будете работать у прокатного стана с такой кистью?» Но я не растерялся и крикнул ему: «Возьмите двухпудовую гирю и выжимайте ее правой рукой. И если я не выжму левой столько, сколько вы, нет, в пять раз больше, тогда не давайте мне направления!» В кабинете не оказалось гири, а врач, пошевелив плечами, как будто у него чесалось между лопатками, не стал больше спорить.

Вначале я работал крючечником. Эту несложную работу освоил быстро. Но меня тянуло к клещам, хотелось стать настоящим вальцовщиком, как мои новые товарищи. А мне они казались волшебниками, ловко управляющими упругими огненными ручейками. Они подхватывали на лету этот солнечный поток и переносили его из клети в клеть…

Наступил день, когда я впервые взял в руки стальные клещи и «опетлял» первую штуку. Но вместе с радостью понял и сложность новой работы. «Да, это тебе, Серега, не колоду карт держать в руках», — подумал я. Работать было тяжело. И глядя на то, как легко работают мои товарищи по бригаде, мог только завидовать и злиться на себя. Но шло время, и я постепенно стал чувствовать, что догоняю других. Помогла физическая сила и… коллектив.

Сергей замолчал, потом взглянул на меня в упор. Его живые глаза на этот раз были неподвижны.

— Не улыбайся тому, что я сказал «коллектив». Раньше я не понимал этого слова, считал его даже плохим. А теперь оно для меня — самое красивое слово… Помнишь весеннюю эстафету? Я тогда бежал за цех второй этап?

Да, я хорошо помнил. Сергею достался труднейший этап — второй, 550 метров в гору от «Урала» до школы. Мы неудачно начали. Бежавший со старта Еремин отстал, а Сергей, не помня себя от злости, кричал ему на всю улицу: «Скорей, скорей!» и отчаянно ругался… Потом Сергей побежал сам сначала так резво, что сразу же обогнал нескольких человек, но последние 50 метров не бежал, а шел, едва волоча ноги. За ним уже никого не было, и он плакал. Ему было жаль себя и команду, которую он так подвел…

— Да, я тогда плакал, не замечая своих слез. Ребята мне сочувствовали, и никто не напоминал о моем позоре. Решил было начать тренироваться, но в 32 года это, пожалуй, поздновато…

Навстречу прошла группа молодых людей. Когда смолк их оживленный спор, Сергей продолжал:

— Однажды заболел настройщик, и Федор Похлебаев поставил вместо него меня. Я себя чувствовал на седьмом небе от счастья. Мне доверили следить за профилем, помогать мастеру настраиваться. Хороший человек Федя, понимает не только стан, но и человеческую душу… Этот день мог бы стать лучшим в моей жизни, если бы не Анатолий. Когда мы после бани одевались, он сказал мне: «Что ты улыбаешься, как майский жук? Будь не ты сегодня настройщиком, а Шондя, мы бы дали процентов 105, а не 98».

Хотел я ему сразу же двинуть по зубам, да вовремя сдержался. Прав он был: какой из меня настройщик? Ребята заступились, стали его стыдить, но у меня настроение уже было испорчено. Потом мне еще несколько раз приходилось заменять настройщика, и каждый раз я все более убеждался, как много мне еще нужно учиться, чтобы настраивать стан так, как это получается у Феди!..

Слушая Сергея, я думал о французской кинокартине «Путь в высшее общество». Там это «Высшее» связано с гибелью всего доброго, честного, что имел трудовой человек «из низов». Высший свет держится «у них» на лжи и обмане, состоит из людей, живущих за чужой счет. А у нас «высшее» общество — это содружество людей труда. Примкни к ним — и будешь настоящим человеком.

Смеркалось. Снег повалил еще гуще. Из-за белой пелены не стало видно ни площади, ни краеведческого музея за оградой. Лицо Сергея, обычно чуть желтоватое, порозовело и было мокро от таявшего на нем снега. Он долго молчал, словно позабыв обо мне.

— Я слушал сегодня, что говорил начальник цеха… Рабочие сами пишут наряды, сами берут зарплату без кассира. Разные мысли неслись в голове. Разные — и плохие и хорошие. Злился на свое прошлое, вот и сказал тебе, что забрал бы все деньги. Нет, я бы не взял больше положенного. Мучился бы, может быть, с ума бы сходил, но не взял бы. Не из-за страха. А просто — надо быть не хуже других. Кто любит труд, тому на свободе жить легко. Я теперь знаю, что такое свобода.

Мы вышли из сквера и сразу очутились среди людской толпы. Было непривычно скользко, и прохожие шли осторожно, боясь упасть. Мы простились. Сергей пошел напрямик быстрым широким шагом. Я смотрел ему вслед, он ни разу не поскользнулся.

Потом он скрылся за поворотом.

г. Златоуст