Кукуют кукушки

I

А началось все с белочки-рыжехвостки.

Галинка заканчивала третий класс и в один день стала самой счастливою девчонкой на свете. Это случилось раннею весной, когда старшеклассники принесли из леса крохотного бельчонка и подарили ей с условием, что она их не выдаст.

— Ой, ребята, спасибо! Всю жизнь мечтала о такой белочке! — приговаривала Галинка, прижимая к щеке беззащитное существо.

Домашние не сразу узнали о бельчонке: Галинка спрятала рыжехвостку в старую рукавицу и потихоньку кормила молоком из пипетки. Когда Екатерина Федоровна обнаружила нового домочадца, она не стала настаивать на его выселении, а попросила Андрея Ивановича смастерить для белочки клетку.

Так было положено начало живому уголку, который постепенно превратился в школьный зоопарк.

Белочка росла, резвилась, потешно выпрашивала у Галинки лакомства, а тем временем рядом с ее жилищем появилась клетка горлицы, нежной и грациозной щеголихи.

Ну а дальше все пошло своим чередом. Найдут ли школьники подбитую галку — несут директорской дочке; сорочата выпадут из гнезда — и тех тащат к Галинке; диких утят поймают — тоже к ней.

Когда же стараниями Галинки в доме появилось столько клеток, что людям стало тесно, Андрей Иванович, который незаметно для себя самого увлекся затеей дочери, решил создать нечто похожее на примитивный зоопарк.

И вот во дворе директорского дома появились удобные вольеры. И если в беличьем жилище не переставало вертеться колесо, на котором резвилась неутомимая рыжехвостка, то дикие утки плескались в настоящем пруду, а сова переселилась из тесной клетки в дупло большого пня. Теперь уже не одна Галинка, а целая группа юных натуралистов ухаживала за своими питомцами.

До девятого класса Галинка была увлечена зоопарком. А потом вдруг сделалась безразличной, забросила своих питомцев. Выросла Галинка, и кончились детские увлечения. Забыла о рыжехвостках, забросила и кружок юных натуралистов — другое занимало ее теперь.

Зоопарк, к счастью, не только не захирел, а даже расширился и пополнился. Многие ученики Боровской школы и Андрей Иванович, теперь уже пенсионер, продолжали заботиться о нем.

Как-то воскресным днем в зоопарке появились ребята из Бузинного. В Боровое приплыли на баркасе, без учителя. Привел их сюда Харитон. Не только хотел он увидеть недавно появившегося здесь лосенка, но втайне надеялся встретиться с Андреем Ивановичем.

Стражи зоопарка были непреклонны. Долго объясняли они нежданным посетителям, почему нельзя беспокоить животных и птиц. Убедить же никак не могли: гости резонно доказывали, что если звери и птицы не боятся их, боровчан, то почему они насмерть перепугаются бузиновцев? Похоже было, что переправа бузиновцев через Десну оборачивалась делом напрасным. Это их обижало. И они продолжали настойчиво просить, чтобы им показали хотя бы лося, того самого, о котором они столько слышали. Им отвечали, что лось не такое простое животное, что нельзя показывать его в любое время всяким бузиновцам. Да и к тому же лосенок еще не совсем оправился после тяжелой раны.

Переговоры постепенно переходили в ссору, чем дальше, тем более острую, потому что экскурсанты поняли, что их не впустят. Как раз в это время на улицу вышел Андрей Иванович. Он уже давно прислушивался к шуму под окнами. И, только узнав Харитона, сразу вышел из дома.

Бузиновские ребята вежливые: как один, шапки долой — Андрея Ивановича они хорошо знали.

— Здравствуйте! — хором.

Андрей Иванович ответил на приветствие и, взглянув на Харитона, поинтересовался, с какой целью ребята форсировали Десну.

— Лося бы посмотреть…

— И вообще…

Старый учитель кинул взгляд в сторону настороженно притихших юннатов.

— Думаю, что гостей следует принимать более вежливо. Почему бы и не показать? Лосенок-то ведь не краденый.

Слово учителя — закон. Широко распахнулась калитка. Смущенно улыбаются стражники:

— Входите, водохлебы!

Бузиновцев издавна почему-то так прозвали, они к этому привыкли и не обижались.

— Вот так бы сразу, гречкосеи…

Боровские — давние «гречкосеи», они на это также не в обиде.

— Харитон! — окликнул Андрей Иванович. — Когда посмотришь и нагуляешься, зайди…

Харитон с готовностью кивнул головой. Учитель направился в дом, а экскурсанты — к калитке зоопарка.

Боровские знали, что и в каком порядке показывать. Покажешь главное, а на остальное и смотреть не захотят. Увидят лосенка, а воробьям — никакого внимания. Потому и повели бузиновцев сперва в тот угол, где весело чирикали воробьи. Даже в вольере они оставались резвыми: прыгали возле корытец с водой и пищей, дрались друг с другом. Увидели посетителей — притихли. А ребят развеселила надпись над вольером: «Горобцы[2] — добры молодцы». Весело переговариваясь, гости смеялись, да и боровчане расплывались в улыбках, гордясь удачной выдумкой.

Остроумные надписи красовались на каждом вольере. О синицах написано было, что каждая из них «В бору росла — хомутом трясла». Над клеткой дятлов значилось: «Начальник телеграфа Дятел». К какой клетке ни подходили бузиновские ребята, всюду их встречали неожиданности.

Домашние птицы были представлены так. Вот стайка совсем крохотных курочек, смешных и суетливых. Они бегали за петушком, которого природа тоже не наделила ростом. В другой половине вольера жило семейство красных галаганов: наседки крупные, а петухи — настоящий гвардейский корнет. Надпись гласила: «Куры-мини и куры-макси». Были здесь и полевые курочки, пара рябчиков, целая стайка дроздов и прочей мелкой живности, которой кишмя кишат придеснянские леса. В террариуме, погруженные в спячку, замерли ужи, черепахи, ящерицы.

Возбужденные и раскрасневшиеся, перешли они в следующий отдел. Здесь были собраны обитатели нашего пояса, каждый — в сказочном теремке: мышка-норушка, лягушка-квакушка, зайчик-побегайчик, лисичка-сестричка. Не было, правда, братца волка и медведя — не потому, что юные натуралисты боялись, как бы они не разорили теремок, а из-за невозможности добыть этих зверей в придеснянских краях.

Наконец-то приблизились к главному — к хлеву, где обитал лосенок. На двери красовался плакат: «И такое повелось — в этой хате живет ЛОСЬ».

Хозяева зоопарка с какими-то особенными предосторожностями, с таинственным выражением на лицах медленно приоткрыли дверь. Сперва заглянули в хлев сами, а уж потом, отступив, пригласили гостей.

— Смотрите не сглазьте! — предупредили шутя.

— У нас глаз хороший.

— А кто вас знает…

Разговоры сразу утихли. Бузиновцы рассматривали лесное чудо.

Лосенок уже освоился, вел себя спокойно. Видимо, чувствовал он себя здесь неплохо. В кормушке полно сена и осиновых веток, тут же куски хлеба и кочан капусты. Сразу было видно, что лосенку отдавалось во всем преимущество. Может быть, потому, что его считали больным и хотели, чтобы он скорее поправился. Рана на ноге затянулась черным струпом, уже, наверное, не очень болела, и лосенок хоть и прихрамывал, но ходил по хлеву и даже пытался выскочить на волю. Чтобы этого не случилось, юннаты приладили деревянную загородку.

Припав к загородке, Харитон не сводил глаз с животного. Он видел лосей в кино, на картинках. Как-то раз они забрались в огород Горопахов, но разглядеть их тогда было трудно, а здесь — вот он, живой лосенок! Он был не похож на того рогатого красавца, которого Харитон видел на картинках. Тот — богатырь. Голова большущая, горбоносая, уши длинные прижаты, волнистая борода чуть ли не до колен, на спине массивный горб, а ноги длинные, мощные — с таким лучше в поединок не вступать, не испытывать силу раскинутых в стороны ветвистых крепких рогов.

Да, взрослый лось — это силища!

В боровском живом уголке жил пока что не лось, а лосенок, чем-то схожий с двухгодовалым теленком, но и отличающийся от него. У него такая же, как и у взрослого лося, большая, продолговатая, горбоносая голова, длинные уши и круглые глаза, горб на спине еще мало заметен, но все же горб… Рогов нет, но ноги довольно сильные, копыта острые, под такие лучше не попадать…

— Что вы собираетесь с ним дальше делать? — спросил Харитон, налюбовавшись животным.

— В супе сварим, — отшучивались ребята.

— Нет, серьезно!

— А ты как думаешь?

— Пусть растет. Чтоб рога были…

— Будут. Кормим до отвала, и ветеринар консультирует.

Харитон это молча одобрил. Правильно, нужен и ветеринар и корм хороший! Но тут же забеспокоился:

— А когда подрастет да хлев разломает?

Юннаты ответили не сразу, стали тревожно переговариваться. А гости решительно поддержали Харитона:

— Ясно — раскидает…

— Ого! Что ему хлев, лось — это ж гора.

— Говорят, еще слон такой сильный…

— Ты бы с танком сравнил…

— При чем тут танк?

— Эти боровчане как скажут…

— А бузиновцы как сморозят!..

Незлобивая перепалка вскоре погасла.

Дверь хлева закрылась.

— Пусть отдыхает! Он ведь еще не совсем поправился.

Гости не обиделись — насмотрелись. Стояли посреди двора — что бы такое еще поглядеть? Больше ничего не было — ведь не государственный зоопарк, а школьный живой уголок. Бузиновцы хотя и были довольны увиденным, все же кольнули:

— И это все?

Обиделись хозяева зоопарка:

— Если мало, поезжайте в Киев!

— Или в Москву!..

Упрямые бузиновцы дерзко заявили:

— И поедем!

— Скатертью дорога!

— А к нам больше — только суньтесь!

— Подумаешь, знатоки фауны!

— Вот болтуны!

Боровчане хоть и сердились, но помалкивали — не по собственной воле впустили, Андрей Иванович велел. Бузиновцы втайне завидовали, потому и злились: такая же школа, такое же село, такие же учителя и ученики, а тут — лось, зоопарк, в Бузинном же — только старый Бровко стережет возле школьной сараюшки дрова.

За гостями захлопнулась калитка. С минуту они потоптались возле нее, сожалея, что напрасно поссорились с хорошими ребятами, но делать нечего — направились к баркасу.

Харитон попросил:

— Подождите меня немножко, к дедушке загляну.

Сам не свой от волнения, он только в последнюю минуту решил, что зайдет, а то все колебался: идти или не стоит? Было стыдно, что так невежливо обошелся он с дедушкой, когда тот приезжал в Бузинное.

Бузиновские «мореходы» вернулись к баркасу, на всякий случай привязанному прочной цепью к раките, осмотрели посудину, вычерпали воду, просочившуюся через днище, приладили в уключинах весла, развернули газету с пирогом, стали подкрепляться.

— Колумбасу не оставим. Он там, наверное, чаи гоняет с учителем.

— А если нет? Отощает наш Колумбас…

— Ну, так оставь тот подгорелый кусок. Съест, ничего с ним не сделается…

— А почему бы тебе не взять горелый? Видали такого друга?

Харитон долго не задержался. Минут через десять не спеша подошел к товарищам, остановился на берегу:

— Так что езжайте, хлопцы…

Бузиновские школьники, Харитоновы одноклассники, его товарищи, те, с которыми он не раз ссорился, а то и за грудки хватался, с которыми столько играно, столько шучено, какое-то время оцепенело молчали, глядя на Харитона. Шутит он или всерьез говорит? Пошутить-то он мастер…

Харитона пробрала непонятная дрожь, печально стиснуло сердце. Пока не были сказаны эти слова — «езжайте, хлопцы», — не подумал он, что в его жизни наступает такая большая нежданная перемена. Семь лет пробегал в Бузиновскую школу, ссорился и дружил с этими ребятами, сидел рядом с Яриськой, и все это должно было остаться в прошлом. Больше не побегает он вместе со всеми возле школы во время перемены, не услышит голосов друзей, не увидит Яриськи…

На глаза навернулись слезы. Харитон испугался — вдруг сейчас расплачется при всех.

Ребята поняли, что их товарищ не шутит.

Но все же кто-то из них хмуро спросил:

— Ты правда, Колумб, остаешься?

Харитон не спешил подтвердить сказанное. Еще есть время. Еще можно прыгнуть в баркас, взяться за весло, взмахнуть им в полную силу, засмеяться, сказать ребятам, что он пошутил, переплыть Десну, завтра пойти в школу, встретить Яриську, услышать от нее ласковое слово, убедиться, что это она подшутила над ним… Но сразу вспомнил, что ни Яриська, ни ее мать не шутили: он им чужой. Если и есть кто-то у него, так это дедушка Андрей Иванович.

— Остаюсь… — вздохнув, произнес он.

Ребята выпрыгнули из баркаса, окружили друга:

— Колумб, ты насовсем?

— Харитон, как же так?

— Ты нас не забывай…

У Харитона из глаз бежали слезы, а он их не замечал. Сразу посерьезнели его одноклассники.

— Ну ладно, Харитон… Видно, иначе нельзя…

— Андрей Иванович хороший. Каждому бы такого деда!..

— Будь счастлив!

— Не забывай!..

По-взрослому жали ему руку, а он заглядывал каждому в глаза, что-то обещал, о чем-то просил, сам толком не понимая, чего ему хочется.

Вскоре баркас отчалил, зашумела вода на быстрине, разлетелись от весел брызги.

Харитон стоял на берегу и смотрел им вслед. На душе было пусто. Как у того, кто навсегда утратил что-то дорогое, не получив взамен пока ничего — ни хорошего, ни плохого…

Перед Харитоном открывалась новая, не прочитанная еще страница жизни. Книга прожитого, минувшего с каждым взмахом весел, с каждым метром, пройденным баркасом, медленно закрывалась.

Баркас повернул за песчаный выступ, туда, где виднелся зеленый куст тальника, затем исчез из виду. Харитон вздохнул, тщательно вытер слезы и медленно поплелся к своему новому дому.

II

Когда Андрей Иванович, услышав на улице шум, выглянул в окно и узнал среди бузиновских школьников Харитона, он сразу понял, что произошло именно то, чего он так терпеливо ждал.

Подавленным вернулся тогда из Бузинного старый учитель. Тяжело ему было примириться с мыслью, что хата, в которой жила Галина, навсегда опустела. Еще тяжелее сделалось, когда он увидал Харитона, осунувшегося, отчужденного, в том состоянии, о котором говорят: «Человек не в себе». А когда внук отказался перейти к нему, совсем опечалился. Андрей Иванович, человек умный и наблюдательный, не мог не понять причины отказа — все это подстроила лесничиха, чтобы привлечь к себе сердце сироты. У старого учителя сложилось определенное мнение об Антонине. Он редко ошибался, но одного лишь не мог понять: с какой целью взяла на себя роль воспитательницы эта женщина, сама недостаточно воспитанная.

Позже, на обратном пути, немного успокоившись на досуге, Андрей Иванович понял, что Харитон все равно не приживется в семье лесника. Рано или поздно раскусит благодетельницу лесничиху. Он уже не ребенок, в нем формируется юноша. Что будет именно так, Андрей Иванович не сомневался и даже немного успокоился, посчитав, что подобная «школа» полезна будет Харитону, научит разбираться в людях. Одного, правда, не предвидел учитель — что Харитон так быстро разберется во всем.

Как оказалось, внук приехал не к деду, а в уголок живой природы. Человек тактичный, Андрей Иванович не стал торопить события, надоедать Харитону, тянуть его в дом насильно. Заботливый дедушка и гостеприимный хозяин, он пригласил Харитона в дом так, будто и предлагал и не предлагал ему это: поступай, мол, как тебе подскажет сердце.

Ни на минуту не отошел он от окна. Затаив дыхание, тревожно прислушивался к детским голосам, угадывал, что там идет веселая перепалка, слышал, как гости смеялись, старался различить в общем гаме голос Харитона.

Андрею Ивановичу очень хотелось, чтобы внук жил у него. Причин этому было немало. Прежде всего — долг перед погибшей дочерью. Кому, как не ему, воспитывать ребенка Галины? Хотелось вырастить из этого хлопца настоящего человека. Ну, а потом — и это, пожалуй, самое главное — мечтал одинокий учитель иметь возле себя родную живую душу.

Всю жизнь он был в гуще людей. В детстве — большая семья рыбака Громового; в юности — комсомол и студенческая среда; позднее, перед войной, — ученики, учителя, односельчане; в войну — партизанская боевая семья; после войны — снова в самом водовороте народной жизни. И все время рядом с ним шла верная подруга Екатерина Федоровна, сын Вадик, а затем и Галинка. Казалось, так будет всегда. Первым, словно яблоко от ветки, оторвался сын. Окончил институт, направили парня на работу. И теперь разве что иногда прочитает в газете либо по радио услышит старик сыновье имя да иной раз получит письмо. Неожиданно покинула семью Галина, тяжкой болью отозвалось это в сердцах родных. Ну, а потом скончалась Екатерина Федоровна…

Единственным утешением его стариковской жизни, полной раздумий, воспоминаний и болезней, остались односельчане, те, кого он воспитал за многие годы учительства, да еще великая вера, что эти люди никогда уже не будут знать ни нужды, ни страшных бедствий войны…

С нетерпением ждал Андрей Иванович конца экскурсии. Зайдет Харитон или пройдет мимо?

Он вошел в дом без стука. Харитон знал, что к учителю без стука входить нельзя, но решил, что раз Андрей Иванович ему доводится дедушкой, то можно входить как к своему человеку. И Харитон не ошибся — этим он очень обрадовал Андрея Ивановича, который именно так и понял поведение внука.

Какое-то время дед и внук разглядывали друг друга, будто виделись впервые, будто один старался прочесть мысли другого. И каждый заметил в другом что-то новое, ранее неизвестное, даже не подозреваемое.

Андрей Иванович внимательно вгляделся в мальчика, несмело остановившегося у порога и теребившего в руках кепку. Это был Харитон и не Харитон. Тот, прежний, был подростком, круглолицым, не похожим ни на отца, ни на мать, крутоплечим, плотным, с независимым и по-детски беззаботным взглядом. Этот, теперешний, уже выходил из подросткового возраста, стал стройнее, удлинившееся лицо заметно похудело и сделалось в чем-то неуловимо похожим на лицо Галины; скорее всего глазами, ясными, задумчивыми, походил Харитон на мать. Но не только Галину напоминал Харитон. Он был похож на кого-то другого, так хорошо знакомого Андрею Ивановичу. Какое-то время учитель мучительно напрягал память: на кого же ты так похож, мальчик? И наконец понял: на деда своего Харитона Булатова.

Харитон заметил, как дед постарел, как годы и многолетний труд согнули его плечи. Помнил он Андрея Ивановича с тех пор, как и самого себя. Дедушка когда-то казался ему богатырем, высоким, очень красивым и, насколько он помнил, белоголовым. Еще с войны Андрей Иванович сделался сед как лунь, хотя годами был не стар.

Пока дед и внук изучали друг друга, оба поняли, как необходимы один другому. И хотя не было произнесено ни единого слова, они уже знали, что эта встреча для них обоих не случайна.

Оторвав взгляд от дедушки, Харитон быстро оглядел комнату. Это была давно знакомая гостиная. Всякий раз, когда они с мамой заходили к родным, их встречали именно здесь. Тогда еще была жива бабушка Катя. Теперь ее нет, но в комнате все оставалось так же, как и при ней: посредине стол, стулья, над столом — простенькая люстра, в простенке между окнами, выходившими на улицу, — старенький диван, а вдоль стен — шкафы с книгами. Только на стене рядом с портретами Галины и дяди Вадима появился портрет бабушки Кати.

В дедушкином доме не было ничего лишнего. Больше всего в нем было книг. Андрей Иванович, как и бабушка Катя, считал, что человек может обойтись без чего угодно, но не без книг.

Хотя Харитон за свою жизнь прочитал их не так уж много, мечтал он о том, что когда-нибудь прочитает все книги, которые существуют на свете. «А может быть, и настало то время, когда надо начинать их читать?» — подумал Харитон, и в его груди тепло и тревожно шевельнулось.

— Раздевайся, Харитон, — услышал он дедушкины слова.

«Раздевайся? Так сразу остаться у дедушки и больше не показаться в Бузинном? А как же Яриська?»

Вспомнив Яриську, он сразу же согласился с тем, что ему следует остаться тут насовсем, ведь именно с надеждой на это он и приплыл из Борового.

— Надо ребятам сказать… ждут они.

— Тогда выйди и попрощайся.

Харитон взялся за ручку двери, но вдруг заколебался:

— А как же школа?.. Уроки?.. В восьмой надо переходить… — Он вопросительно посмотрел на дедушку.

Тот ответил:

— Это я сам улажу.

Какое-то время Харитон вникал в суть сказанного и понял по-своему: не гибель мамы, а коварство лесничихи и ее дочки заставляют его переселиться.

— Ага, я так им и скажу…

— Не задерживайся только, будем обедать.

Харитон вернулся скоро. Он шел к дому взволнованный, а переступил порог — и вмиг забыл обо всем. Теперь он будет здесь жить, это его дом.

Он быстро разделся и, пройдя через комнату, заглянул в дедушкин кабинет. Андрей Иванович что-то убирал со стола, книжки раскладывал на подоконнике, бумаги переносил в шкаф.

— Харитон, здесь будет твое рабочее место…

Мальчуган стоял на пороге кабинета, небольшой уютной комнатки, полной книг, рассматривал фотографии на стенах. В углу прилепилась узенькая, но удобная тахта, на которой, он знал, любил отдыхать дедушка. Ему стало и радостно, что так сразу, нежданно, он сделался хозяином этой комнаты, и жаль было дедушку — где же тот будет писать и отдыхать?

— Да я где-нибудь… — произнес он, краснея. — Вам самим надо…

Андрей Иванович махнул рукой:

— Я свое, Харитончик, отработал!

И сказано это было так искренне, что Харитон почувствовал, сколько горечи и тоски по невозвратному таилось в словах деда. Он не знал, чем и как утешить дедушку, поэтому только вздохнул. Но и осваивать кабинет не торопился — раньше-то ведь обходился без кабинетов.

— А здесь будешь спать…

Андрей Иванович вышел в другую комнату, взглядом приглашая туда парнишку.

— Это мамина… — приглушенно сказал дедушка.

Ноги стали как ватные. Харитон направился к двери.

— Все как было.

Со стены улыбалась юная мама. Отовсюду она смотрела на сына. Смотрела ласково, по-матерински, хотя на некоторых фотографиях сама была чуть-чуть старше Харитона. На большинстве же совсем маленькая, октябренок, в пионерском галстуке. И везде улыбалась — ведь она была тогда очень счастлива.

Сердце у Харитона заныло — так живо представил он маму. Но удержался — не заплакал, не раскис, ни о чем не спросил у дедушки. Переходил от фотографии к фотографии, всматривался в глаза мамы, осторожно прикасался к ее вещам, столику, металлической кровати, застеленной серым солдатским одеялом, к наволочке, украшенной пестрою вышивкой.

— Мама вышивала…

Андрею Ивановичу хотелось рассказать, как в тот последний раз, когда заезжала, спеша навстречу своей гибели, она вошла в эту комнатку, растроганно прижала руки к груди, воскликнула: «А здесь все как было! — припала лицом к подушке, обняла ее, засмеялась сквозь слезы. — «Теперь я снова буду здесь жить», — сказала и сияющая пошла к двери. Но он решил не говорить об этом, чтобы не растравлять Харитонову рану.

Пришла Мария, соседка, одна из многих любимых учениц Андрея Ивановича, но единственная на всю жизнь оставшаяся по-детски благодарной учителю.

Хотя Мария и сама имела семью, и работы в колхозе было немало, всегда как-то успевала забежать к Андрею Ивановичу, похлопотать по дому. Андрей Иванович относился к ней как к дочери, а она чувствовала себя у него в доме настоящей хозяйкой.

Прикрыла за собой дверь, тихонько поздоровалась:

— Здравствуй, Харитончик!

Харитон вежливо ответил на приветствие, и, хотя он и не знал Марию, она ему сразу понравилась.

— Ну, Марийка, ты будто издали чуяла — есть такая наука телепатия, она эти явления изучает, — что пополнение у нас в семье, пришла вовремя. Давай-ка поскорее накормим нашего Харитона. Он, должно быть, проголодался.

Мария радостно всплеснула руками:

— Так, значит, внучек насовсем к деду? Вот хорошо-то! Молодец, Харитончик, теперь не будет скучать дедушка!

Сразу же бросилась к печи, заглянула в холодильник. Словно по мановению волшебной палочки, на столе появилась еда, а Харитон прилип взглядом к телевизору, на который вначале не обратил внимания, потому что он был накрыт светло-кремовой салфеткой.

— Работает? — бросил он вопрошающий взгляд на деда.

Андрей Иванович понимающе усмехнулся, повернул рычажок. Спустя минуту раздался голос диктора, вспыхнул экран и появилось изображение.

Харитон не слышал, что его приглашают к столу. Он чувствовал себя спокойным и даже счастливым.

III

Если у взрослых крутые жизненные повороты нередки, то дети не так часто познаю́т их. Взять, к примеру, учеников Бузиновской школы. Все они с малых, лет живут по установленному, будто заведенные часы, распорядку, зная сегодня, что будет и завтра и послезавтра. Сначала беззаботное детство — мама за руку водит, предупреждает, остерегает, а дальше — школа. Теперь у какого-нибудь Харитона или Яриськи больше свободы: сами отправляются в школу, самостоятельно возвращаются. Маме хлопот, правда, прибавилось — нужно следить, чтобы уроки выучил, не опоздал в школу, не гонял собак по селу…

Со взрослым жизнь вытворяла всякое, оборачивалась к нему разными сторонами. Обычно после окончания школы парни и девушки уходили в большой мир. Хочешь — не хочешь, а приходилось родителям расставаться с детьми. Поступали дети в техникумы, институты или уезжали куда-нибудь работать. Одни оседали в Киеве, Чернигове, другие оказывались аж где-то за Уралом. По-разному складывались человеческие судьбы, но это никого не удивляло — взрослый человек не застрахован от крутых поворотов судьбы.

Со школьниками судьба шутила редко, а уж если шутила, то жестоко. Именно так немилосердно она обошлась с Харитоном. В Бузинном долгое время только и говорили о Харитоне. Переживали несчастье с Галиной, жалели ее осиротевшего сына. Всех беспокоило, что прибился он к лесниковой семье. Лесника Евмена все-таки уважали, хоть и считали бесхарактерным человеком, которого крепко держит под каблуком жена, а лесничиху не любили открыто. А почему, спрашивается? Ничего плохого она никому не сделала, жила себе в лесу, ни с кем не враждовала, работала не меньше, если не больше других, но все равно тетку Тоньку считали бабой себе на уме, хитрой, такой, от которой лучше держаться подальше.

— Лесничиха уже что-то надумала, — говорили на вечерних посиделках.

— Что верно, то верно, лесничиха ничего без корысти не сделает…

Удивительно, как это сельские жители умеют разгадать намерения друг друга, хоть каждый свои помыслы и прячет за десятью замками.

Когда Харитон поселился у деда, в Бузинном обрадовались многие.

— К Андрею Ивановичу переселился мальчонка!

— Да ну? Сам дед пригласил или как?

— Так ведь он и раньше хотел забрать хлопца, да тот, вишь, уперся. А теперь сам сбежал от лесничихи.

— Ну и слава богу!

— Да уж куда лучше!

— Человеком вырастет парень, дед на путь наставит.

— Это уж точно…

В Бузинном успокоились. Поняли люди, что дело с Галининым ребенком обернулось разумно и справедливо. Уж если не миновало мальчишку несчастье, то хорошо, что попал он в надежные руки.

В Боровом тоже обрадовались Харитону. Здесь помнили Галину, любили ее, сочувствовали Андрею Ивановичу, когда она неожиданно переметнулась в Бузинное. Никто не знал причины ее непостижимого поступка и обвиняли во всем шалопутного моряка Колумбаса. Когда же узнали о гибели Галины, то хоть и жалели ее, но почему-то считали, что так непутево и должно было все закончиться, как непутево началось. Больше жалели Харитона, чем его мать, которая словно нарочно искала погибели, и, когда узнали, что Андрей Иванович взял на воспитание внука, все как один сказали:

— Теперь из парня толк выйдет!

О том, что Харитон семиклассник, а Андрею Ивановичу за семьдесят, как-то никто не думал. Видно, считали учителя вечным, бессмертным.

Андрей Иванович взялся за воспитание внука с такой энергией, будто не доживал свой век, а только начинал его. Все мастерство и опыт педагога, все то, чего когда-то хватало на целые классы, на сотни детей, теперь отдавалось одному Харитону. Парнишка постоянно чувствовал эту необычную, ненавязчивую, любовную заботу.

Прежде Харитон никогда не утруждал себя соблюдением каких бы то ни было правил, жил, как хотелось: бежал и школу, после занятий спешил, если была охота, домой, а нет — так и мимо дома. Домашние задания иногда выполнял, а чаще всего забывал: и без них находилось много дел поважнее.

Андрей Иванович не составлял для него распорядка дня. Но как-то само собой получилось, что Харитону не хотелось бежать куда глаза глядят, искать мальчишеских приключений. После занятий тянуло домой, к деду. И не потому, что его плохо встретили в Боровской школе, что у него не появилось здесь друзей. Как только Андрей Иванович отвел Харитона в класс, все — и учителя и ученики — проявили к новенькому дружеское внимание. Любовь к старому учителю перешла на его осиротевшего внука.

Харитон с первого дня показал себя учеником не последним. Старательная подготовка к урокам вместе с Яриськой не пропала даром. Парнишка постепенно привыкал к новой школе и к своим одноклассникам. Все чаще он поднимал руку, а когда вызывали, отвечал не спеша, подумав. Первым руки не тянул, а выступал с дополнением лишь тогда, когда уже никто не поднимал руки. Это сразу оценили — увидели, что в классе появился способный ученик, не выскочка, но стали дразнить и осуждать за старательность.

После школы Харитон сразу бежал домой, знал, что дед ждет его.

Андрей Иванович действительно ждал Харитона. С приходом в дом внука к старому учителю словно вернулась молодость, иногда ему казалось, что жизнь начинается сначала. Он пристально наблюдал за внуком, старался проникнуть в его душу, понять, каков он, юный Колумбас. Чувствовал, что паренек не пустопорожний. Замечал, что внук тянется к нему сердцем, ловит каждое слово, каждый взгляд и оценивает все по-своему.

Хотя Андрей Иванович и видел, как бежит-спешит домой запыхавшийся Харитон, однако делал вид, что появление его неожиданно.

— А, Харитон! Раньше отпустили сегодня?

— Как всегда, дедушка! — радостно отзывался внук.

— Смотри-ка, наверно, мои часы закапризничали…

— И часы идут правильно!

Дед пожимал плечами, делал виноватый вид:

— Вот наваждение какое! Зачитался, старый, не заметил, как и время прошло, а обед не готов.

Андрей Иванович искусно играет роль забывчивого старика. Все для обеда уже подготовлено. Сам бы мог и сварить его, да нарочно поджидает появления Харитона. И приятно ему бывает слышать:

— Сейчас сварим!

— Вот и прекрасно! Если ты не устал, принеси ведерко воды, а я суп на огонь поставлю.

Харитон надевал домашний костюм, старые ботинки, хватал ведро и бежал к колодцу. Он был счастлив помочь деду. Бывало, что обед им готовила тетка Мария, но чаще этим занимался сам Андрей Иванович. Делать это было не трудно: в доме плита и баллон с газом, продуктов хватало, а стряпать Андрей Иванович умел, как и всякий партизан, не хуже любого повара.

Когда Харитон входил в дом с полным ведром, суп уже кипел на плите.

— Такая мне подмога на старости лет нежданно-негаданно, вот спасибо! — хвалил внука дед. — Дольем водичкою суп, скоро сварится. Не очень проголодался?

— Так ведь недавно завтракали!

— Ну, тогда погоди, пусть аппетит разыграется. Я тебя сегодня такой партизанской ухой угощу!

Харитон млел от радости. Андрей Иванович разговаривает с ним, как с равным. А сколько он знает важного и интересного, такого, что неизвестно не только бузиновским его одноклассникам, но и ученикам Боровской средней школы! Ведь они, что ни говори, чужие Андрею Ивановичу, а Харитон свой, внук. Тех Андрей Иванович только учил и воспитывал, а с ним, с Харитоном, живет душа в душу.

— Дедушка, вы мне сегодня про партизан расскажете?

— Да как же! Вот переделаем дела, дождемся вечера, растопим печку, сядем возле огня и отправимся с тобой в прошлое. Прошлое — оно поучительно, о нем молодым людям знать надо.

Харитон даже рот раскрыл, ждет, что дедушка начнет рассказывать какую-нибудь занятную историю, а дед вдруг круто меняет разговор:

— Так что там ты должен сделать на завтра? Пока уха сварится, может, заглянем в твои тетради?

Что ж, можно и заглянуть. Харитон не зря сидел на уроках, а на завтра как будто ничего такого и не задали, велели только повторить пройденное.

— Если что-нибудь непонятно, не скрывай от деда. Я, правда, уже постарел, забыл многое, но, думаю, вместе разберемся…

Дедушкины глаза смеются. Харитон тоже улыбается, понимающе смотрит на деда: ну и шутник, так уж и позабыл сразу то, чему учил всю жизнь!

— Да уж как-нибудь, может, и разберемся, — в тон деду отвечает Харитон.

Раскрывает свои книжки, начинает читать вслух; прочитав, объясняет, как он это понял, затем интересуется:

— Если так буду отвечать, учитель не рассердится?

— Думаю, что нет.

Тем временем суп начинает кипеть, чайник свистит, по кухне плывет такой аромат, что Харитон глотает слюну и откладывает в сторону книги.

— Пахнет так вкусно, что все науки из головы вышибает, — говорит он и смотрит на деда: как тот реагирует?

Андрею Ивановичу нравится, как Харитон шутит.

— Это так! Если дело человеку поесть мешает, то лучше его отложить в долгий ящик.

Они понимающе переглядываются. Оба довольны, даже счастливы.

В тарелки наливает дед, на стол подает внук. Обоим работа есть, и оба довольны.

Партизанскую уху дед Андрей готовит мастерски: соли кладет в меру, картошка чуть-чуть дошла и вкус имеет особый, а рыба так аппетитно пахнет! От такого блюда за уши не оттащишь. Харитон ест степенно, подражая деду: не спеша отламывает кусочек хлеба, терпеливо помешивает дымящуюся в тарелке уху, чтоб скорее остыла. Зачерпнет пол-ложки, подует, а уж потом отправляет в рот.

Харитон заметил, что дедушка не любит разговоров за обедом. Едят молча. Не то что у Горопахов. У них за столом настоящий базар: тетка Тонька покрикивает на дядьку, дядька Евмен замахивается ложкой на Митька, чтоб не болтал под столом ногами и ложкою в миске не возил, а Яриська громко жалуется матери, что братишка толкается. Вспомнив все это, Харитон вздохнул.

Андрей Иванович, заметив перемену в настроении внука, встревожился:

— Не нравится партизанская уха?

Харитон отогнал мысли о Яриське, покраснел, будто провинившийся:

— Нет, почему же…

Старался не думать о Горопахах. Но мысли о них все равно лезли в голову. И он даже сердился на себя: нужны они ему! Ведь Яриську рано или поздно выдадут за какого-нибудь «принца», Харитон им, вишь, не по нраву…

После обеда речь снова зашла об учебе. Андрей Иванович посочувствовал внуку: трудно набираться знаний. Если б это было не так интересно, мало кто выдержал бы такую тяжесть. А если вдуматься — до чего ж все интересно! Да! И дед начал по-своему пересказывать то, о чем Харитон уже читал в учебнике, да так увлекательно, что парнишка как-то иначе увидел предмет, который прежде вызывал недовольство и скуку; а главное — становилось понятным: вот для чего люди изучают математику, вот для чего она нужна!

Не заметил Харитон, как пролетел час, другой, и вдруг сообразил, что к завтрашнему дню ему и учить-то нечего, все повторено незаметно, в живой, занимательной беседе, в которой и он не молчал, а показал дедушке: он разбирается в том, что написано в учебниках. Закончив беседу, отправились на огород. Дедушка еще накануне собирался вскопать грядку, посеять редиску и другие овощи.

Харитон копал охотно, лопата казалась ему легкой, а земля мягкой. Дедушка разравнивал вскопанное граблями. Потом прибежала тетка Мария, спросила, обедали они или нет, посетовала, что не могла пособить им с обедом, взялась сеять овощи, то и дело приговаривая:

— Уж такой у вас, Андрей Иванович, внук, такой помощник, каждый позавидует! А у меня-то растет вон какой лентяй, уж не маленький, а помочь не допросишься, не заставишь…

Харитон понимал, что в ее похвале содержалась доля лести, но все равно было приятно.

К вечеру в зоопарк пришли юннаты, принесли корм животным. Лосенку досталась большая охапка ивовых и осиновых побегов.

Харитон присоединился к ребятам. Уже который день жил у деда, а все удивлялся, что у них на дворе столько зверей и птиц, подолгу простаивал возле лосенка, наблюдая за каждым его движением.

Только когда на село спустился прохладный весенний вечер, Харитон, пробежав берегом заливчика и вспугнув диких селезней, что старались прибиться к домашним уткам, вспомнил, что его ждет дедушка, давно готовый рассказывать житейские были-небылицы, и заспешил домой.

Начинались вечерние беседы.

IV

Харитон невольно забывал, что он Харитон Колумбас, что живет на свете всего лишь второй десяток лет. Казалось ему — он взрослый, вся жизнь которого шла рядом с жизнью Андрея Ивановича. Сейчас они будто один человек: у них одни мысли, одни желания, одни заботы, одни радости и горе одно. И еще шагает с ними некто третий — Харитон Булатов, сильный и добрый, открытый, красивый человек. Только Харитон никак не может рассмотреть его лицо, увидеть его глаза, не может представить его живым. Даже после того, как Андрей Иванович показал фотокарточку того, кто приходится ему, Колумбасу, самым настоящим дедом. С фотографии смотрел на него юный пограничник в военной фуражке, в гимнастерке, в больших сапогах и узких штанах. Был тот Харитон Булатов сильно похож на Андрея Ивановича, тоже юного и тоже в военной фуражке. И Харитону, когда он заслушивался рассказами деда, иногда казалось, будто никакого Харитона Булатова никогда не существовало, что Андрей Иванович Громовой-Булатов и есть не кто иной, как Громовой и в то же время Булатов, поэтому и фамилия у него такая необычная, двойная.

Чудилось, что они вместе, все трое — Андрей Громовой, Харитон Булатов и Харитон Колумбас, — служили на границе, сидели в секретах, патрулировали приграничные тропы, на досуге вели задушевные разговоры, думали о будущем.

Служба закончилась. Грустно было расставаться Андрею Громовому с Харитоном Булатовым. Ведь они так полюбили друг друга, побратались на всю жизнь! А теперь их пути расходились, расходились навсегда: Андрей Громовой, сельский учитель, возвращался в свою школу, а Харитон Булатов решил стать пограничником. Так и разъехались они в разные концы — один в село Боровое, другой в военное училище.

Они аккуратно переписывались, радовались успехам друг друга. А успехи были: Андрей Иванович стал опытным учителем, а Харитон Булатов — командиром, хорошо усвоившим военную науку.

Как-то Харитон Булатов, возвращаясь из отпуска, заехал в Боровое к товарищу, да не один, а с молодою женой, мамой Галины.

Харитон слушал этот рассказ и все не мог представить себе, как получилось, что его мама, у которой были родители, стала еще и дочерью деда Андрея. Он не перебивал рассказчика, не задавал вопросов, старался во всем разобраться сам.

Потом вспыхнула война. Харитон читал про войну в книгах, слышал о ней рассказы старших, видел своими глазами в кино и представлял ее так ярко, будто сам воевал.

Андрея Ивановича в армию не призвали. Он пользовался авторитетом, и ему предложили остаться на оккупированной территории, чтобы организовать партизанский отряд. И он с несколькими друзьями и учениками ушел в лес.

Харитон не сводил глаз с деда, все никак не мог представить его молодым, жалел: ведь нелегко жилось партизанам в лесах, в холоде и под дождем, в ежедневных боях с врагом. И казалось мальчишке, что сидел он с партизанами у жаркого костра, слушал их беседы, вместе с ними мерз и голодал, ходил в трудные походы, атаковал врага. Вместе с Андреем Ивановичем обнимал в один из холодных осенних дней командира-пограничника Харитона Булатова, который с несколькими бойцами пробился из окружения к партизанскому отряду.

Интересно рассказывал дед. Завидно стало Харитону. Страстно захотелось ему быть взрослым, крепко держать в руках винтовку, чтобы вместе со всеми бить врага. Он чуть не заплакал от досады, что родился так поздно. Андрей Иванович заметил это, прервал рассказ, забеспокоился:

— Что вы, дедушка! Это я так… Просто жаль стало, что меня тогда не было с вами…

— Чего захотел! — усмехнулся дед. — Если бы ты тогда был с нами, то не внуком бы мне доводился, а товарищем по оружию…

Харитон хотел ответить Андрею Ивановичу, что быть партизаном куда интереснее, чем просто внуком, но промолчал, потому что понимал: скажи он такое, то выставил бы себя перед дедушкой вовсе ребенком. А ему так хотелось быть взрослым!

— Рассказывайте, дедушка, рассказывайте, не обращайте на меня внимания, это мне так, подумалось…

— Я уверен, Харитон, что если б ты тогда жил на свете, то обязательно оказался бы в партизанах. У нас много было молодежи, даже детей. Все мои лучшие ученики пришли в отряд.

Андрей Иванович снова погрузился в воспоминания, заново переживая прошлое, передавая его внуку, как эстафету. Харитон и прежде знал, что его дедушка партизанил, имел за это высокие награды, но что пережил такие события, этого не ведал.

И мама никогда об этом не говорила: то ли не знала, то ли не хотела рассказывать. А лесничиха как-то раз, когда зашла речь о партизанах, высказалась о них неодобрительно: тоже, мол, вояки, болтались по лесам, прятались от фрицев да еще отбирали у людей последнее. Мама тогда возмутилась, даже не разговаривала с теткой Тонькой, пока та не попросила прощения. Но с тех пор мама ничего не говорила Харитону о партизанах. А может, дедушка ей и не рассказал всего?

…Фашистам не раз удавалось рассеивать отряд Булатова. Да это и не удивительно. Отряд малочисленный, зима наступила рано, трудные создались условия. Фашистская армия тогда была сильной, не хотелось оккупантам мириться с тем, что у них в тылу хозяйничают партизаны. Бросали и артиллерию, и танки, гнали на них целые полки. Тяжко приходилось партизанам, и они, нанеся очередной ощутимый удар врагу, отходили. Маневрировать по лесам и пущам — такая была у них тактика. И если б не она, то отряд Булатова был бы уничтожен в первую же тяжелую военную зиму. Благодаря постоянным переходам с места на место отряд сберегли, хотя и потеряли многих людей. Именно в ту зиму и поклялись Булатов с Громовым: и живыми и мертвыми останутся братьями.

Харитон слушал этот рассказ как легенду, живую сказку, и старался понять: почему им обоим пришла такая, на первый взгляд, детская мысль? Ведь для того, кто пал в бою, все равно, носит ли его фамилию друг, помнит его или забыл. Дедушка рассказывал о тех бедах и невзгодах, что довелось пережить партизанам в канун весны сорок второго года, а Харитон все думал о клятве Булатова и Громового. Ему, еще ребенку, клятва эта казалась просто игрой. Он даже плохо слушал рассказ деда.

Увлекшись, Андрей Иванович не замечал, что Харитон слушает его невнимательно, думает о чем-то своем. За долгие годы работы в школе он так изучил детскую душу, что по глазам определял состояние ребенка. Глянув на внука, сразу сообразил, что тот занят своими мыслями.

— Замучил я тебя, Харитон. Поговорим лучше завтра, а сегодня отдохнем.

— Нет, нет, дедушка! Я не устал, слушаю, это я думаю только… воображаю себе… Хочу понять… А так я все слышу…

И все же он не мог полностью сосредоточиться на рассказе. Дедушка о боях с фашистами говорит, о том, как они с Харитоном Булатовым на врага внезапно напали и изрядно потрепали его, а Харитон Колумбас все силится представить себе, каким же он был, дедушка Харитон Булатов: молодым или старым, или же таким вот, как сейчас Андрей Иванович? А может, совсем другим? Во что был одет, какой у него был голос, как он смеялся, как ходил, как стрелял по врагу…

Трудный бой с карателями был последним боем Харитона Булатова. Он поднял в атаку партизан, вырвался вперед и был тяжело ранен — упал на поляне, недоступной ни фашистам, ни партизанам. Завязалась ожесточенная перестрелка, пули свистели над потерявшем сознание командиром. Когда об этом доложили Громовому, он двинул весь резерв на правый фланг врага, заставив его откатиться назад, а пластуны вытащили раненого из опасной зоны.

Харитона Булатова несли на самодельных носилках. Несли по очереди, но чаще за носилки брался комиссар Громовой.

«Как чувствуешь себя, Харитон?»

«Если не помру, то жить буду…»

На бескровных губах командира едва обозначалась улыбка.

«Держись, друг, держись! Доберемся до соседей, в Москву тебя, в партизанский госпиталь, отправим…»

Харитону Колумбасу теперь уже не казалось, что взрослые люди, партизанские командиры, забавлялись детскими играми. Он почувствовал в этой «игре» большой смысл, увидел в ней святое братство двух людей, такую дружбу, которую и смерть не разрушит. Но ничем он не показал своего понимания, и Андрей Иванович забеспокоился: понял внук великую суть дружбы дедов или вся эта история показалась ему обычной и неинтересной?

И он прямо спросил внука:

— Понял ли ты, Харитон, о чем я тебе рассказал?

Харитон быстро взглянул на дедушку, и во взгляде этом мелькнуло: разве я маленький, чтобы не понять такого?

— Твой дедушка, Харитон Булатов, русский, а стал мне, украинцу, родным братом, самым родным человеком, будто мы с ним родились в одной хате, будто росли вместе в большой семье рыбака Громового.

Харитон Колумбас смотрел на деда Андрея удивленно. То, что побратались русский и украинец, для него не было чем-то необычным, поэтому он никогда и не задумывался над вопросом: а кто он такой? Всегда знал, что он — советский…

Хотя внук и не высказал своих мыслей, Андрей Иванович прочитал их у него в глазах и глубоко задумался. А может, это и хорошо, что ребенок не задается такими вопросами?

— Ну ладно, Харитон! Заговорились мы с тобой, спать пора, ведь завтра в школу.

V

Весенняя ночь жила за окном. В огромной черной бурке, украшенной пуговицами-звездами, она тихо шла по земле; мохнатыми черными руками гладила она землю, и земля вздыхала сонно-радостно, согревалась от этого ласкового прикосновения, выталкивала на поверхность бледно-сизые, красноватые, белые побеги, которые к утру становились сморщенными листочками, хрупкими, нежными, слабенькими, но живыми, которые днем расправлялись листьями, той первой весенней зеленью, так радующей глаз ребенка и сердце взрослого. От легкого дыхания весны чуть заметно покачивались деревья, шелестели ветвями с набухавшими на них душистыми почками. Эти почки под теплым дуновением росли, превращались в первые сережки, в легонькую бледную паутину того летнего зеленого убранства, без которого не могут жить могучие деревья.

Все жило, двигалось, росло и ублаготворенно вздыхало за окном.

Харитону не нужно было напрягать слух, чтобы ощутить это движение, эту приметную жизнь за стеной…

Он замер, затаив дыхание, потому что ему послышались легкие шаги, шаги человека. Это были женские шаги, не просто женские, а материнские: так легко, так неслышно, так по-родному могла ступать по земле только его мама. У Харитона радостно зашлось сердце, зашлось тревогой, испугом и жалостью, потому что он ждал — вот-вот материнская рука осторожно коснется оконного стекла и тихий, такой родной голос окликнет его. Он ждал чуда и вместе с тем боялся, что его не будет, и, боясь, сокрушался тяжело, до слез.

Нет, никто не постучался в окошко, хотя кто-то ходил там, за окном, легко ступал по огороду, гладил огромной мохнатой рукой вершины деревьев, и они от радости покачивались и опять подставляли свои кудлатые головы под ту невидимую ласковую руку. Никто не постучался в окно, только весенняя ночь дышала на стекла, и на них появлялись чуть заметные пузырьки, они собирались вместе, наливались слезой и поблескивали, как поблескивают малооблачной ночью в разрывах облаков далекие звезды, катились вниз тоненькими, еле заметными ручейками.

Весенняя ночь ходила за окном, водила за руку еще юную, несмелую весну, показывала ей ее владения. А Харитон не спал, лежал и думал о маме, которая однажды явилась на свет, как весна, вызрела в теплое, ласковое лето, стала его матерью и нежданно ушла навсегда.

Он лежал и думал о маме, понимал, что она в самом деле покинула его навсегда, — ведь не могла же она оставаться где-то так долго. Но никак не мог он поверить в то, что она уже никогда не придет. Не может быть, чтобы не пришла! То была бы величайшая в мире несправедливость. Пройдет какое-то время, промелькнут незаметно дни — и мама появится. Главное — надо ждать, верить в то, что она вернется. Делать все так, как хотелось ей. Он так и поступает, как мечталось маме. Она хотела, чтобы сын каждый день аккуратно посещал школу, — Харитон сейчас и не думает пропускать уроки. Она мечтала, чтобы мальчик ее хорошо учился, и каждую пятерку в его дневнике считала для себя наивысшей наградой, — он теперь только так и учится. Его хвалят учителя, ставят в пример другим. Теперь Харитону легко стало учиться. Он бы и всегда так учился, если б возле него был дедушка Андрей Иванович, дедушка, который все знает, хочет ему только добра и умеет прийти на помощь как раз тогда, когда это необходимо. И ничего, что этот дедушка не совсем родной, что у него был еще другой дедушка. А разве Андрей Иванович не тоже Булатов? Разве он не герой? Только он еще и Громовой, его все любят и уважают в селе, даже такие, как Марко Черпак, человек своевольный и насмешливый. Чудно́, как на такой доброй и ласковой женщине, как тетка Мария, ему удалось жениться?

Ходила за окном неугомонная весенняя ночь, пугала в живом уголке зверей: тонко взвизгивала лисичка; барсучок, недавно проснувшийся от зимней спячки, тревожно пофыркивал; даже лосенок подал голос — наверно, скучал без мамы, может, во сне ее видел или просто пригрезился теплый материнский бок, и малыш, тоскуя, ждал чуда, как ждут те, кто никогда уже его не дождется.

Харитон тихонько спустился с кровати, нащупал рукой выключатель и, боясь громкого щелчка, нажал на него. В комнате вспыхнул свет. Харитон прислушался — не разбудил ли деда? А потом, стараясь не шуметь, сел к столу и, вздохнув, погрузился в чтение. Вздохнул потому, что на миг вспомнилась Яриська, как они вдвоем садились за книгу, — она первая и приохотила его к чтению. Но это лишь на миг. На память пришло другое — обида, которую нанесли ему Яриська с матерью. Сердито нахмурился, заставил себя не думать о неприятном, поймал взглядом строку в книжке, сначала показавшуюся ему непонятной, ненужной и оттого чем-то даже враждебной. Затем, когда пробежал еще несколько строк, все прояснилось, будто рассвело, стало доступным и сразу взяло в плен.

Теплая весенняя ночь бродила за окном, будила землю, будоражила зверей, а в доме, отделенном от всего большого мира крепкими стенами и заплаканным темным окном, сидел Харитон Колумбас и штурмовал науку: он не хотел срамиться в школе, позорить своего дедушку.

Весенняя ночь тревожила и Андрея Ивановича. Если Харитона ночь уложила в постель, правда не без помощи дедушки, то сам Андрей Иванович и не собирался ложиться спать. Известно, каков он, старческий сон. Не спалось, да и боялся сна старый учитель. Пока на ногах, пока двигается, думает, чем-то горит — чувствует себя человеком: сердце стучит ровнее, мысли плывут, будто облака в небе, а только прилег — и начинаются ночные метания. Все сделалось для Андрея Ивановича не таким, каким было когда-то: постель твердая и скрипучая, подушка — словно глиняная глыба, одеяло — жесткое и скользкое, воздух в комнате — густой и затхлый, ночная тьма непроницаема, точно каменная стена. На какой бок ни повернется старик, — не лежится. Ляжет на спину — в груди мехи гудят, скрипки поют, кашель срывается; перевернется на правый бок — сердце заходится, на левый — тоже сердце тревожит…

А сон от него бежит. Зимой носится наперегонки с холодным ветром, играет с метелицей, осенью плещется с дождевыми каплями, сеется надоедливой мглой, летом витает под тихими зорями, а весеннею порой прислушивается к крадущимся шагам оживающей природы. Старый учитель крутится, вертится в постели, дожидается его, бессовестного, думает-вспоминает события и тех людей, которые давно уж покинули этот, как говорят мудрые люди, лучший из миров.

Когда же наконец сон-гуляка незаметно проскользнет в темную комнату и скует Андрея Ивановича в одной из самых неестественных поз, возьмет его в свои таинственные, неведомые владения, и тогда старик не чувствует себя спокойно. Он живет и во сне, живет, по-разному: то неповторимо чудесной жизнью, тихой и прекрасной, то энергично действует, чаще всего воюет — наступает или отходит с боем, — но всегда он движется, движется стремительно, напрягая последние силы, чувствуя, что еще чуть-чуть — и у него не хватит силы победить. Сон внезапно прерывается, и Андрей Иванович не знает, спал он или только задремал. Старый учитель не чувствует себя отдохнувшим. Он пробует, не открывая глаз, заснуть снова, но быстро убеждается, что это напрасно, что должен скорее подняться, начать двигаться, потому что только движение, только деятельность возвращают его к тому нормальному состоянию, в котором живут здоровые люди.

Не любил Андрей Иванович ночи. Пока была жива Екатерина Федоровна, чувствовал себя лучше, не так одиноко, а когда осиротел, ненавистными стали для него ночи.

Боясь разбудить внука, Андрей Иванович осторожно ступал по мягкому ковру и думал, думал. Думал о Харитоне, о его будущем. Как бы хорошо было, если б его, старого учителя Громового, хотя бы годика три не беспокоило сердце, если б сон от него не бежал и постель стала помягче! Тогда он успел бы поставить внука на верный путь, выполнил бы до конца свой долг перед Харитоном Булатовым, перед жизнью и собственной совестью. Его пугало не то, что хлопец окажется бездомным. Найдутся люди, приютят. Неучем тоже не останется — школу закончит, профессию приобретет. Андрей Иванович думал о другом — каким вырастет Харитон: мыслящей развитой личностью или бездумным исполнителем тех или иных обязанностей.

Человек начинается в семье, в маленькой ячейке; из нее он приходит в общество. Старый учитель считал, что только тот человек, кто является примером в своем коллективе, хотя бы небольшом, будет отвечать высоким требованиям всего государства, будет достойным своей великой многонациональной родины. Если человек — будь то колхозник, рабочий или служащий — уважаем людьми, среди которых он живет и работает, если для него не существует национальных или иных предрассудков, если он умеет глубоко уважать другого, бороться за него, этот человек — полноценный член многонациональной семьи народов. Воспитывать такого человека обязаны семья, учитель, школа, весь наш советский образ жизни.

Андрей Иванович всегда считал, что воспитывать детей и молодежь нужно на примере жизни и деятельности выдающихся людей, лучших, передовых членов общества. Растить надо с детства патриотов, верных делу социализма и коммунизма, интернационалистов.

Не хотелось ложиться старому учителю: знал он, что мысли не дадут забыться хоть ненадолго беспокойным, нездоровым сном. Его интересовали впечатления Харитона от его рассказа. Старику показалось, что суть истории священной дружбы не проникла в душу паренька, что воспринял он лишь внешнюю сторону дела и дружбу двух мужчин, готовых отдать жизнь друг за друга, Харитон понял как нечто обычное, будничное, такая дружба могла возникнуть между любыми людьми — соседями, односельчанами. Дружат и люди, и целые народы, потому что живем мы не только в своих селах, городах, в своих республиках, но и в великом многонациональном союзе народов. Это, как показалось учителю, Харитон еще глубоко не осознал. А воспитывать эти чувства необходимо именно в детстве, именно в семье.

В раздумье Андрей Иванович вышел в сад. Золотая полоса света пролегала от Харитонова окна к черной грядке. Андрей Иванович удивился и встревожился: почему свет? Неужто внук до сих пор не спит?

Осторожно вдоль стены подошел к окну, заглянул. Харитон сидел за столом и, подпирая голову рукой, прилежно читал, по-взрослому морща лоб.

Первым побуждением было зайти к внуку и отругать. Но спустя минуту это желание вытеснили радость и удовлетворение. Хорошо, что мальчишку не тянет ко сну. Старый учитель никогда не любил людей, живущих по принципу: мало живем на свете, так хоть выспимся. Человек формируется в труде; если он хочет много знать и быть образованным, то должен постоянно учиться. Тот, кто дружит с книгой, кто жаждет знаний, вырастет настоящим человеком!

Харитон услышал шаги за окном, безошибочно понял: нет, это не ночь весенняя бродит по саду. А вдруг мама… его родная мама?

Стремительно подбежал он к окну, припал к стеклу, всматриваясь в темноту. Там притаился мрак. Только побеленный ствол яблоньки склонился — точь-в-точь женщина в безутешной скорби. Боль стиснула сердце. Харитон раскрыл окно, тихо позвал:

— Мама!

Клонится белокорая яблонька, светлая и печальная, точно мать. Была яблонька молчаливой подругой его мамы: росла она под окном Галиной комнаты. Теперь осталась яблонька одна…

VI

Андрей Иванович действительно был человеком необыкновенным. Когда бы Харитон ни явился домой, дедушка не сидел без дела. Если не читал, то писал что-нибудь, или в огороде работал, или возле клеток в живом уголке возился. Когда бы ни проснулся внук, а дед уже на ногах. Не замечал Харитон, когда он и в постель укладывался, все чем-то занят, все топчется, ищет себе дело. И Харитон, не догадываясь, что дедушка в труде спасается от разных недугов, считал Андрея Ивановича неутомимым и крепким, словно дуб.

Старый учитель был нужен не только внуку — к нему тянулись многие. Не было дня, чтобы посетители не являлись в учительский дом. Одни по делу — кому что-то написать, кому посоветоваться, другие просто так повидаться. Заходили и те, что приезжали к родне или в отпуск. Многих, кого когда-то учил Андрей Иванович, разметало по всему Союзу, и легко представить, как желанны были эти гости старому педагогу.

В часы прихода гостей Харитону предоставлялась свобода.

— Погуляй, Харитон, отдохни, — ласково говорил дед.

Харитон складывал учебники и выбегал из дому.

— Будь осторожен, но не трусь, — напутствовал Андрей Иванович. — Помни партизанский закон: прежде чем что-то сделать — подумай, что из этого выйдет; прежде чем куда-то войти — прикинь, как оттуда выйти.

Харитон бежал к Соловьятку, своему новому другу, чтобы вместе с ним отправиться за кормом для лося.

Соловьятко — шестиклассник, сын тетки Марии и дядьки Марко. Настоящее его имя Степан Черпак, но мать, без памяти любившая сына, прозвала Соловьятком за то, что маленьким он любил петь, заливался соловьем. Мать заведет песню, и он подтягивает, покраснеет от натуги, а поет.

Теперь Степан даже на уроках пения не подает голоса, молчалив сделался, застенчив. Мать говорит, что в нее вышел, потому как она тоже была тихоней. Уже давно не пел младший Черпак, а мать все равно: Соловьятко да Соловьятко, Соловьюнчик да Соловьюшечка…

Когда они вдвоем, Степан молчит, а когда при людях — краснеет, чуть ли не плачет:

«Ма-а-мо!»

Тут тетка Мария спохватывается:

«Прости, Соловьятечко, прости, мой Степанчик, буду называть, как тебе хочется!»

Очень по душе был Харитону этот Степан — Соловьятко. Покладистый, не озорной, верный в дружбе. Главное, он не из тех, кто любит верховодить. Хочешь дружить — дружи, но на равных. Если же начнешь помыкать Соловьятком, он тебе спину покажет: сам с собою дружи и развлекайся, коли такой умный!

Они со Степаном усаживаются в окованный железом баркас — небольшой, аккуратный, закрепленный у вербы золотистой от ржавчины цепью с таким замком, гордостью кузнеца Марко Черпака, что ни один вор не откроет. Берутся за весла. Харитон табанит, а Соловьятко на корме, правит — он знает, куда направлять баркас. Харитон взмахивает веслами, бурунит воду, гонит баркас вперед, как и подобает гребцу, чувствующему себя в силе.

Они плывут в луга, в разлив, на большую воду. Боровое все отдаляется, и Харитону начинает казаться, что это не они плывут, а село купается, покачивается на волнах, все в зелени, красивое, от реки побежавшее в гору, потом в поле, рассыпавшееся, словно отара овец на отдыхе. Еще недавно, когда плыли на челне из Бузинного, село выглядело голым, будто к каменной глыбе лепилось, а теперь глянь — прошло несколько недель, и уже весь берег окутала зелень, уже хаты едва белеют в садах. Неузнаваемым сделалось Боровое.

Харитон старается изо всех сил, отрывисто вскидывает весла, погружает их в воду и дергает на себя. Баркас тоже дергается, набирает скорость, а Харитону хочется, чтобы он летел, словно самолет, чтобы всем на берегу было видно — богатырской силы человек сидит на веслах…

— Не гнал бы уж так, — краснея, обращается к нему Соловьятко, — а то не накатаемся.

Харитон тоже любит кататься на лодке. Это увлечение ребят, что живут по берегам больших рек. С малых лет они чувствуют себя моряками и особенно радуются, когда начинается весеннее половодье.

Харитон сбавляет ход, оглядывается. Действительно, не стоит спешить, когда такая красота вокруг. В одном месте вода крутит и бурлит, а в другом уже земля показывается, щавель листья лопатками кверху тянет, в щи зеленые просится. Вон там, под кустами вербы, пара уток диких на волнах покачивается, пристально следит за баркасом; не дожидаясь приближения неизвестных, утки срываются на крыло, несутся над водой, все дальше и дальше, туда, к Бузинному, на самую ширь Десны.

Так, вспугивая чаек и диких уток, они приближаются к Засыпи — песчаной косе, что отделяет Десну от лугов, туда, где сплетается ежевичник, цепляясь за куст лозы, где стремительно вверх вытянулись осины, побегами которых так любит лакомиться лосенок. Сейчас это были не побеги, а зеленые ветки — ведь весенняя вода щедро напоила песчаную почву, и осина пошла в рост, выбрасывала нежно-розоватые листья, набиралась красоты и силы.

Ребята, пристав к берегу и набегавшись по песчаному пляжу, углубляются в заросли и молча, старательно режут складными ножами побеги, вяжут их в оберемки, чтобы удобней и легче было носить в баркас. Наконец, определив, что корму лосенку хватит не на один день, сопя и пыхтя, переносят и укладывают на дно баркаса, отчего он оседает чуть не вполовину.

— Теперь греби осторожно, — наставляет Соловьятко Харитона, — а то и перевернуться недолго.

Харитон на это ничего не отвечает, только хмыкает: учи, мол, ученого, будто Колумбас не знает, что к чему.

Возвращаются не спеша, баркас по воде чуть движется, время от времени поблескивают на солнце весла.

Теперь, когда они возвращались в Боровое, вперед смотрел Соловьятко, а взгляд Харитона направлен на Десну, на тот лес, к которому подступало Бузинное. Перед глазами стояла родная хата, дуб-богатырь, на котором гнездились аисты. Их он забрал бы к себе, хотя возле дома Андрея Ивановича на старом вязе тоже жили черногузы. Они как раз высиживали аистят и, так же как и бузиновские, по утрам будили Харитона своим клекотом. Ему иногда казалось, что это те самые аисты, что жили в Бузинном.

Харитон не оглядывался, он не знал, далеко ли плыть или уже скоро покажется бузиновский берег. Но вдруг рулевой встревожился, заинтересовался чем-то.

— Глянь, глянь! — указал глазами Степок.

Харитон быстро оглянулся. Ничего особенного не увидел — в какой-нибудь сотне метров берег, а возле него стайка домашних уток полощется.

— Селезень! — таинственно прошептал Степок.

— Где, который?

— Вон, среди домашних. Дикий пристроился.

Теперь Харитон заметил, что чуть поодаль стайки настороженно замер дикий селезень. Он был красив и смел, этот самец, — всего в каких-то пятидесяти метрах от него проплывал баркас, а он вел себя словно домашний.

Соловьятко отвернул баркас, направил его подальше от стаи, прямо к берегу. И чуть только пристали, Соловьятко сразу выпрыгнул из баркаса, на ходу бросив:

— Сиди, не вертись!

Огородами направился к кузне.

Харитон сидел в баркасе, караулил дикого селезня. Тот, быстро освоившись, закружил вокруг уток. Домашний селезень угрожал ему клювом, воинственно вытягивал шею, бросался в атаку, но дикий ловко увертывался и подступался уже с другой стороны. Харитон рассматривал дикую птицу, любовался ею и вскоре забыл про Степка. Он даже вздрогнул, когда услышал позади осторожные шаги. Так и есть — дядька Марко. Невысокий, плотный, в широком кожаном фартуке, который позабыл скинуть, он крался, будто охотничий пес, высоко подымая ступни ног, боясь наступить на ломкую ветку или еще чем-нибудь спугнуть дикого селезня. В большущих черных руках держал ружье, уже наготове, со взведенными курками.

Лицо у него широкое, измазанное кузнечной копотью, а взгляд маленьких круглых веселых глаз сейчас был направлен в одну точку. Толстые губы вытянулись, рыжеватые, припорошенные угольной пылью волосы развевались на ветру. Во всей его стати, в каждом движении, в напряженности и внимании виден был заядлый охотник.

Большую оплошность допустил селезень. Застыв на месте, стеклянными глазами смотрел он на человека, медленно переставлявшего ноги, будто бы и не собиравшегося беспокоить птиц. Взлетать или не взлетать? В это время в его сторону повернулась странная палица, из нее пахнуло ненавистно знакомым пороховым дымом. Селезень в отчаянии взмахнул крыльями, но в это время хлопнул выстрел, похожий на удар кнута по воде. Крылья птицы судорожно затрепыхали и сразу как бы сломались; она, обессиленная, упала во взбудораженную, словно дождем, горячей дробью воду, неестественно распростершись, а из-под серо-зелено-коричневого убора выглянули распушенные белые перышки.

Марко победно хохотнул, затем тревожно, а может, виновато оглянулся на село. На почти безбровом, перемазанном угольной пылью лице мелькнула улыбка. Он подошел к воде, наклонился, плеснул себе в лицо пригоршню, махнул рукой Соловьятку:

— Достань селезня, отнеси матери.

Соловьятко бегом поспешил к баркасу, а Харитон сидел притихший, словно боялся, что сейчас и в него выстрелят.

Дядька Марко, видно, только теперь заметил парнишку и даже присвистнул:

— Ты-и, Харитон, в баркасе?

И, уже отойдя на некоторое расстояние, словно о чем-то вспомнив, расцветая в непостижимой улыбке, крикнул:

— Деду скажи… Пусть на утятину вечером приходит.

Блеснув сталью крепких зубов, зашагал дальше. А Соловьятко отчалил от берега — нужно было подобрать убитую птицу, что безжизненно покачивалась на волнах…

VII

Андрей Иванович уже плохо слышал. Если говорят рядом, еще ничего, а ежели далеко, то и крика мог не услыхать. Не услыхал он и выстрела Марка, хотя и был неподалеку, в огороде возле пчел.

Андрей Иванович держал только три улья. И хлопотал возле них не для себя, сам он меда не любил, а вот деткам медок полезен — говорил, надо, чтоб им было вдосталь.

Каждый вечер учитель, избегая резких и лишних движений, не спеша, с дымарем, что попыхивал душистым дымком, ходил возле ульев. Пчелы знали этот дымок и, почуяв его, сразу бросались в улей оберегать свое богатство: мед, ведь без меду пчелиная семья — не семья. Подолгу учитель наблюдал за поведением рабочих пчелок, стражи, молодняка, примечая, чем и как живет семья, в чем ее сила и слабость, выяснял, какая помощь кому требуется.

Обо всем на свете забывал Андрей Иванович возле пчел. Будто сам превращался в рабочую пчелу, которая знает одно — заботу о родном улье. Трудился Андрей Иванович и думал. И все более прекрасной представала перед ним жизнь, вырисовывалась во всей красе, величии и неповторимости, во взаимосвязи явлений, в непрерывном движении. Улавливал краем уха птичье пение в самой гуще калины и раздумывал: совьет в этот год птичка снова себе здесь гнездо или побоится? Прошлым летом поселилась, вывела птенцов, а кот-разбойник гнездо разорил.

Он разглядывал соты, любовался работой пчел и размышлял о Харитоне. Зря отпустил. Думал, полчасика-часок побегает и вернется, а тот пропал надолго. Что ни говори, а все они, ребята, одинаковы. Был бы сейчас здесь рядом, показал бы ему пчелиную семью, рассказал бы о ее жизни. Смотришь, и наполнилось бы ребячье сердце любовью к этим неутомимым насекомым, может, интерес бы появился, ну, а потом — чего не бывает — стал бы внук пчеловодом.

Андрей Иванович принадлежал к тем педагогам, которые не только учат своему предмету, но и думают о будущем учеников, приучают их с первых шагов к труду и помогают еще в юные годы определить призвание.

Возможно, так было потому, что сам он начал трудиться рано. Ему шел десятый год, когда разразилась империалистическая война, оторвавшая отца от многодетной семьи. Тогда с печи сполз древний, сморщенный, точно сушеный гриб, дед Андрей. Старый рыбак Андрей Громовой посадил на весла малосильного внука да и двинул на деснянские озера. Кое-что попадало в сеть, что-то запутывалось в мереже, — значит, перепадало семье, которая с каждым годом все уменьшалась: умирал ребенок, а то двое сразу, от дифтерии, от простуды или еще какой болезни.

Года через три ушел из жизни и дедушка Андрей. Умер тихо, будто уснул. Наловили с внуком рыбки, сварили уху, дедушка поел, припал грудью к охапке сена, задремал на солнышке. Андрейка по лугам бегал, а когда вернулся к лодке, дедушка еще спал. Не хотелось будить его. Оттолкнулся от берега, подался вентеря подымать, ведь уж не маленький. Словно знал, что с этого дня ему одному придется рыбачить, всю семью кормить.

Словно легкий дымок, вьются, плывут думы-воспоминания в голове Андрея Ивановича. И свое вспоминается, и Харитонова судьба тревожит. Как-то сложится его жизнь? Парнишка способный. Может, из него ученый в свое время получится, а может, учитель? Но что бы ни делал в будущем парень, одно беспокоило деда: хотелось научить внука уважать труд, делать хорошо и малое и большое, делать работу трудную и… Да разве работа бывает легкой? Всякая работа тяжела и черна. Может, она и славна своей чернотою, как черная земля.

Андрей Иванович, улыбаясь, наблюдал за работой пчелиной семьи. Пахнуло дымом — все как одна спешат убрать со «склада» мед, с пожарами ведь не шутят. Теперь же, когда дым не тревожил, пчелы снова складывали медок в восковые закрома. До последней капельки — вот какая честность! Непременно надо рассказать об этом Харитону!

Вот окончит мальчишка седьмой класс, отдохнет малость, наберется сил, и поведет его Андрей Иванович в люди. Все ему покажет: колхозные поля и машины, работу комбайнеров и трактористов, на животноводческие фермы сходят — везде интересно, всюду работают его ученики и всюду с радостью примут своего учителя. Пусть выбирает Харитон профессию по нраву, пусть приучается помогать взрослым, пусть трудится, как пчела…

Андрей Иванович не спеша подошел к улью, пыхнул дымокуром в лётку — поднял тревогу — и только после того, как пчелы приковались к своим сокровищам, поднял крышку — ему сегодня хотелось проверить все ульи.

Тем временем Харитон с Соловьятком принесли тетке Марии селезня. Ждали, что она похвалит их и мужа, а тетка рассердилась:

— Думаю, какой леший стрельбу поднял? А это вот он, душегуб!

Она не кинулась ощипывать и потрошить птицу, постояла, пошумела и ушла в хату. Потом Харитон и Соловьятко подогнали баркас к дедову дому, перенесли траву и ветки в зоопарк. Здесь уже суетились дежурные юннаты.

Лосенок сразу навострил длинные ушки, его большие глаза засветились — запахло любимым кормом. Подошел к корытцу, начал грызть побеги.

Харитон молча наблюдал за лосенком. Он вызывал в нем странное чувство: неужели это и вправду дикий зверь, существо, которое не часто доводится видеть людям — ведь живет оно в лесной глуши и не хочет попадаться на глаза.

Уже вечерело. Юннаты напомнили, что обитателям зоопарка пора кормиться, поэтому их следует оставить в покое. Харитон не стал перечить, хотя он в этом зоопарке мог бы дневать и ночевать. Только тут он вспомнил, что дедушка, наверно, уже тревожится, ждет не дождется. Правда, Андрей Иванович никогда не пенял Харитону, но в глазах деда всегда был виден укор или одобрение.

Андрей Иванович обернулся на стук калитки:

— Харитон, поди-ка сюда!

Харитон не спешил на зов — знал, чем могут кончиться наблюдения за пчелами. Остановившись шагах в десяти, он ждал, что скажет дедушка.

— Дедушка, а дядька Марко… — начал было Харитон, но, услышав, что возле уха зазвенела пчела, не договорил.

— Что дядька Марко? — переспросил Андрей Иванович.

— …селезня дикого подстрелил.

У деда сердито вытянулись белые пушистые брови, возле рта глубже прорезалась морщинка, и весь он сразу сделался каким-то вялым.

Он медленно вставил в улей рамку. Пропала охота показывать и рассказывать внуку о пчелах — хотел говорить о жизни, а Харитон принес весть о смерти…

Внук безошибочно почувствовал перемену в настроении дедушки и понял, что поступок, который он, Харитон, встретил восторженно — кому из ребят не хочется стать охотником! — дед нисколько не одобрял, больше того, он вызвал у него возмущение. Вспомнил, что дядька Марко приглашал на утятину, но не посмел передать приглашение. Сообразил, что предложение это не искренне, что Марко лишь посмеивается над дедушкой.

— Где же он его? — уже отойдя от пасеки, поинтересовался Андрей Иванович.

Харитон рассказал все, как было.

— Что ж… — в раздумье произнес дед. — Таким Маркам вложи в руки ружье, они все живое перестреляют.

Для Харитона сразу все прояснилось: ведь это и в самом деле варварство. Весной, когда птицы прилетели из теплых стран, за тысячи километров, избежали стольких опасностей, чтобы счастливо провести лето, вывести птенцов и вырастить их, — и вдруг погибнуть. Так, ни с того ни с сего.

Будто виновный в том, что случилась такая беда, Харитон поплелся в хату, сел к столу, раскрыл книгу.

Солнце опустилось за горизонт, облака на западе порозовели, небо стало ясным. Оно было прекрасным, синим-синим, хотя его красоту Андрей Иванович больше помнил, нежели видел подслеповатыми, обиженно мигающими глазами. Он залюбовался красотой вечера, прислушивался к ней, додумывал и дофантазировал то, чего не видел, радовался и грустил одновременно. Как удивительно это нерукотворное чудо природы, как неповторимо! Как его надо оберегать и лелеять, чтобы его достало на все поколения, какие будут, чтобы они радовались этому чуду так же, как и неисчислимые поколения тех, кто свое уже отжил. Человек должен знать, что вся эта красота дана ему не для уничтожения, а ради сохранения и приумножения. Нет, видно, он, старый учитель, не все сделал на земле, не всех научил тому, чему должен был научить. Откуда у его ученика Марко такой подход к жизни?

В сад заползли первые сумерки, под кустами смородины серебрились острые лезвия зеленых побегов. Из сумерек прокрадывался еще зимний холод, забирался под короткий выношенный кожушок, хватал за плечи старого учителя.

Зябко вздрогнув, Андрей Иванович двинулся стежкой, вышел за ворота, приблизился к воде. Луга купались в половодье. То там, то сям по разводью сновали челны и баркасы, откуда-то донеслась песня и полетела все дальше и дальше, рассыпалась, точь-в-точь как бывало в детстве и юности, как бывало всю жизнь.

А может, и впрямь жизнь еще не до конца прожита? Может, и вправду ей нет конца? Как бы ему хотелось еще немного потоптать землю, поглядеть и на тихие зори, что едва зарождаются в небе, и на спокойные воды, что жадно ловят в свои объятия молодые зори, как бы хотелось сделать все то, чего не доделал, что собирался совершить!

Спускался тихий весенний вечер. Сельский вечер. Такой, как всегда. Собаки где-то лаяли, стрекотали моторы, ревела скотина, и самолет в небе гудел, песня замирала где-то далеко на воде, и вторил ей в чьей-то хате телевизор, вторил по-новому, доносил до Борового мелодии, дотоле не слыханные, непривычные для уха крестьянина.

Постоял-постоял Андрей Иванович у воды, вспомнил, как рыбачил в юности, горько улыбнулся и не спеша побрел к хате.

VIII

Громовой-Булатов делил своих односельчан на тех, кто начинает читать газету с первой страницы, и на тех, кто сразу приступает к четвертой. Об этих, вторых, учитель был мнения невысокого, называл их про себя упрямыми тугодумами. Председатель боровского колхоза «Прогресс» Гаврило Адамович Семистрок принадлежал к первой категории: газету начинал читать с передовой.

Гаврило Семистрок — мужчина в расцвете сил. Ученик и воспитанник Андрея Ивановича, он получил специальность агронома, тоже, конечно, не без влияния учителя, в сельскохозяйственной академии. Учиться его посылал колхоз, и работать выпускник вернулся в родное село.

Дела в колхозе шли хорошо. Гаврило Семистрок был уважаемым человеком и в районе и в области, уже и орден имел, и в газетах его не раз добрым словом поминали, а боровчане выбрали его депутатом областного Совета. Знающим и инициативным был председатель колхоза «Прогресс». За словом в карман не лез, да и знаний ему не занимать стать.

Но перед Андреем Ивановичем он по-прежнему чувствовал себя учеником. Прислушивался к каждому его слову, потому что слова эти были особенными. Вроде бы о самых обыкновенных вещах говорил старый учитель, о том, что́ хорошо было известно Семистроку, а выходило так, что Гаврило только глазами хлопал и думал: «Откуда он это берет, наш дорогой Андрей Иванович, откуда это ему известно? Ведь не в Академии наук сидит человек, а, как и мы, грешные, не отрывается от Борового всю жизнь».

Харитон любил слушать беседы-споры деда и его знатного ученика. Его не выпроваживали, на него не обращали внимания, а он, чтобы оставаться незаметным и не мешать беседе, притихнет где-нибудь в уголочке, листает книжку, а сам боится пропустить хоть одно слово.

Гаврило Семистрок наведывался к учителю частенько. Заходил словно просто так, проведать о здоровье Андрея Ивановича да не нуждается ли в чем, а на самом деле, как уже успел сообразить Харитон, чтобы посоветоваться по какому-нибудь вопросу, а то и выслушать одобрение или возражение.

Приближалось Первое мая. Поля уже засеяли яровыми, сажали картофель, ждали тепла, чтобы сеять кукурузу.

Дни стояли погожие, на полях зеленели дружные всходы, сады обильно цвели, редко бывало, чтобы уже на первомайские праздники приходила на землю такая красота.

Гаврило Адамович беседовал об этом с учителем, тревожась, чтобы не набросился на зелень какой-нибудь вредитель.

— Ты, Гаврош, ДДТ подсыпай не жалея, — сводит на переносице мохнатые брови Андрей Иванович, а глаза добродушно смеются.

Бывшего ученика учитель называет почтительно Гаврилой Адамовичем, но в минуты, когда нужно в чем-то упрекнуть или дружески подшутить, пользуется именем, которым наградили его сверстники еще в школе. Когда учитель называет его этим давнишним именем, председатель колхоза, уже достаточно располневший и суровый на вид, становится похожим на подростка.

— Правильно говорите, Андрей Иванович, с химикалиями переборщили, передали кутье меду…

Разговор учителя с учеником переходит на науку, и Харитону трудно становится понять его смысл, потому что такие слова, как «биосфера», «биогеоценоз», «популяция», «экология», пока еще недоступны его пониманию, хотя самую суть он все же улавливает, и ему очень хочется постигнуть все то, что знают эти двое хороших людей.

Харитон понимает: речь идет о природе, о ее извечных законах, о том, что нельзя безрассудно эти законы нарушать, что разумный и дальновидный человек должен действовать так, чтобы не зависеть от милостей природы, но помогать ей развиваться по ее собственным законам. Только когда человек будет действовать сообща с природой, а не наперекор ей, деятельность его на земле будет и полезна и целесообразна.

Парнишка правильно понимал смысл научной дискуссии. Ведь, пользуясь словами вроде «экология» и «биогеоценоз» — кстати, это слово Харитон почти правильно расшифровал: «био» — жизнь, «гео» — земля, правда, что за «ценоз», аллах знает, — собеседники часто ссылались на хозяйственную практику в «Прогрессе» и на другие примеры из боровской жизни.

— Вот хотя бы твой предшественник, «приседатель» Назар Сук. Будто и правильной линии держался. Хвастал: «Разведу столько скота, что земле будет тяжко». Каждый хвост, каждая голова брались на учет, входили в зиму, хотя кормов и для половины не хватало. Кур на ферме развел тысячи, даже петухов не позволял продавать, для цифры ему были нужны. А чем кончилось?

— Да бывало еще и не такое…

Гаврило Адамович виновато склонял голову, понимал, что это только так говорил Андрей Иванович — «мы делаем», а имел в виду — «ты делаешь».

Учитель продолжал:

— Люди должны думать о природе. Скоро на наших полях не то что фазанчика или дикого козленка, а и зайчишку не увидишь. Уж не говорю про уток. Когда-то, в мои молодые годы, над придеснянскими лугами дикие утки тучами летали, не было такого озерца, чтобы не жировали утиные выводки. А сейчас? Где-то пара или тройка чирят покажется, да и тех, если вовремя не спрячутся, браконьеры пристрелят.

Андрей Иванович презрительно хмыкнул, тряхнул седым чубом, остро зыркнул на Семистрока:

— Уж бедная дичь и так и сяк маскируется, даже к домашним утиным стадам дикие селезни пристают — ничего не помогает. Вон на днях один селезень, видно, не найдя себе пары, к домашним пристроился, так и то долго не наплавал. Марко с ружьем тут как тут, от него не спрячешься…

— Да, это верно, — вздыхает Семистрок. — А что поделаешь?

— Что поделаешь?! Разве не знаешь? Ты же народный депутат, ты голова в коллективном хозяйстве. Вот и наводи порядок! По-моему, вся дичь — в поле, в лугах, в воде и на небе — не браконьерам, не случайным любителям пострелять должна принадлежать, а тому, на чьей земле она гуляет и кормится.

Гаврило Адамович с этим согласен. Он тоже может научно доказать, почему в полях и лугах должна жить всякая дичь, почему рыбы должно быть полно в озерах — все в природе взаимосвязано, все должно быть на своем месте. Изведем комаров — рыба лишится корма. Не будет рыбы — наплодится столько комаров, что глаза выедят.

Беседа снова становится непонятной для Харитона, однако он не пропускает ни слова — пусть не все понятно, но ведь как интересно!

— Верно говорите, Андрей Иванович, угроза огромнейшая. И если мы не станем на защиту природы, то кто знает, чем это все кончится. Леса надо беречь, реки, дичь и мошкару всякую.

Наконец Гаврило Адамович вспомнил, какое дело его привело к учителю. Было бы хорошо, если б Андрей Иванович выступил на первомайском митинге.

— Нет, нет, я уже свое сказал, вы помоложе, вы теперь за все на свете отвечаете, вот и выступайте. А я послушаю…

— Ну уж как знаете, а второго мая просим пожаловать.

Гаврило Адамович не только мастер говорить о природе, но и на практике знает, как что делается.

— Хотим всем колхозом выйти на Яр и посадить дубы и сосны. Десять тысяч саженцев в лесхозе берем. Пусть лес растет, кислород вырабатывает — потребителей предостаточно!

— Правильно делаешь, Гаврило Адамович…

Харитон догадывается, что мысль о посадке леса на Ярах возникла только сейчас, во время беседы с Андреем Ивановичем. Но это неважно. Главное — очень хорошая мысль родилась в голове дядьки Семистрока!

— Вот на такое дело придем, — улыбается дедушка. — С Харитоном придем. Посажу на добрую память с десяток дубов — пусть растут! А может…

Андрей Иванович не договорил, не выдал секрета. Он только ласково щурился и смотрел куда-то вдаль, куда не мог проникнуть ничей взгляд.

— Дело, по-моему, заслуживает внимания…

Властвует май. Идет по земле. Ведет в золотых поводьях крепко взнузданное солнце. Оно пылает, брызжет теплом и радостью, плывет и парит в неведомой высоте, в такой лазурной синеве, какая бывает только весной и только в начале мая.

Сады вокруг белопенятся. Все в розовом и красном, белом и зеленом. Село так нарядилось, в такой красоте, какую не увидишь ни в какую другую пору. Омолодилась земля, украсилась, справляет великий праздник; свою победу. Всё радуется: аисты на гнездах, воронье в небесной выси, утки на воде, уже спавшей с лугов, уступившей место зеленым островам. Моторы и те ревут празднично.

Люди суетятся. Возле школы собираются ребята. Комсомольцы заводят песню. Колхозники степенно, с лопатами на плече за село идут.

Харитону хотелось бы и к школе махнуть — там весь класс собрался, — и с дедушкой побыть охота. Теперь он не отходил от дедушки.

Сегодня на Яры он пойдет не с ребятами, а с дедушкой. За это его ни школьники, ни учителя не упрекнут. Наоборот, они будут довольны, что Харитон присматривает за дедушкой — лопату несет, каждое желание дедово исполняет.

Они идут берегом затона. Мимо Маркова двора, в конец улицы. Легкий ветерок пробегает по цветам, полощет флажки на воротах, ласково треплет дедушкины волосы, выбившиеся из-под шляпы. Дедушка впереди, а Харитон чуть сбоку и позади, будто оруженосец, несет легонькую лопату. Они с дедом сегодня не одно деревцо посадят.

Андрей Иванович думает свое. Перед старым учителем один за другим проплывают прожитые годы, и воспоминания — то радостные, то грустные — переполняют седую голову. Ему кажется, что не старый и немощный он шагает на доброе дело, а молодой и юный; не с внуком Харитоном, а с другом своим, соседским пареньком Силкою спешит на рыбалку.

…Идут дед с внуком. Два разных полюса человеческой жизни — и как бы одно целое. А над ними роща шумит молодой листвой, птахи поют. Отозвалась в чаще кукушка. Первый раз в нынешнюю весну. Умолкла было, а потом раскуковалась. Легко, вольно, голосисто.

— Один, два, три, четыре… десять… — вслух считал Харитон.

Не себе считал годы — дедушке. Ему казалось, что сам он бессмертен, неуязвим, а вот дедушке лета необходимы. И сколько раз кукушка прокукует, столько дедушке напророчит лет.

— Дедушка, это вам. Уже сколько насчитал, а она не умолкает. Будете жить, дедушка, долго!

Андрей Иванович задумчиво, ласково улыбается:

— Это она тебе, Харитон, вещает долгие годы…

I

В лесной сторожке со дня ухода Харитона, как взрыв бомбы, оглушивший обитателей, воцарилась гнетущая тишина, затаилась тревога. Все, кроме Митька, восприняли его уход по-своему, посчитали изменой, замкнулись каждый в себе, затаив в сердце укор и обиду. Какое-то время даже имя Харитона в хате не упоминалось. Казалось, о нем все позабыли, словно не было в жизни этих людей — Галины Колумбас и ее непокорного Харитоши-почтальона.

Каждый по-своему оценивал причину такой неблагодарности и вероломства. Каждый не только обвинял Харитона в измене, но и подозревал, что кто-то из членов семьи явился причиной его бегства.

Ближе всех к истине оказался дядька Евмен. Он хоть и рассердился на парня, но догадывался: его верная Тонька подстроила это, так сильно чем-то обидела мальчугана, что он даже не попрощался с людьми, которые были с ним ласковы и старались сделать ему добро.

Тетка Антонина в своем семействе никого не винила, будто кто-то из них не угодил Харитону. Ни Евмен, ни тем более Яриська или Митько не причинили ему никакой обиды — они просто не способны на это. Всему виною Громовой; это он сумел подкатиться к парнишке так ловко. Подумать только — даже ее, Антонину, не поблагодарил за то, что из хаты и двора выгребла всю грязь, навела порядок! Теперь, вишь, в том доме живут бузиновские учителя, а ей за тяжкий труд никто даже спасибо не сказал…

Что же касается Яриськи, то она ни отца, ни мать ни в чем не винила. Она ругала себя, ей было до слез обидно, что так глупо повела себя с Харитоном Колумбасом. Он к ней с чистым сердцем, а она ему — «шальной». Правда, он мог бы с ней быть и повежливее, не спрашивать о таких вещах, о которых не принято задавать вопросы. Но что он такое сказал? Ну, спросил, пойдет ли… Разве это такой уж грех? Ведь девчата, когда вырастают, все равно выходят… А она сразу — «шальной»…

Только с Митька как с гуся вода: он и не заметил, что Харитон исчез со двора и перестал заходить к ним; знал свое дело — носился по лесу с Тузиком и Рексом. Дождался тепла и приволья — разве ему было до того, что кто-то не заходит в сторожку? Еще в школе он услышал от кого-то, что Харитон отбыл в иные края, учится в Боровской школе и живет при самом зоопарке у деда Андрея. Больше всего Митька поразило, что Харитон имеет доступ в настоящий зоопарк, и он не мог тому не позавидовать. Дома похвалился:

— А Колумбас уже в Боровом. Лосенка, говорят, пасет. Вот здорово!

Домашние только переглянулись. Яриська низко наклонила голову над учебником. Евмен что-то буркнул — и вон из хаты, а мать напустилась на сына, велела сейчас же садиться за уроки и не болтать лишнего.

Митько только пожал плечами и, улучив момент, шмыгнул из хаты, подался в березовую рощу.

Дядька Евмен потерял покой. Где бы он ни был, что бы ни делал, Харитон не выходил из головы. Неладно с ним вышло. Сиротой хлопец остался. Не чужой, Галинин сын, а Галину они всегда уважали и любили, и поэтому именно они должны бы присмотреть за парнишкой, уму-разуму научить. А теперь этим будет заниматься старый, больной человек. Хоть Андрей Иванович и учитель, человек добрый и умный, но под силу ли ему и одеть, и накормить, и присмотреть за хлопцем? Да еще за непоседой таким… Вот и непоседа, и сорванец, а нравился он Евмену, будто родное дитя, в сердце вошел, не давал ему покоя ни днем, ни ночью.

И Евмен не вытерпел. Как-то завел разговор с Антониной:

— Тоня, а Тоня! Ты, часом, ему ничего не сказала? Ну, такого… не того, что следует, ты иногда можешь…

У Антонины округлились и загорелись зелеными огоньками серые глаза.

— Ты о ком это?

— О Харитоне. Чудно́ мне, вдруг взял и сбежал…

Серые глаза Антонины блеснули яростью.

— Приплети мне еще что-нибудь! Обвини еще в том, что и мамашу его утопила!..

Руки в боки — и в наступление на Евмена:

— Даже слышать о нем не желаю! Ишь, Харитон его волнует! О своих беспокойся, у тебя тоже дети растут. Нужен он мне, твой Харитон, обижать его! Отец его был шалопут и мать недотепа, таков и сынок удался. Мы-то заботились о нем. А он что, руки-ноги мои пожалел? Все перемыла-выскоблила у них в хате. Так он что, спасибо мне сказал? Старый Громовой, видать, посулил ему конфет, так он и побежал, как вепрь на мерзлую картошку…

Евмен молча смотрел на жену, пришибленный потоком ее слов. Он был тугодум, до него не сразу доходил смысл сказанного, ему надо было обдумать и определить, где в ее словах правда, где пустая болтовня, а они летели, будто из мешка мякина.

Тетка Тонька, видя, что совсем обезоружила мужа и убедила его в правильности своих мыслей, малость поостыла, не исходила злобой и тарахтела с обидой в голосе:

— И что ему надо, этому Громовому? Одной ногой в могиле, а тут пришла блажь возиться да нянчиться с озорником. Да разве ж это ребенок? Да это упырь какой-то! Не знаю, как у тебя язык повернулся сказать такое про Яриську нашу… Вот и хорошо, что ушел! Пускай! Баба с воза — коню легче! Думала, в память Галины, какая уж там она ни была, приглядим, от своих детей оторву да покормлю, а он, вить, на конфетки-обещанки клюнул!.. Ну что ж, пусть поживет у Громового! Что ни говори, не кто-нибудь, учитель: и не таким, как этот дубина, голову заморочит.

Евмен слушал и сам себе удивлялся: как это он мог жить, да еще в согласии, с таким человеком, как его Тонька? Она продолжала говорить, а он уже понял, что в ее словах не было нисколечко правды.

Понурившись, вышел из хаты, отправился в лес еще больше встревоженный. Думал: кто ж из его семьи виноват в том, что хлопец покинул родную хату и ушел к старому деду, которому и верно нелегко с ним справиться?

Закралась мысль: может, Яриська чем его обидела? Бывает, что и девчонка может ранить мальчишке сердце. Хотя она как будто скромная, часто и сама пускает слезу то в школе, то от Митька. В него, Евмена, выдалась, не в мать, но чего не бывает на свете!

Как-то он спросил у Яриськи:

— Дочка, а ты не знаешь, с чего это Харитон, как дурной, сбежал?

Яриська испуганно стрельнула в отца глазами, но не прочитал в них Евмен ни вины, ни затаенности.

— Не знаю, папа… — и опустила глаза.

— Может, ты сказала ему что обидное?

На какой-то момент у Яриськи перехватило дыхание. Так вот она где, правда-то! Оказывается, и отец догадался, из-за кого Харитон отправился к Громовому! К счастью, Яриська смотрела в землю, и отец не заметил смятения в ее душе.

— Ничего ему не говорила…

— Ничего, значит…

Евмен еще больше помрачнел и с того дня ходил по лесу сам не свой. Его точил червь беспокойства. Понимал Евмен — случилось что-то недоброе и непоправимое, но почему, как в этом разобраться, не знал. А тут еще в лесу стало твориться нечто непостижимое, непорядок такой, что Евмен, передовой лесник и неподкупный егерь, не мог с этим примириться.

Долгое время дядька Евмен разыскивал следы лосихи с лосенком, да так и не нашел. Исчезла и волчья пара, тишина и покой наступили в обходе. Евмен решил, что это лоси, убегая, повели за собой волков в другие леса, возможно за Десну. И хотя ему было жалко лосиху с малышом — ведь их всего двое оставалось в лесу, — но то, что хищников бес унес, утешило лесника. Теперь и козочки ходили спокойно в пуще, щипали молодую травку, кабаны с поросятами валялись в грязи по болотинам, зайчишки прыгали. Евменово сердце тешилось этим. Всех лесных жителей — зверей, птиц — он знал и заприметил, кто где поселился. Птахи на яички сели, уже птенцы кой-где пищали, звери на солнце грелись — образцовый порядок был у Евмена в лесу.

И вдруг стало твориться что-то неладное. На одной поляне лесник неожиданно заметил следы зверя. Приглядевшись внимательней, Евмен определил: волки проложили след. Один или, может, двое гнались за каким-то зверем, взрыли и поцарапали когтями землю, будто прошелся кто-то плугом. Вскоре и шерсть кабанью на дереве Евмен заприметил, следы поросячьи. Видно, кабанчика отбившегося волки повстречали да и закрутили на поляне. Интересно, удалось ему в болото забраться и к стаду прибиться или, быть может, старые вепри пришли на подмогу?

Так ничего определенного Евмен и не выяснил, но встревожился не на шутку — в обходе снова появились волки. И он теперь домой почти не возвращался — днем и ночью с ружьем бродил по лесу.

Вскоре набрел на следы лесной трагедии. Так вот она где, хроменькая козочка, что всю зиму вблизи сторожки жила! Зиму перезимовала — в волчьи клыки не угодила; весны дождалась, только бы жить да солнышку радоваться, а от нее одни рожки остались. Съели волки. Доконали козочку…

Совсем извелся дядька Евмен. Если и дальше так поведется, эти наглецы весь лес опустошат, все живое передушат, а какой же это лес без дичи и что это за лесник, когда у него под боком хищник разбойничает? Не сидел дома дядька Евмен, в самые дальние лесные углы отправился, даже вон туда, к Долгому болоту, в чащобу, где растут старые дубы среди ольшаника да сосняки и песчаные взгорки возле болот притаились. Ходил, присматривался, доискивался — ни единого следочка в девственном лесу. Именно в этом и заподозрил опытный Евмен волчью хитрость. Похоже на то, что ощенилась волчица, забравшись куда-нибудь в дебри, и теперь здесь она следа не оставляет, разбойничает в сторонке от логова. А что это волчица, он убедился. Выходил вечером на Долгое болото, сидел неподвижно всю ночь, выл по-волчьи. Этому еще отец его научил. Сложит ладони, приставит ко рту да как завоет, аж у самого волосы на голове шевелятся. Страшно воют волки. И если есть хоть один где поблизости, то обязательно на этот вой откликнется. Только волчица, отец говорил, не подает голоса, когда волчат выращивает. Тогда она не к стае льнет, а, наоборот, уединяется, от стаи прячется. Потому и молчит. Если б это был волк, то отозвался бы на Евменов зов. Значит, волчица. Молодняк выращивает. Если ее сейчас не уничтожить — жди беды, всех в лесу передушит.

Предположения Евмена вскоре подтвердились: пришли к леснику с жалобой из Бузинного, с животноводческой фермы. В колхозное стадо волк повадился, однажды ягненка схватил, а потом и на переярка напал. Еле отбил пастух.

Тут уж было не до шуток. Если на колхозный скот зверь нападает, надо действовать. И никому другому, а ему, Евмену, потому что на него, лесника, смотрят как на главного виновника ущерба. Евмен крепко призадумался: как быть? Позвать охотников-волчатников? Смеяться станут, скажут: «А ты-то сам чего стоишь, одной волчицы не упасешь в своем хозяйстве?» Устроить облаву? Но летом, в такой чаще, зряшное дело гнать волка под выстрел. Единственный выход — хитрость, охотничья хитрость.

И Евмен упорно раздумывал, как ему перехитрить волчицу. В заботах даже забыл о Харитоне, вернее, просто недосуг ему стало о нем думать. С женой о нем больше разговор не заводил: было о чем другом с ней грызться, покою не давала. Вишь ты, у человека дела нет, повесил ружье за плечи да день и ночь, словно оборотень какой, по лесу бродит. Дом хоть сгори, воры пускай все углы обшарят, а ему хоть бы что, в лесу какую-то волчицу пасет. Да есть ли где еще на свете такая работа, за которую платят меньше некуда, а ишачить приходится круглые сутки? Видно, только бестолковому Евмену этим и заниматься — сутками по лесу бродить, коз да зайцев подсчитывать, волков пугать. А есть ли она там, эта волчица? Мало ли кто мог задрать козочку, а то, может, спросонья пригрезилось бузиновскому пастуху? Может, сам задумал овцу сожрать, а свалил на волчицу…

Антонину только послушать. Ну и баба! Не дурак сказал, что и с ней нельзя, и без нее не обойдешься. Лучше подальше от греха, подальше от жинки, от ее жарких речей! Неси что хочешь про волчицу, а Евмен знает свое: не выдумка это, не сказка. Есть волчица в лесу! Шкодит повсюду, ловит всю живность, тащит волчатам, вскармливает на его, лесникову, голову целый волчий выводок.

Вот бы ему сейчас помощника такого, как Харитон! Митько еще маловат. Тонька с Яриськой не помощники. Вот если бы Харитон…

И Евмен тяжко вздыхал. Не было с ним Харитона.

II

Дядька Евмен случайно наткнулся на волчье логово.

Он не спускал глаз с дальнего леса за Долгим болотом, целыми днями бродил в нем, присматривался к каждому следу, ко всякой примятой травиночке, сломанной веточке. Да, видно, забыли сюда тропку и свиньи и козы, зайцы тоже не появлялись. Это лишний раз подтверждало его догадку: именно из-за волчицы в этом краю леса такой образцовый «порядок».

Евмен присматривался к каждому дереву, заглядывал под каждый куст. Но не было и намека на то, что где-то рядом живет волчья семья. Цвели ландыши — они уже выгнали зеленые листья, выкинули бесчисленное множество стрелочек с беленькими шариками, которые вот-вот распустятся, наполнят ароматом весь лес. Видать, полюбились волчице душистые цветы и густые травы, красота и тишина. А тишина здесь стояла полная, пташки и те сторонились этого лесного уголка. Дядьку Евмена даже сомнение брало: может, в самом деле здесь так запустело, что и волчица побоялась поселиться? Но он гнал от себя такие мысли; неслышно пробираясь лесом, наблюдал за каждым просветом в кустах — не покажется ли часом волчья спина?

Случайно наткнулся в котловине на кучу дров. Даже удивился — давно тут заготавливали дрова, уж и вывезли бог весть когда, а эти почему-то остались. Древесина уже стала трухлявой, в землю осела, полуистлевшие чурки заплела ежевика и стебли лесных трав.

Екнуло сердце у Евмена. Уж не здесь ли? Обошел осторожно вокруг дров, вокруг дуба, возле которого они сложены, — ничего подозрительного. Все, как и должно быть в лесу: земля не тронута, покрыта полуистлевшими дубовыми листьями, что прошиты травяными иголками. Хотел идти дальше, да вдруг заметил сухую дубовую ветку, переломленную пополам. Поднял, разглядывал и никак не мог взять в толк: не то сам наступил и переломил, обходя дуб, не то другой кто-то.

А перелом был совсем свежий. Евмен наклонился, внимательней пригляделся к лиственному покрову. Ему показалось, что листья здесь, между дубом и дровами, притоптаны плотней, чем в других местах. Взял палку, разгреб кучу лежалого хвороста и сразу заметил волчий лаз. Да, сомнений не было. Он обнаружил волчье логово. Хитрая волчица, выходя на охоту, осторожно прикрывала вход в нору сухим хворостом, умело маскируя свое жилье. На краях узкого прохода Евмен заметил несколько серых шерстинок — так, значит, логово найдено!

Взволнованный, присел он на обломок ветки дуба, тревожно и пристально огляделся. Думал, как быть, что делать дальше. Дядька Евмен не сразу находил правильные решения, поэтому не спешил. Он рассуждал так: забрать тут же волчат нетрудно, но тогда жди беды — если зверь сейчас набрасывается на овец, то потом в отместку за детенышей изведет все живое. А это не входило в планы лесника, он стремился обезвредить волчицу.

Идти в село, звать на помощь? Пока будет ходить, волчица, которая уже, наверное, следит за каждым его движением, сразу же кинется к логову и перетащит волчат в другое место, так спрячет их, что и не найдешь. Нельзя отходить от логова! Засесть в чаще, взять его на прицел и ждать появления волчицы? Но она, почуяв присутствие человека, сюда не вернется. Можно и день, и два сидеть, а у него со вчерашнего дня во рту крошки не было…

В безвыходном положении оказался дядька Евмен. Как в той сказке с медведем: и сам не идет, и поймавшего не пускает. Чесал-чесал он затылок да и надумал: а если взобраться на дуб, засесть в ветвях? Может, волчица сейчас далеко, а вернувшись, опасности не заметит? Люди говорят, будто зверь человека не чует, если тот заберется на высоту. Дядька Евмен не знал, так это или не так. Другого выхода нет — надо лезть на дуб.

Дуб ветвистый. Став на кучу дров, взобраться на него нетрудно. Спустя какую-нибудь минуту Евмен удобно устроился на нем, словно в седле, на высоте в пять-шесть метров над землей. Огляделся вокруг. Листвой дубы одеваются позже других деревьев; в эту пору на ветвях дуба только что высыпали мелкие бледно-розовые листочки, которые не застили света, видно было далеко. Евмен остался доволен — позицию выбрал такую, что лучше и не придумаешь.

Стал поджидать.

Кто охотился на волка, тот знает, что дело это непростое. Осторожный, предусмотрительный и хитрый зверь волк. Говорят, почуяв смертельную угрозу, волчица даже бросает волчат, убегает.

Обо всем этом передумал дядька Евмен, сидя на дубе. А сидеть неподвижно было неудобно и жестко, потрескавшаяся дубовая кора так и впивалась в тело. К тому же голод и жажда мучили. Что взял с собой в кармане, сжевал еще ночью, а про воду и забыл. Да еще проклятые комары так и вились, так и жужжали, жаждали напиться человеческой крови. Они, правда, сон отгоняли. Он, пакостник, сильно одолевал лесника. Смотрит дядька Евмен в чащу, наблюдает за каждым кустом, сторожит, не крадется ли волчица, а веки так и норовят слипнуться, ведь не спал уже не одну ночь. Время тянется, вроде прошел уже целый век, а в лесу — ни шелеста, ни треска. Не идет к своим малышам волчица. Они тоже есть захотели, слышно — попискивают, ну точно щенята в будке… Наверно, она, проклятая, была где-нибудь близко, заприметила Евмена, теперь хоть год сиди — не подойдет…

День был пасмурный, солнца не видно, но и дождя нет — не холодно и не жарко. В такую погоду травы просто на глазах растут, хлеба кверху тянутся, листья на деревьях зеленью наливаются. Сейчас бы хозяйством заниматься, а лесник все домашние дела запустил, с волчицей в жмурки играет.

Но что поделаешь? Все чаще ученые утверждают, что волк полезен и его надо беречь, потому что в лесу он самый большой благодетель, вроде «тренера», который любую косулю и кабана в спортивной форме держит, не дает никому из лесных жителей зажиреть или заболеть, а заболевшего быстро «вылечивает». Кто знает, может, где-то в тайге или тундре волк действительно благодетель? Там, где волков мало, оленей и других крупных травоядных множество… А тут, на Полесье, особенно в Евменовом обходе, где живут несколько зайцев, табунок коз и стадо кабанов, таких «тренеров», как волчица, надо уничтожать, иначе никакой живности не останется.

Обо всем передумал Евмен. И детство свое вспомнил и юность. Ему впервые приходилось иметь дело с волками. В войну они почти перевелись в лесах, из которых поубегали и козы, и кабаны, и лоси, и волки. Партизаны занимали здешние леса, бои шли такие — где там зверю удержаться…

Поначалу Евмену показалось, что это сон. Он задремал. Может, и захрапел бы на дубу, да комар в ухо заполз, разбудил. Открыл он глаза, глянул в чащу, а там что-то серое движется. Не сразу сообразил — волчица, высоко подымая лапы, к дубу подбирается, зайчишку-неудачника держа в зубах.

Евмен схватил ружье. И, видать, это движение инстинктивно почувствовала волчица, потому что остановилась как вкопанная, смотрит по сторонам, даже добычу из зубов выпустила, принюхивается, не на шутку переполошилась. Евмен понял: миг — и она прыгнет в сторону, скроется в зарослях.

И она-таки прыгнула, но в это время раздался выстрел, прокатился эхом по чаще, разнесся по лесу, возвещая птицам и зверям, что свершился суд правый над серой разбойницей и теперь можно вздохнуть посвободней.

Как раз в это время кончила Яриська готовиться к предстоящему экзамену, а Митько, наигравшись вдоволь в березовой рощице, направлялся домой. Тузик с Рексом вдруг такой лай подняли, что ребята даже испугались — что там случилось? Это возвращался домой отец. Псы кинулись было навстречу Евмену, но, учуяв волчий дух, поджали хвосты, заскулили, ощетинились, стали похожи на диких кабанов и бросились искать укрытия под амбаром.

Дети подбежали к отцу, с любопытством разглядывали мешок, который он бросил посреди двора. Мешок шевелился.

— А где мать?

— Ушла куда-то…

Евмен облегченно вздохнул. Значит, достаточно времени, чтобы обдумать предстоящую встречу с женой, и хотя у него готов был ответ на каждый ее вопрос, однако лучше, если б их разговор состоялся не теперь, а немного погодя.

— Папа, ну что там? — канючил Митько.

Хитровато улыбаясь, молча развязал Евмен веревку и вытряхнул волчат на траву.

— Щенки! — заплясал Митько.

Волчата — их было двое, черно-бурых, густошерстых, мешковатых, уже зрячих — действительно доходили на маленьких овчарок. Хищно сверкнув иссиня-желтыми глазами, они поначалу бросились в стороны, затем, припав грудью к земле, затаились — что значит дикари!

— Волчата? — догадалась Яриська.

— Ага, — солидно ответил отец. — Теперь на собак будем их перевоспитывать.

Митько даже рот разинул, не поверил:

— Ей-богу, волчата? А не обманываешь?

Евмен рассказывал про свою охоту, обдумывая, куда их поселить.

Разыскали глубокий ящик, положили в него сено. Собрались поместить туда волчат. А они, даром что маленькие, а царапаются, убегают, не даются в руки. Евмен брал их за загривки, они взвизгивали, как обыкновенные щенята, в сено зарывались сразу с головой, только поблескивали оттуда глазками.

— Молока им принесите, — велел отец.

Дети будто не слыхали. Митько считал это Яриськиным делом, а Яриська ждала, что брат проявит инициативу: мальчишке сподручней заниматься воспитанием волков. В конце концов пришлось ей раздобывать молоко — как-никак хозяйка, — а Митько взялся кормить волчат. Только они и близко к черепку не подходили, боялись.

Дядька Евмен тем временем переоделся, умылся, сел на колоду и с аппетитом уминал хлеб с молоком. Его небритые, в черной, словно сажа, щетине челюсти двигались проворно. Он задумчиво смотрел на лес, за которым уже скрылось солнце, только розово-красное зарево стояло над горизонтом. В лесу состязались кукушки; где-то за хатой в кустах пробовал голос соловей; иволги кричали, перелетая с дерева на дерево; аист вернулся к аистихе в гнездо и, кланяясь, все что-то клекотал, вроде бы извинялся перед ней за какую-то провинность. Евмену подумалось, что одинаково ведется как у людей, так и у птиц. Вот аист извиняется перед своей подругой, а скоро и ему предстоит оправдываться перед Антониной. Только есть разница — аистиха молчит, видно, в молчании таит свой укор, а Тонька молчать не станет, у нее на каждое Евменово слово своих десяток приготовлено, вылетают, будто из соломорезки солома, не переговоришь ее и не остановишь.

Не успел поесть — жена показалась на стежке. Сильно была озабочена, а как увидела мужа, такой вид приняла, будто еще целая груда дел ей на голову обрушилась.

— Мама! — бросился ей навстречу Митько. — А у нас волчата! Пара!..

Антонина молчала. Ничего не отразилось на ее постном, обиженном лице. Евмен отложил хлеб, отодвинул подальше крынку.

Яриська, научившаяся без слов угадывать желания родителей, убрала посуду.

Какое-то время Антонина молча ходила по двору.

— Мама, гляньте, — прозвучал снова голос Митька, — они будто и не волчата — на щенят смахивают!

— Как же, есть у меня время на волков любоваться! Есть у меня хоть бы час просвета в этом пекле? Вон отец пусть любуется, ежели наловил, у него такая профессия — волков пугать. А у меня дел и без того по горло!

Митько понял, что не вовремя пристал к матери с волчатами, замолчал, настойчиво подталкивал их к миске с молоком — ведь отец сказал, что они голодные.

Яриська направилась в хату. Она, как старшая, понимала, что детям не следует прислушиваться к родительским распрям.

Евмен рассматривал алую полоску на западе, деловито поглаживал подбородок, явно давая понять: больше всего на свете он озабочен тем, как бы скорее избавиться от черной, густой, словно щетка, щетины.

— Тебе что, делать нечего? Так и будешь сидеть сложа руки? — вновь накинулась на мужа тетка Тонька.

Евмен помалкивал, продолжая сидеть.

— Может, снова в лес побежишь, не всех волков переловил?

— Да вроде всех…

Это стало сигналом к атаке. Антонина только и ждала, чтобы Евмен раскрыл рот, подтвердил — он слышит ее речь и способен реагировать на ее слова. Сладко так, будто ласково, повела:

— Слава тебе господи! Все зверье переловил! Что же мы теперь с этого будем иметь? Может, премию какую лесхоз и Союз охотников выдадут, или телевизор преподнесут, или в должности повысят, из этой барсучьей норы вытащат?

Дядька Евмен загадочно улыбался, молчал, зная, что ни премии, ни повышения по службе за свои старания он не получит. Знала это хорошо и тетка Тонька, она просто зеленела от злости.

— Еще и смеется, бессовестный, зубы скалит! А знаешь ли ты, безмозглый, сколько времени напрасно потратил, по лесам слоняясь, ища ветра в поле? Знаешь ли ты, сколько можно было посеять да посадить, сколько полезного сделать? А ему волки покоя не дают, охота на уме…

Наконец тетка Тонька в своих упреках достигла вершины и перешла к практическим выводам:

— Нет, так дальше жить невозможно. Либо волки, либо жена! Либо дети, либо лес!

Дядька Евмен хоть и был тугодум, но скрывал в себе неплохого дипломата. Умел он терпеливо выслушивать свою жену, пока она, высказав все, обессилев, не становилась податливей и уже не столь агрессивной. Вот тогда и он начинал излагать свое, да так умело и твердо, что, глядишь, по его и выходило.

— Все верно, — раздумчиво начал Евмен, после того как Тонька немного угомонилась. — Ты права — до каких пор нам в лесу сидеть? Выбираться отсюда надо, вон уже все лесники по селам и даже в городах живут. Почитай, мы одни такие остались… Хотя, если подумать, напрасно они из лесу бегут. Что ни говори, а лесник есть лесник. Да и лес — не городская копоть и грохот. Теперь вон, кто поумнее, из города в лес перебирается. Скоро и лесникам места не хватит. Насчет того, что не посеяно да не посажено, тут ты права — можно бы и еще сеять, да уж и так все по плану засеяно и посевного материала нет. А сажать — так еще посадим и капусту, и бураки, и морковки кинем, все это понадобится.

Дядька Евмен говорил так рассудительно, что тетку Тоньку, ослабевшую от собственных пылких речей, начинало клонить в дремоту. Но пока что она слушала или делала вид, что слушает.

— Что долго по лесу пришлось бродить, ты и тут права. Поводила меня волчица проклятая, словно дурня какого…

Тетка Тонька многозначительно усмехнулась, губы ее пренебрежительно скривились, однако, видать, покуда еще лень было ей включаться в разговор.

— Ну, я все же ее перехитрил, уложил серую! Может, барана получим в колхозе как поощрение. А что двоих волчат принес, так это тоже готовые денежки, жинка. Говорят, в Киеве в зоопарке за каждого такого волчонка по триста рублей дают…

Бросил лукавый взгляд на жену — клюнуло?

— Смотри, кабы не по тысяче…

— Да пусть хотя бы по сотне! Мы ведь от этого не в накладе. Две сотни получу — и то в хозяйстве подспорье. Может, что детям или, к примеру, тебе купим…

— Ты мне напокупал…

— Да купим, чего там! И пусть даже не в цене они, эти щенки, — тоже не беда. Не будет волчья порода уничтожать лесную дичь.

Сердце Тоньки постепенно смягчалось. Все же, что ни говори, а ее Евмен человек с головой. Коль уж что делает, так знает, для чего. Может, и вправду овечка в хозяйство прибудет, а то и копейка лишняя…

— Мама! Папа! — приглушенно позвал, подбежав к родителям и таинственно подмигнув, Митько.

— Что там такое?

— Едят…

— Кто?

— Да волчата! Так молоко хлещут, аж за ушами трещит…

Евмен и Антонина подошли к ящику. Волчата, забыв об опасности, о том, что они лесные зверята, отталкивая друг друга, лакали из черепка молоко. Горопахи, отец и мать, а за ними и Яриська, которая незаметно, словно тень, приблизилась, изумленно смотрели на зверенышей.

— Ничего, значит, жить будут… — рассудительно произнес Евмен.

— А то как же! — бодро подтвердил Митько.

Старательно прикрыли ящик досками и только тогда один за другим через двор, застланный весенними, ясными сумерками, отправились в хату.

III

Яриська не могла забыть Харитона.

Поначалу сердилась на него. Считала, что Харитон ее обидел, а не она его. Пристал как ненормальный со своими вопросами, да еще с такими, о которых ученику седьмого класса и думать не полагается. Видали, ответь ему — за кого пойдешь замуж? Когда еще это будет! А потом, разве Яриська думала о таком? Ну пусть бы уж спросил, когда станет взрослой. Конечно, только за Харитона, ни за кого другого не вышла бы, если уж такова девичья доля, если без этого нельзя. Неужели он этого не понимает? Так нет, ответь ему… Да разве она знала, как ответить? А потом, ничего такого она и не сказала. Сказала, что поступит, как велит мама, а что — разве не верно? Ведь маму нужно слушаться во всем, и к тому же само собой понятно — мама и сама велела бы выйти за Харитона…

А он еще и рассердился. Мама отцу и не такое говорит, а он ведь не дуется. Наоборот, всегда в шутку все обернет, смотришь, оба веселые…

Сначала Яриське просто было досадно, что Харитон так нехорошо себя повел. Она обиделась и даже была довольна, что именно так себя с ним держала: пусть знает, что Яриська не только плакать умеет, но и сердиться тоже. Ждала, что после выходного, в понедельник, встретившись в школе, они снова помирятся — ведь не такая уж серьезная, между ними ссора произошла.

В понедельник Харитон в школу не явился. Ребята сказали, что он уже в Боровом, там теперь и жить будет. Яриська сперва этому не поверила, думала — он хочет ее проучить, и потому еще больше разозлилась. Постой же, если ты так, то не думай, что по тебе плакать буду, побегу за тобой! Дня три в школу не походишь, а там прибежишь…

Во вторник в Бузиновской школе побывал Андрей Иванович. Сказали, что забрал документы Харитона. И этому не совсем поверила Яриська. Но когда после уроков увидела, что учительница Мария Степановна переселяется в Харитонову хату, когда убедилась, что Харитона нет дома, то по пути в свою лесную сторожку горько заплакала. Она не могла представить себе, как это он будет жить в чужом селе, у чужих людей. Была уверена, что упрямый Харитон сделал это наперекор ей. А раз так, то и плакать не стоит…

Словно о каком-то пустяке, сообщила матери:

— Так что ваш Харитошка-почтальон уже в Боровом, у деда, и Мария Степановна в ихнюю хату переселилась.

Мать на какое-то время лишилась речи. Она смотрела так, будто дочь умом тронулась, и шевелила губами, силилась что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Как — в Боровом? Как — поселилась? Кто ж ей позволил?!

— Не знаю, — пожала плечами Яриська.

Весть, принесенную дочкой, подтвердил и Евмен.

— А чего же еще было ждать от этого кодла? — зло произнесла Антонина.

Какое-то время Яриська, подхлестываемая злостью, чувствовала себя спокойно, старалась не думать о Харитоне, да и редко его имя упоминалось теперь в лесной сторожке. Только после того как отец спросил у нее, не обидела ли она чем-нибудь хлопца, Яриська задумалась. В самом деле, не мог Харитон без причины так перемениться и бежать из села. Наверное, его кто-то оскорбил. И теперь она была убеждена — во всем виновата мать. Отец не мог этого сделать, он добрый, он вообще никому не причиняет зла. Тем более — детям. А мать все может. Особенно словом умеет и любит уколоть человека. Да, это она сказала что-нибудь Харитону, а тот разобиделся и, вспомнив приглашение деда, отправился в Боровое…

Девочка рассуждала логично и пришла к правильному и безошибочному выводу. Но что она могла изменить? Слово что воробей: вылетит — не поймаешь. Мать сказала не то, а Харитон рассердился на всех Горопах и теперь никогда на глаза не покажется.

Яриська потихоньку плакала. В школе жадно ловила каждое слово о Харитоне. Но говорили о нем мало и, чем больше проходило дней, тем реже вспоминали Колумбаса. Тогда девочка поняла, что в жизни так и бывает — исчезает человек, и память о нем постепенно развеивается. Пройдет сколько-то лет, и о том, что есть на свете Харитон Колумбас, никто в Бузинном не вспомнит. И ей было больно до слез — как это можно забыть живого человека?

В это утро в школе снова заговорили о Харитоне. Митько раззвонил на всю школу, что его отец поймал в лесу волчат. Зная его склонность к вранью, не поверили, бросились с вопросами к Яриське:

— Горопашка, это правда?

— Что правда? — Сердце девочки сжала тревога.

— Да про волчат. Правда, что отец поймал?

Вон они о чем! Будто волчата какое-то чудо. А оказывается, чудо, потому что чуть не сорвали в школе уроки, когда кто-то из ребят предложил:

— Айда волчат смотреть!

— Айда!..

Заводилу дружно поддержали, даже девчонки начали быстро складывать книжки — какие там уроки, если живых волчат можно поглядеть в лесной сторожке!

Не удалось бузиновским школьникам осуществить свой замысел — в дверях появилась учительница, велела сесть за парты. И не о волчатах рассказывала им целый урок, а заставляла повторять пройденное.

Договорились после занятий пойти к Яриське, но так, чтобы об этом не узнали другие классы, не то к дядьке Евмену нагрянет вся школа.

— Отец не прогонит? — допытывались у Яриськи.

— Почему он должен прогнать?

— А мать не отругает?

— Не знаю. Наверно, капусту сажать будет.

Долго, очень долго тянулись в этот день уроки, казалось, конца им не будет. Никому в голову не лезли премудрости из учебника, всем мерещились волчата, они показывали розовые язычки, оскаливали острые хищные зубки.

— А какие они, волчата? — спрашивали на следующей перемене.

Яриська пожимала плечами:

— Обыкновенные.

— Так уж и обыкновенные! Волчата — и обыкновенные. Скажет тоже!..

Яриське не верили. Не могут волчата быть обыкновенными! Это она, наверно, просто их не разглядела.

— А во рту у них черно?

— Почему черно?

— Потому что хищники!

— Они еще маленькие…

— Все равно должно быть черно.

И осуждающе смотрели на девочку. Надо же — иметь живых волчат и не заглянуть им в рот! Только девчонки на такое способны.

Когда наконец уроки закончились, семиклассники не бросились с криком и шумом из класса. Сделали вид, что у них какое-то важное собрание, сидели тихо за партами, а дозорные пристально смотрели в окно — расходятся ли другие классы?

Стояла чудесная весенняя погода.

Сирень пахла на все село. Во дворе школы зеленел подорожник, красота кругом — и школьники не спешили уходить. А семиклассники понимающе переглядывались, самые нетерпеливые ворчали:

— Уже кто-то разболтал… Не торопятся… Ждут…

Но их никто не ждал. Толпа школьников на дворе постепенно таяла, поодиночке и группами разбредались ребята по домам. Семиклассники облегченно вздохнули, захлопали крышками парт, вскинули на плечи сумки, уставились на Яриську.

— Ну, веди, Горопашка!

Яриська сразу очутилась в центре внимания, каждый проявлял к ней подчеркнутое уважение — ведь как-никак к ней шли в гости, а с хозяйкой нужно быть вежливыми.

Чуть ли не в десятый раз переспрашивали, как охотятся на волков, что волчата едят, перестал ли выть с перепугу под амбаром Тузик. На вопросы Яриська отвечала сдержанно, и ребята стали наперебой рассказывать всевозможные истории о волках. Тут же кто-то вспомнил о Харитоне. Вот бы кому не мешало поймать волка или хотя бы волчонка! Теперь он у того учителя, что прежде был директором школы и зоопарк организовал… Ребята видели этот зоопарк. Даже лосенок в нем живет, а волка там нет.

Чуть погодя принялись лясы точить насчет Харитона.

— Наверное, Колумбас тоже сидит там в клетке, роль шимпанзе исполняет.

Это сказал Федька, худющий, длинношеий двоечник, который не молчал только тогда, когда школа далеко и учителя не слышно. Но уж если заговорит, то как ядом обольет. Самый ехидный двоечник в классе!

— Тебя, может, и посадили б в клетку вместо обезьяны, — встал на защиту Харитона его лучший друг Антосик. — А Харитону хорошо живется. Андрей Иванович, говорит, очень добрый и дедом ему приходится.

— А что ему оставалось делать, раз без матери остался? Про тетку Галину до сих пор ничего не слыхать. В лавке вон уже другая торгует.

— Так, может, Колумбас там зоопарком заведует, не слыхали?

— Да какой это зоопарк без волка? Кабы туда слона да льва с тигром, вот тогда был бы зоопарк, а то черепаху в клетку посадили, пару скворцов — вот тебе и всё.

— Раздобудут и волка. Дело не хитрое. Только б не поленились…

— Им в зоопарк всякую тварь несут.

— Вот бы нам такое…

— Пхи, сказал! У нас был живой уголок. Завели ежа да ворону. Ежик с голоду сдох, а ворона улетела.

В спорах и шутках путь прошли незаметно, вот и лесная сторожка показалась. Ни Тузик, ни Рекс не встретили их: до сих пор не могли привыкнуть к волчьему духу на дворе и поэтому держались огорода или бегали с Митьком по лесу.

Яриська показала волчат. Рассматривали с пристрастием, многие не поверили, что это хищники, а Федька-двоечник заподозрил обман, бубнил недовольно:

— Тоже мне волки! Щенят овчарки дядька Евмен завел, а Яриська нам волками голову морочит.

Антон клялся, что это самые настоящие волчата, но ему кто верил, а кто и нет. Яриська помалкивала, ей не хотелось никого убеждать. Стояла и улыбалась собственным мыслям.

Вечером сказала отцу:

— Говорят, при Боровской школе есть зоопарк.

— Да, будто Громовой давно там всякую живность собирает.

— Интересно… — сощурилась мечтательно Яриська.

— Да чего ж… Если кто не видел зверя в глаза, тому интересно.

— Только волков у них нету.

Дядька Евмен промолчал. Кто знает, что он подумал. Может, гордился, что в его хозяйстве появились живые волки, а может, раздумывал над тем, бывает ли зоопарк без настоящего волка.

Как бы между прочим, Яриська прибавила:

— Говорят, Харитон в том зоопарке за старшего.

Дядька Евмен думал о чем-то своем, потом довольно хмыкнул, хотел что-то сказать дочке, но, когда обернулся, той уже и след простыл.

IV

Харитон Колумбас пока не был за старшего в зоопарке Боровской школы. Он и не вступил еще в кружок юннатов, однако вместе с Соловьятком лучше всех присматривал за животными, особое внимание уделяя лосенку. Бывало, откроет дверь в хлев и не сводит глаз с лосенка, а он — с Харитона.

С недавних пор малышка начала проявлять непокорный лосиный характер. Не сиделось ей в хлеву, не пряталась она в темный угол, выходила во двор и смотрела на дальний свободный мир. Поначалу только голову, бывало, высунет из ворот, настороженно прядает длинными коричневыми ушами, смотрит, прислушивается, ко всему принюхивается — хочет знать, где она, кто по соседству живет. Все ее интересовало. Выйдя из хлева, как бы с ленцой бродила по двору, заглядывая в вольеры. На лисицу даже сердилась потешно. Стоит-стоит, прядает-прядает ушками, чмыхает-чмыхает, а потом так воинственно топнет, ударит копытцем о землю: погоди, мол, лисичка-сестричка, знаем мы тебя, волчью родню!.. На котов-браконьеров смотрела подолгу, наверное, не могла понять, что это за пушистые звери неподвижно сидят, уставившись на нее зелеными глазами. На птиц и прочую мелочь не обращала внимания, а вот с дикой козочкой не против была и дружбу завести, чаще всего подходила к ней. Прижмет уши, головой покачивает, словно приглашает лесную подружку к себе. Пугливая козочка забивалась в угол, замирала там и не мигая смотрела на незваную гостью.

Недавно Харитон придумал интересную игру. Поплывет на баркасе с Соловьятком к лугам, наломает молодых ивовых веток, таких ароматных, что лосенок, завидев их, сразу бросался к Харитону. Прямо из рук вырывал еду. Смешно захватывал прутики белыми зубами, аппетитно похрустывал. Козочка подходила к самой дверце, и в ее больших добрых глазах была мольба. Соловьятко начинал кормить козочку, протягивая ей, словно милостыню, по одной веточке. Харитон забавлялся с лосенком: бегал по двору, а лосенок, прижав длинные уши, галопом носился за ним, выхватывал из рук прутики и, казалось, был очень доволен этой игрой. О Харитоне и говорить нечего — он был на седьмом небе, радовался такой доверчивости.

Почти каждый день Харитон с Соловьятком бывали в лугах. Там все цвело, утопало в зелени. Вода вошла в берега, осталась лишь в озерцах да впадинах; трава лезла из земли сквозь воду, разрасталась, убиралась цветами. Над озерами низко склонялись отяжелевшие ветки верб. Ребята старательно состригали их, складывали в охапки.

Тем временем юннаты наводили в зоопарке порядок. Они чистили и мыли вольеры, меняли подстилку. Обитатели зоопарка к таким санитарным процедурам привыкли, тем более что за каждую клетку отвечал определенный человек. Поэтому даже лосенок знал своего шефа, не боялся его.

В одно из воскресений, радостные, в приподнятом настроении, заглянули к своим питомцам ребята, чтобы сделать очередную уборку. Когда Харитон с Соловьятком принесли с лугов свежего корма, они заканчивали работу. Лосенок сразу бросился к Харитону, жадно раздувая ноздри, тянулся к еде, а козочка нетерпеливо топала тоненькой ножкой, словно укоряла Соловьятка за его медлительность.

Вдруг лосенок и козочка встревожились, перестали жевать. Держа в зубах зеленые ветки, боязливо поворачивали головы, всхрапывали. В глазах у лосенка светился самый неподдельный испуг, точь-в-точь как у человека. Козочка тоже отступила в глубину загона, забилась в угол и дрожала мелкой дрожью.

С удивлением смотрели юннаты на животных, недоумевая, что с ними происходит. В это время хлопнула калитка, и во двор вошел дядька Евмен с мешком за плечами. Харитон сразу узнал его и чуть не вскрикнул от удивления и радости. Лосенка в один миг будто ветром сдуло, он галопом пронесся по двору и скрылся в хлеву.

— Здравствуйте вам! — поздоровался дядька Евмен, обводя взглядом ребят. — Здорово, Харитон! — радостно приветствовал он хлопчика, даже руку подал. — Укореняешься на новом месте?

Дядька Евмен сбросил с плеч мешок, который сразу зашевелился, и сказал:

— Я вам волков принес. Говорят, таких зверей у вас еще нет.

Не поверили — где же волкам в мешке поместиться? А когда на землю выкатилось два потешных, симпатичных, еще совсем беспомощных звереныша, что испуганно кинулись прятаться людям под ноги, ребята только ахнули. Наконец-то их мечта осуществилась — теперь у них будет самый взаправдашний зоопарк, и клетка с надписью «Братец Волк» пустовать не будет! Расхватали волчат по рукам, а те угрожающе скалили зубы, царапались — не любили, чтобы их брали на руки.

Дядька Евмен, большой, кряжистый и неуклюжий в своем лесниковом одеянии, удовлетворенно щурился, скинув с круглой головы фуражку и вытирая со лба пот. Доволен был, что волчат принес, порадовал ребятишек, а пуще всего Харитона, сиявшего от удовольствия так, будто ему подарили самую лучшую обнову.

Натешившись новыми поселенцами; юннаты заспорили, где лучше поместить новичков — прямо под небом на всеобщее обозрение или смастерить для них будку. Одни доказывали, что волчата должны жить у всех на глазах, другие советовали построить для них уютное жилье. Наконец, не придя к единому мнению, вспомнили про дядьку Евмена и спросили его совета.

Евмен Горопаха чесал в затылке не потому, что затруднялся с ответом. Такая уж привычка была у человека: прежде чем ответить на вопрос, должен в затылке поскрести.

— Да оно ежели с научной стороны подойти, то, пожалуй, в будке для них было б лучше. Ведь подумайте, в лесу они жили в логове, сам леший туда не доберется — значит, привыкли к затишку, чужой глаз им без надобности. А потом, и то нужно понять, что они еще малосильны, а ночью и холодно может быть, застудятся, кашлять станут, волчицы-то возле них нет, чтобы грела своим телом, должны сами греться. Думаю так, точно не знаю. Я с волками не жил…

Юннаты оценили остроумие дядьки Евмена, посмеялись и решили поселить волчат в будке. А пока что пустили в вольер. Волчата и впрямь чувствовали себя в нем неуютно, катались клубочками, то сбегались вместе, то разбегались, хвостики у них мелко дрожали, а глаза, маленькие и хищные, злобно поблескивали на людей.

Новоселов оставили в покое. Каждому нашлась работа — одни отправились за инструментом, другие за материалом для будки, кто-то за молоком побежал, а остальные обступили дядьку Евмена. Председатель юннатского кружка восьмиклассник Игорь вытащил из кармана ручку, раскрыл зоопарковский журнал и учинил дядьке Евмену настоящий допрос: записал его фамилию и краткую биографию, расспросил, когда и при каких обстоятельствах пойманы им волчата, которые теперь должны стать главным экспонатом школьного живого уголка.

Евмен Горопаха отвечал на вопросы не спеша, подолгу размышляя, так что даже Харитон не выдержал, стал ему помогать, за что и удостоился благодарности лесника. На все вопросы он отвечал откровенно, а когда дело дошло до волчат, то после некоторого колебания пояснил:

— Так вот и поймал. По правде говоря, раздобыть их не всякий сможет. Но наш-то брат лесник живет в лесу, можно сказать, с волками запанибрата, видит, где они ходят и что делают, как выводятся и растут. А ежели так, то трудно ли нам, лесникам, таких щенят за загривок — да в мешок? Волчица на охоту отправилась, а я подобрался да и позаимствовал у нее парочку. Еще и ей осталось, чтоб не скучала…

Дядька Евмен был не педагог и не психолог, а просто добрый от природы человек и интуитивно почувствовал, что правды, жестокой правды о волчице и щенках, детям говорить не следует. Для них эти будущие лютые хищники, от острых зубов которых полегло бы немало лесного зверья и колхозной скотины, сейчас невинные, достойные сочувствия маленькие существа, лишенные материнской заботы и ласки.

— И что же, волчица до сих пор живет с волчатами? А где?

Снова схитрил дядька Евмен:

— Ну, теперь она сбежала за тридевять земель! Смекнула, что дело неладное, что и последних волчат у нее могут отнять. Она их в зубы — и понесла невесть куда. Волки на это дело ушлые…

Записав все необходимое в журнал, Игорь продолжал спрашивать дядьку Евмена, чем и как волчат кормить, будто тот был не лесником, а работником специальной зверофермы и занимался всю жизнь откормом волков.

Дядька Евмен развел руками:

— Да чем их кормить? Оно известно, что нарочно для них блюд и разных деликатесов придумывать, пожалуй, не стоит. Что сами едите, тем и кормите. Молоко охотно пьют. Митько мой борщ давал и кашу, все; что в домашнем обиходе, — не отказываются. А что им? Всё едят, лишь бы подкармливали, не забывали…

— А мясо? — допытывался Игорь.

— Мясо — его всякий дурак любит, его всякий день каждый бы ел, ну, а волк тем более, на воле ему мясо только подавай, а не дашь — сам найдет. Того и гляди, тут зайца, там козу раздерет, только рожки оставит. Кабана недорослого застукает — и тому каюк. Так что про мясо тут говорить не приходится…

Игорь все это записывал себе в тетрадь, присутствующие тоже одобряли сказанное: в советах Евмена чувствовали знатока жизни волков.

Поговорив с лесником, юннаты дружно принялись за устройство жилья для новоселов.

Евмен вздохнул свободней, ему, видно, в тягость была роль инструктора по волчьим делам. Он подозвал к себе Харитона.

— Ну, как тут живешь, Харитон?

Харитон ответил, что живет нормально, не жалуется. С минуту молчали. Затем Евмен решился сказать:

— Не по-доброму как-то ты от нас ушел. Будто обиделся. А мы к тебе с чистым сердцем, Харитон; и у меня и у тетки Антонины душа за тебя изныла. И Яриська с Митьком скучают…

Харитон опустил голову. Ему было стыдно перед дядькой Евменом, он верил в искренность его слов: знал дядькин добрый нрав да и слышал собственными ушами, как тот защищал его.

Евмен уловил в смущенном взгляде парнишки что-то затаенное, что вымолвить тяжело. Подумал: «Кто-то из моих — либо Тонька, либо Яриська — насолили хлопцу». Понимал: вытягивать не стоит, все равно Харитон не скажет.

— Ты уж не маленький, можешь поступать, как тебе нравится. Хотел я тебе сказать только, что ты нам не чужой, мы тебя не забыли, и, ежели когда-нибудь станет тебе трудно или помощь какая понадобится, не забывай дядьку Евмена, моя хата для тебя всегда открыта. Позабочусь уж как сумею, по-отцовски…

К горлу Харитона подкатил теплый комок. Он верил, что дядька Евмен говорит правду, и горячо его поблагодарил.

— Ну, а как дедушка? Ладите?

— Да ведь дедушка у меня необыкновенный, дядька Евмен! — оживился Харитон, радуясь, что тема разговора переменилась.

— Это все знают. А здоровьем он как? Все еще топчется?

Харитон схватил Евмена за руку:

— Зайдите к нам, дедушка будет рад! Сейчас читает…

Евмен было заколебался. Перед этим «читает» лесник всегда преклонялся, полагая сей труд самым тяжким из всех людских деяний, и поэтому не решался беспокоить старого учителя.

Но Харитон все же потянул гостя в дом.

V

Андрей Иванович трудился с таким же увлечением, как когда-то, в добрые времена своей молодости. С появлением в доме Харитона старик снова почувствовал себя учителем, его опять интересовало все, что касалось воспитания.

Каждый день просматривал он свою библиотеку. И хотя она была не слишком велика, но вдруг, на удивление себе, он находил в ней такие книжки, о которых давно забыл и не мог объяснить, как они у него оказались и почему до сих пор не прочитаны. Это, вероятно, жена их запрятала, а может быть, сын. Брал каждую в руки и подолгу листал, прочитывал отдельные абзацы, отмечая достоинства книги, погружаясь в воспоминания.

Внимательно перебирая библиотеку, Андрей Иванович откладывал книги для Харитона. На рабочий стол ложились те, что следует прочесть самому. Ведь у него каждый день велись серьезные разговоры с внуком, из которых, по замыслу деда, паренек должен был черпать и знания и жизненный опыт. По старой учительской привычке, Андрей Иванович старательно записывал собственные мысли, так как на память уже не надеялся, планировал, чем они с Харитоном займутся летом.

Старый учитель думал, вспоминал, мечтал. Напрасно он преждевременно почувствовал себя неустроенным и одиноким на белом свете. Нет, он здесь не лишний, если к нему идут за советами его бывшие ученики, если у него есть Харитон, которому необходимы его внимание и забота!

Дед был доволен внуком. Видел, что парнишка всем интересуется, прислушивается к каждому его слову. Боязнь, что после пережитого он замкнется в себе, разочаруется, станет ко всему безразличным или озлобленным, оказалась напрасной — Харитон выдержал жизненное испытание, как и надлежит мужчине.

Евмен, стыдясь и краснея, переступил порог учительского дома, не знал, куда деть свою форменную фуражку, а главное — большущие ноги в растоптанных и поэтому удобных для работы в лесу сапожищах.

— Добрый день вам, Андрей Иванович! — поздоровался он.

Андрей Иванович сдвинул на лоб очки — он блаженствовал в новеньких очках, подобранных опытным окулистом и присланных недавно сыном, — щурясь, присматривался к гостю; на расстоянии он видел неплохо.

— А, Евмен! Здравствуй, здравствуй, лесовик!

Оба были рады встрече. Андрей Иванович тепло улыбался, а Евмен переступал с ноги на ногу, радуясь этой встрече.

— Узнали, спасибо… А я думал… когда это было…

— Не так уж давно, Евмен Степанович, не так уж давно!

— Ого! У меня уже вон дочка такая, как я тогда, когда до восьмого добрался…

Евмен никак не мог забыть о своих сапогах, топтался у порога, то поблескивая глазами на учителя, то виновато поглядывая на сапоги.

— Уж такие вот у меня сапоги…

Андрей Иванович не обращал внимания на его сапоги. Он окунулся в воспоминания, заговорил о прошлом:

— Отчего же не помнить? Помню, и как в школу пришел, и как бросил…

— Отец тогда с войны без руки вернулся, весь искалеченный. Сказал, чтоб я учиться шел, хотел, чтобы десятилетку окончил, а смерть все переменила. Помер отец, пришлось мне с восьмого школу оставить. Лесникую теперь, как отец когда-то.

— Не только по школе, но и по партизанскому отряду помню тебя, Евмен…

А тот и вовсе сконфузился, крякнул глухо, махнул рукой:

— Какой там из меня партизан, Андрей Иванович! Меньше Харитона тогда был, беда, можно сказать, загнала. Ведь это как получилось…

Евмен постепенно освоился, подошел к окну, положил фуражку на стул. Харитон как бы по-новому увидел дядьку Евмена, потому что узнал о нем такое, о чем раньше и не догадывался.

— Забрали отца в солдаты, воевать пошел прямо с первого дня войны, а дед мой лесником стал. Ну, и я, известно, ему в помощь — интересно же… А когда вы с партизанами к нам в сторожку тропку проложили, тогда и я с хлопцами подружился. Не знаю, как бы оно вышло, если б деда и сторожку немцы не сожгли. Некуда мне было податься, вот я и прибился к партизанам. Есть хотелось…

— Не скромничай, Евмен. А в разведку кто ходил?

— Какие уж там из нас были разведчики…

Евмен даже покраснел. Ему и приятны были эти воспоминания, и смущали немного, поэтому он спешил свернуть на другое.

— Как вы, Андрей Иванович, поживаете? Слыхал, что со здоровьем неважно.

— Да живем, — уклончиво ответил учитель.

— Понятно, жить как-то надо… — согласился Евмен.

Только теперь Харитон решил напомнить о себе:

— Дядька Евмен волчат в зоопарк принес.

— Правда?

— Наше дело такое — в лесу всякого зверя встретишь, вот и пара волчат попалась глупых.

Андрей Иванович тоже по-новому видел своего бывшего ученика и партизана. Помнил его худющим, молчаливым, застенчивым парнишкой. Теперь от прежнего Евмена Горопахи остались только глаза, все остальное было другим: плотная, кряжистая фигура, крупная всклокоченная голова с круглым, плохо выбритым и оттого будто вымазанным в мазуте подбородком. Учитель знал цену таким людям — доброта и верность, честность и чувство ответственности у них на первом месте. На таких можно и опереться, и положиться во всем.

— Прослышал вот, что у вас здесь зоопарк, ну и говорю своей Антонине: отнесу, мол, волчат детям, пускай смотрят, а то где они еще живого волка увидят?

Харитону было приятно, что его знакомый дядька Евмен, лесник из Бузинного, оказался таким понятливым и душевным. Почувствовав, что Андрей Иванович с уважением относится к Горопахе, про себя подумал: чем бы услужить дядьке Евмену?

Дедушка, словно уловив его мысли, обратился к внуку:

— Не пора ли нам, Харитон, об обеде позаботиться, тем более гость такой…

— Да что вы, Андрей Иванович! Спасибо, я не голодный да и привычный… В нашем деле, бывает, сутками безо всяких харчей. Но мы не жалуемся, лесовики ведь…

Харитон все понял, бросил на деда понимающий взгляд, сказал, что скоро вернется, и вышел из дома. По воскресеньям готовила Мария, значит, нужно ее попросить поторопиться с обедом, ведь у них дорогой гость из Бузинного…

Евмен, к своему удивлению, почувствовал себя свободнее, когда Харитон вышел. Собственно, из-за него он и явился в Боровое. Волчата — только повод, не они его сюда привели.

— Пришел вот… — неуверенно начал Евмен. — Оно, правду сказать, надо было навестить: и вас давно не видал, а главное, Харитон все покою не давал. Антонина — она у меня хотя и языкатая, правды не скроешь, а тоже ведь живой человек, тревожится… — для чего-то покривил душой Евмен. — Все грызет и грызет: сходи да сходи… Да и мне неспокойно — как тут живется хлопцу?

Андрей Иванович слушал молча.

— Оно вот и с Галиной такое случилось… Даже поверить трудно. Не зря говорится: как в воду канула. Жалко ее нам всем. Галина-то как своя у нас была, уважали мы ее и любили. Я, правда, мало ее знал, а Тоня моя с ней дружила, жить друг без друга не могли. Можно сказать, что и я со своей сошелся из-за того, что она с Галиной в дружбе была. Когда Колумбас привел Галину в село, я у него был самым близким другом. Тут и моя в гости заявилась, познакомились ближе да, можно сказать, и сошлись. А так бы откуда, сидя в лесу, мне Антонину узнать?..

Старый учитель помнил судьбы большинства своих учеников, но о том, как Антонина повстречалась с Евменом, не знал. Только сейчас открылись подробности, которые удивили. Вон как оно бывает: встретились двое, можно сказать, случайно, а сошлись, поженились, совсем разные люди — и живут…

Внимательным молчанием он как бы поощрял Евмена рассказывать дальше.

— Думалось, что прибьется к нам Харитон. Оно, правда, в лесу не мед, глушь, далеко от культуры. Но живем, сыты, одеты-обуты, трудимся, обижаться нечего. А тут слышим — к вам паренек пристроился. Я, грешным делом, сразу подумал: правильно, вы ему человек самый близкий, вы его и на путь наставите, и уму-разуму научите. Совсем было успокоился, да Антонина моя говорит…

Дядька Евмен опять покривил душой, не передал, что говорила Антонина про своего учителя, а повернул так, будто это она его надоумила поинтересоваться судьбой Харитона.

— …Может, говорит, там у Андрея Ивановича в чем-то недостаток, нужда какая. Так наведайся, говорит, Евмен, узнай, как там Харитон с дедом живут, да спроси, коли чего нужно, так мы с открытой душой…

У старого учителя так хорошо, так тепло сделалось на сердце. Он понял, что сказано это не ради красного словца, что такой человек, как Евмен, слов на ветер не бросает. Попроси у него эти единственные сапоги — снимет и отдаст. Пойдет домой босиком, а рад будет, что помог человеку! Хорошо, что и в Антонине ошибся; стыдно, что при встрече в Бузинном подумал о ней плохо. Андрей Иванович сдержанно, так, чтобы не обидеть отказом и не придать обещаниям особого значения, сказал:

— Спасибо, сердечное спасибо за заботу! Я это очень ценю. А живем мы нормально. Пенсия ведь!

Евмен выслушал внимательно, некоторое время, как это ему было присуще, подумал, мысленно повторил все сказанное, но ничего неискреннего в словах учителя не нашел.

— Оно ведь и пенсия, поди, не велика…

— Уж какая есть. Хватит.

— Так-то оно так! Это уж дело ясное, кому сколько назначено, столько и платят. Тут дело такое… Может, дров надо, или досок, или шелевки какой на ремонт? А то сена или картошки? Вот вижу, всякая живность у вас во дворе имеется, ее тоже кормить надо, на все копейка нужна. Говорите, не стесняйтесь, я подкину! Лошадка у меня есть, можно сказать, тоже транспорт. Хлопцу-то, наверное, из одежи на зиму что требуется? Известное дело, у нас не казна, но кое-что есть, не пожалею. Одним словом — не забывайте меня, имейте в виду Евмена.

Лесник даже покраснел от волнения и напряжения — редко когда приходилось ему выступать в подобной роли и так долго говорить, к тому же с таким человеком, как боровский учитель.

Андрей Иванович тем временем ходил по комнате, слушал его и думал: «Не знаем, очень часто не знаем, с кем рядом живем, кто из наших близких и дальних на что способен». Где-то, когда-то промелькнул в жизни учителя маленький партизан-разведчик, недоучившийся школьник, который потом затерялся в потоке жизни. И вот совсем неожиданно появился уже зрелым человеком. Чистый сердцем, добрый душой и благородный в поступках. Что ж, учитель Громовой-Булатов, быть может, попала когда-то добрая искорка в его душу, разгорелась. А может, и не от тебя, а от той школы, которой ты тоже отдал всю жизнь. Так можешь гордиться, учитель, можешь быть спокоен — ты и в старости не одинок, не забыт!

Андрей Иванович еще раз поблагодарил Евмена и пообещал, что, если возникнет в чем-либо нужда, он непременно воспользуется помощью лесника. Тот обрадовался, хотел еще что-то сказать, но не нашел нужных слов. В это время вернулся Харитон, следом за ним появилась тетка Мария.

I

Ляна, очутившись в своем переулке, наконец оказалась совсем одна. Затих веселый говор подружек, не слышно стало ломких баритонов и басков одноклассников. Сегодня директор школы объявила оценки и торжественно сообщила, что все ученики седьмого, в котором занималась Ляна, перешли в восьмой класс. Для дружного коллектива это событие не будничное, поэтому оно было встречено радостным «ура» и рукоплесканиями.

Разбежались все сразу, хотя в такое время и хотелось быть вместе, позабыв распри и конфликты, возникавшие в течение учебного года. В такой день можно было до самого вечера гулять по поселку, побежать в степь, махнуть к большому пруду или к реке, а то и к дубраве, весело смеяться и радоваться, болтать обо всем, только не о школьных делах, оставшихся далеко позади.

И все же никто не бродил по улицам, не отправился в степь. Каждый спешил домой — хотел порадовать родителей.

Оказавшись в одиночестве, Ляна впервые за всю весну, как-то незаметно перешедшую в лето, увидела, как красиво вокруг.

По обе стороны переулка, огороженные невысоким штакетником, стояли одноэтажные зеленые домики заводской администрации, за которыми, источая медвяный запах, цвели в полную силу низкорослые акации. Через щели заборов были видны огненно-красные пионы, горящие желтым ирисы и много других весенних цветов, что радовались жизни, улыбались солнцу.

Вдали за зданиями обозначалась величественная панорама завода, над высокими металлическими трубами которого лениво кудрявился желто-серый дым, сливаясь на горизонте с небом, чуть подернутым облаками. В этой туманной дымке стушевывались резкие контуры заводских корпусов, отчего казались они как бы не реальными, не монументально-величественными, тяжелыми, а легкими, сказочными. Дым заводских труб тянулся кверху, там преломлялся, поворачивал в сторону, противоположную поселку, и потому, как ни старалась Ляна ощутить знакомые горьковато-кислые запахи завода, не могла их уловить. Дышалось чистым воздухом, что был нагрет солнцем, настоян на аромате садовых цветов.

Надо всем, что росло в директорском саду, и над самим домиком возвышался вяз, на котором недолгое время жили аисты. Они так и не возвращались к Ляне. Дерево распустилось, зазеленело, спрятало в своей кроне гнездо. Ляна не забыла о нем. Каждый день, выходя из дому или возвращаясь, она смотрела на вяз, убеждалась, что гнездо пусто, и тяжело вздыхала. Сегодня она вздохнула с облегчением: знала, что скоро опять повстречается с аистами, так как не сегодня-завтра отправится к деду в Боровое.

В душе Ляны запели незримые скрипки, как бы заиграл оркестр, слаженный и тихий, какого ни по радио, ни в концертах не услышишь. Казалось, что пели цветы, хором и поодиночке, и деревья, и здания — каждой веткой и каждым окном. Величественную симфонию творила сама жизнь. Ляна слушала тэу музыку, шла, напевая и пританцовывая, переполненная счастьем.

И музыке этой, и песне не было бы конца, если б улица не кончалась. Но Ляна жила в маленьком переулочке, который и пел-то лишь в ее воображении.

Дойдя до калитки, она ударила по ней носком туфли, нажала на горячую задвижку — калитка отворилась. Ляна впорхнула во двор, поросший подорожником и травой, источавшими такой приятный аромат, выстилавшими все так красиво и мягко, что Ляна, не выдержав, погасила в себе сладкую музыку незримого оркестра, повалилась на траву и покатилась по ней. Она гладила подорожник ладонями, прижималась лицом к траве, смеялась оттого, что была счастлива как никогда.

Потом ею овладела усталость, сразу как бы опустела голова, тело отяжелело. В бессилии прижалась она к земле упругим телом, и ей захотелось уснуть, спать долго-долго, передать земле всю усталость, накопленную за длинную школьную зиму. Она так лежала минуту, а может, и две, пока ее юное тельце не освободилось от пут утомления. Вспомнив что-то веселое, Ляна рассмеялась звонко по-детски, правда уже не совсем по-детски — нечто девичье, игриво-дурашливое появилось в этом смехе, — и вскочила на ноги.

В такую пору дома никого не было — все работали.

Комната была залита солнечным светом, каждая вещь здесь жила своей немой, но выразительной жизнью. Золотились картины и фотографии на стенах; стол ослепляюще поблескивал полировкой; стулья, сбившиеся у стола, как будто советовались о чем-то. Сверкала посуда в шкафу — тарелки и бокалы, графины, чайники, чашки. Все вместе и каждая вещь в отдельности как бы приветствовали Ляну и радовались ее появлению. Она окинула все это доброжелательным и дружеским взглядом, будто поздоровалась.

Хотя в глазах у нее и прыгали лукавые чертики, к телефону подошла сосредоточенная и деловито-уравновешенная — как же, телефонный разговор следует вести степенно и солидно — и сразу набрала номер: две цифры. Легонький звон, миг ожидания… Там, на другом конце провода, сняли трубку.

— Привет уважаемому товарищу директору! — деланно-серьезно начала Ляна. Под влиянием родительских разговоров со знакомыми и шутливо-витиеватых телефонных переговоров отца с матерью она также выработала специфический телефонный жаргон, обрушив на отца лавину слов. — Тысяча и одно извинение за то, что своими пустяками нарушаю спокойствие вашего кабинета или, быть может, мешаю многолюдному производственному совещанию! Однако прошу учесть, что я все же не постороннее лицо, а, по вашим собственным утверждениям, единственная дочь, и, если верить тем же заверениям, дочь любимая. Хотя, возможно, несколько настырна и надоедлива, но ничего не поделаешь — сами такую воспитали, другой не захотели. Поэтому теперь должны терпеть и слушать, особенно в такой исторически важный момент, когда я перешла из седьмого в восьмой класс и к тому же, если верить табелю как официальному государственному документу советского школьника, даже с отличными отметками при образцовом поведении, что дает право мне, достойной дочке-болтунье, прервать тишь вашего кабинета и даже самое важнейшее совещание в присутствии самого министра…

— Ляна, довольно, слышу, поздравляю! — слово за словом бросал в трубку директор, но это не доходило до слуха его дочери. Ведь она не говорила, а пела, как поет соловей, пела вдохновенно и откровенно наигранно, не слыша ничего, кроме собственного голоса.

В кабинете директора и в самом деле происходил важный и довольно неприятный разговор. Присутствовавшие здесь инженеры и начальники участков, цехов, мастера и экономисты сидели сосредоточенные, растерянные и усталые. Сидели уже не один час, забыли и о перерыве, и обо всем на свете, а конца совещанию не было видно. На заводе, да еще на таком гиганте, выпускающем необходимейшую продукцию — пусть он выполняет и перевыполняет планы, — всегда находятся проблемы, неразрешенные вопросы и возникают те или иные мысли и подходы к разрешению этих проблем. Поэтому на совещаниях не миновать споров, конфликтов, недовольства. Так было и сейчас. Атмосфера накалилась до той степени, когда разговоры должны наконец вылиться во что-то конкретное. А тут — звонок…

Пока директор слушал щебет дочери, не смея положить трубку, участники совещания успели немного прийти в себя. Сперва думали, что директору звонят сверху, и поэтому насторожились, искали что-то в своих записях, лежавших перед каждым. Навострили уши, чтобы не пропустить что-нибудь важное в телефонном разговоре, а когда поняли, что его ведет директорская дочка, сразу оттаяли сердцами, облегченно зашевелились, заулыбались, ловя взгляды друг друга, забыли недавние взаимные претензии и успокоились.

Наконец Ляна выговорилась и ждала ответа товарища директора. Дочь хотела услышать отцовскую похвалу и сообщение, что для нее уже приобретен билет на самолет, поскольку новоиспеченная восьмиклассница не собиралась сидеть дома не то что лишний день, даже час — она должна немедленно вылететь в гости к дедушке, который, наверное, ее ждет и скучает.

Товарищ директор поздравил дочку, а по поводу путешествия велел обратиться в соответствующие инстанции, то есть к мамочке Клаве, которая должна разрешить все дочкины проблемы и выполнить все ее желания.

— Спасибо на добром слове, спасибо за дружеский совет, товарищ директор! Желаю успешно разрешить и сгладить все острые углы на производстве! Остаюсь благодарной и тому подобное, верной и послушной и так далее. Сердечно благодарю за внимание, горячий привет всем присутствующим в твоем тихом кабинете!

Ляна бросила трубку на телефонный рычаг, а директор прикрыл смеющиеся глаза ресницами, погасил улыбку; понял, что сегодня загонял, словно рабочих лошадей, своих подчиненных, и, расщедрившись, объявил пятнадцатиминутный перерыв, приказав принести каждому из участников по чашке крепкого кофе. И присутствующие мысленно поблагодарили Ляну сердечно и искренне.

А тем временем Ляна призывала к телефону свою любимую мамочку. С мамой у нее был иной стиль разговора:

— Мама, а мам, это я, Ляна! Твое золотко, если поверить на слово и не докапываться до сути, потому что у моей милой лисички частенько слова расходятся с делом, хотя дочь у нее и умница и отличница, успешно переходит из класса в класс, не требует за это никакого вознаграждения и благодарности. Мама, а мам, можешь поздравить, а можешь и не поздравлять; твоя дочка не гордая и не самолюбивая, но интересуется, как там с билетом на самолет, тем более что товарищ директор сослался именно на тебя как на первого своего заместителя.

Клавдии Макаровне подобный тон в разговоре дочери не казался наигранным. Она воспринимала его как остроумный и серьезный. Мать не замечала того, как сама подделывается под дочкину манеру. А может, эту манеру Ляна переняла от мамы.

— Ляночка, солнышко, я тебя поздравляю, ты у меня действительно умница; я рада, что ты уже в восьмом, что ты почти взрослая, верю, что и дальше будешь учиться еще лучше…

— Лучше, мам, уже невозможно, если не веришь, то попробуй сама, я отдаю все силы и способности, поскольку сознаю, насколько важно блюсти честь нашего рода. Но меня интересует в первую очередь…

— Ляночка, все в порядке! Завтра утром вылетаешь, как хотела! Никто тебя не сопровождает, хотя душа у меня уже сейчас не на месте.

— Ой, мама, как тебе не стыдно! Только что говорила — твоя дочь уже взрослая, а тут такое недоверие, такая мелочная опека! Можно и обидеться, но я не обижаюсь, а за билет и доверие спасибо; теперь я спокойна и сейчас буду обедать, потому что голодна, как тигр. До свидания, мама!

Но Ляна не набросилась на еду. Подумав, она снова набрала цифровой код — звонила дедушке на улицу Журавлевых. На звонок никто не ответил, и новоявленная восьмиклассница, напевая маршевый мотив, бросилась к холодильнику. Еда, холодная, правда, но оттого не менее аппетитная, ждала ее с самого утра, и Ляна принялась за нее. Ела и обдумывала предстоящий разговор с дедушкой Макаром, вспомнила какое-то смешное приключение, хихикнула и сама себе заулыбалась.

Не скоро она дождалась у телефона деда Макара, который был в саду.

— Алло-алло, прошу к прямому проводу Макара Ерофеевича Журавлева, заслуженного рационализатора и сталевара!

Она старалась изменить голос, но дедушка Макар распознал с первого слова, с кем имеет дело, однако прикинулся, будто не узнает:

— Макар Ерофеевич слушает. Кому это понадобилось беспокоить его?

— Беспокоит одна юная рационализаторша и изобретательница.

— Что у нее там?

— Изобретение. Изнывая от безделья, изобрела я, дорогой Макар Ерофеевич, такой инструмент, без которого в наше время не обойтись.

— О, это интересно, я слушаю вас, уважаемая рационализаторша!

— Изобрела я такой агрегат, которым в одно и то же время можно хлебать борщ и есть салат, уминать котлеты и пить компот, лизать мороженое и тянуть пиво и даже то, что вы, уважаемый Макар Ерофеевич, называете Адамовыми слезками.

— Открытие, достойное Архимеда и Ньютона, вместе взятых! — воскликнул на другом конце провода дед Макар, и Ляна рассмеялась весело и звонко.

Дальше зашла речь на уже знакомую тему о школе и о предстоящем первом самостоятельном путешествии.

— Понимаете, дедушка, бояться я не боюсь, хотя лечу впервые. Но когда подумаю, что одна-одинешенька и ни единой знакомой души рядом — не то чтобы страшно, а как-то чудно становится. Но все равно ничего не изменю, потому что в дороге знаете о чем думать буду?.. Вот и не угадали! Мороженое здесь ни при чем. Стану думать о вас, дедушка, о том, что как раз в это время вы будете беспокоиться о внучке. Мне будет смешно, что вы так волнуетесь, и поэтому совсем не страшно!

Дедушка пытался ей что-то сказать, но Ляна не давала ему даже рта раскрыть, заявив, что они непременно должны встретиться лично, так как ей необходимо посоветоваться, какой подарок отвезти дедушке в село. Надо, чтобы он остался доволен, но и не подумал, будто Ляна к нему слишком подлизывается и зарабатывает дешевый авторитет. Поспорив немного, кто к кому должен прийти, Ляна доказала, что дедушка — к ней: ведь внучка укладывает вещи в дорогу; дедушка же сослался на то, что заслуженному рационализатору негоже ходить с визитом к рационализаторам, которые еще неизвестно, получат ли патент на свои изобретения; кроме того, он сомневался, не придется ли упаковывать заново все собранное Ляной. Дед победил в этом споре. Подумав, Ляна отодвинула в сторону чемодан, предоставила маме Клаве право складывать вещи в дорогу и, подпрыгивая и напевая что-то веселое, отправилась на свидание с дедом Макаром.

Следующим утром машина везла Ляну в Донецкий аэропорт, на самолет, вылетавший в семь часов на Киев.

II

Харитон впервые задумался над таким важным и серьезным вопросом. Именно сегодня до его сознания дошло, что он уже не ребенок, а поэтому должен жить иначе, думать не только о сегодняшнем, но и о завтрашнем дне.

Действительно, до сих пор жил Харитон одним днем. Бывало, что и заглядывал в завтра или послезавтра, но только когда дело касалось уроков, не больше. Некогда было размышлять о серьезном за повседневными ученическими делами и ребячьими развлечениями. Теперь, когда он успешно окончил седьмой класс и перешел в восьмой, оказалось, что нужно думать и о будущем.

На собрании восьмиклассников директор школы Иван Панасович сказал так: «Вы уже не дети, а почти взрослые люди. Не о развлечениях должны думать, о дальнейшем жизненном пути». Говорил и о том, что они, юноши и девушки, обязаны включиться в трудовую жизнь колхоза и своей семьи. Восьмиклассникам было приятно это слушать, особенно то, что они уже юноши и девушки.

Харитон сидел на задней парте, пригибаясь, насколько позволяла парта, и украдкой следил за директором. Иван Панасович, один из бывших учеников Андрея Ивановича, еще молод. Дедушка гордился своим воспитанником. Умным и рассудительным показался Харитону директор школы. Этот знает, чего требовать от каждого ученика. В Бузинном не было слышно, чтобы на лето школьникам давалось какое-нибудь задание. Там все проще. Окончились занятия — будь здоров, прощай, школа! Пусть зарастет бурьяном весь двор, пусть запылятся все окна, отдыхай, школа, до самой осени! Ученики разбегались по домам, а учителя разъезжались кто куда.

Иван Панасович не хотел, чтобы ребята летом забывали школу, приглашал заходить просто так или за советом: кто-то из учителей всегда в ней дежурил. Предлагал подумать о выборе будущей профессии. Ведь каждому придется браться за дело, так не стоит ли присмотреться, как работают взрослые, попробовать свои силы? Глядишь, и полюбится какое-то ремесло на всю жизнь — трактор или кузница, ферма или поле — где кукуруза или лен, в саду, на пасеке…

Иван Панасович ни от кого не требовал немедленного ответа на поставленные вопросы. Не навязывал ничего. Не учитель ищет ученику дело — сам ученик должен его себе выбрать. Директор советовал к родным обратиться, с ними потолковать, приглядеться, чем они занимаются, помочь им. Главное не гнушаться дела — ни поля, ни луга, ни фермы, ни колхозной мастерской.

Расходились с собрания встревоженные, но и сосредоточенные, задумавшиеся. Вчерашние семиклассники становились совсем иными людьми. Еще не знали, чем займутся, как будут работать, но уже понимали — они должны приносить пользу, беззаботное детство миновало.

Стояла жара, и Андрей Иванович расположился в холодке за домом. По весне они с Харитоном вкопали под раскидистой грушей столбики, прибили сверху доски, и получился удобный для работы и чаевничанья столик с двумя скамейками по сторонам. Со всех сторон его окружали цветы и кусты смородины. Дедушка любил сидеть здесь часами, да и Харитон частенько занимался за этим столом.

Здесь и застал он деда, вернувшись со школьного собрания. Тот сидел и читал по-английски книгу, которая, хоть и очень интересовала Харитона, пока была ему недоступна.

Харитон сел на скамейку, положил локти на стол, задумался.

Дедушка сразу заметил перемену в настроении внука, а может, и знал, что после сегодняшнего дня такой перелом должен был наступить. Ждал Харитон: спросит дедушка, о чем он думает, или нет? Дед не спрашивал. Будто не замечал, что внук чем-то озабочен. Говорил о погоде, о том, что нынешнее лето будет жарче прошлогоднего и кто знает, как это отразится на урожае. Хлеб нужен, да еще как нужен! Для людей, чтобы жили в достатке. Для скота и птицы, чтоб было к хлебу все необходимое. И Харитону было приятно, что и в школе и дома с ним говорили, как со взрослым, как с человеком, тоже заинтересованным, чтобы настало благоприятное для урожая лето.

И он гордился сам собой — ведь впервые с таким вниманием слушает он о таких вещах, какие прежде ему были неинтересны и недоступны.

Дедушка смотрел куда-то вдаль, где под голубой дымкой летнего неба тихо плескалась Десна, успокоившаяся в песчаных берегах, окаймленная лугами, раскидистыми вербами и осокорями, убаюканная горячим солнцем.

— Книгу вот читаю, английский ученый написал. Беспокоится человек, как будут жить люди в начале двадцать первого века. Хватит ли им хлеба, мяса, молока, воздуха, не оскудеет ли к тому времени планета, будет ли достаточно воды, топлива, прохлады под кронами деревьев да и останутся ли вообще зеленые деревья над полноводными реками…

Харитон чуть было не рассмеялся. Есть же такие чудаки на свете, а еще учеными называются! Счастье наше, что они живут за границей. В нашей стране, слава богу, о таких мудрецах не слыхать. Выдумает же — воды людям не хватит! Да вон ее в одной Десне столько, хоть тысячу лет пей все сразу или поодиночке — все равно не выпьешь…

Но рассуждения дедушки не позволили ему рассмеяться.

— Преувеличивает, безусловно, англичанин, в панику впадает, но не без оснований. Более трех миллиардов людей живет на земле. Разве было когда-нибудь столько? В давние времена их то чума, то холера будто косой выкашивали или войны в землю укладывали, уполовинивался род людской. А сегодня он торжествует, цветет. К концу двадцатого века человечество, предполагают, удвоится.

— Все равно воды хватит на всех, — заметил Харитон.

Дедушка взглянул на него и рассматривал долго, будто видел впервые.

— А ты, Харитон, и впрямь подрос, что ли?

Харитон покраснел от удовольствия, опустил глаза. А дедушка вернулся к прежней теме:

— Кто знает, кто знает, как будет с водой… В Англии, в Европе уже ощутили ее недостаток. Развитие индустрии требует столько воды, что трудно представить, а ведь потребности еще возрастут. Во всем мире возрастать будут. Так что с природой надо обращаться осторожно, разумно, экономно.

Харитон с тревогой подумал: действительно, разве есть в природе что-нибудь неисчерпаемое? Если уж дедушка об этом заговорил, то сомневаться не приходится. Но не это беспокоило и даже пугало Харитона. Подумал он вот о чем: если все на свете пошло на убыль, начала высыхать вода, исчезают леса и животные, то может ли человек остановить этот процесс, воспрепятствовать ему?

Неуютно и даже одиноко сделалось ему в прохладе под раскидистою грушей, под внимательным, ласковым взглядом деда. Сжался, сидел напуганный громадностью тех проблем, к которым только сегодня, в первый день своего юношества, прикоснулся. Что ни говори, лучше быть ребенком, свободным от всяких забот и хлопот, от проблем и мыслей, которыми живут взрослые! Харитон понял, что теперь он не избежит того главного, большого и серьезного, ради чего и появляется человек на свет, к чему идет через детство, к чему зовет его общество…

Дедушка отложил книгу в сторону:

— Так что вам сказал на прощанье Иван Панасович?

Если б еще вчера он спросил об этом Харитона, тот бы ответил не задумываясь: «Да сказал, чтобы выбирали себе работу по душе и чтоб трудились… и чтоб…»

Сегодня ответить так он не мог. Вчера он не придал бы значения тому, как спросил его дедушка, не заметил бы того, что светится в его глазах. Сегодня же по голосу, по выражению его лица он безошибочно понял, что Андрей Иванович хорошо знает, о чем говорилось в школе, что не слова директора его интересуют, а то, как отнесся к этим словам он, Харитон.

И он не спешил с ответом. А дедушка не торопил: понимал состояние внука; ждал, к какому решению пришел Харитон после наставлений директора.

— Не знаю, может, мне пойти в кузницу… — тяжело вздохнул Харитон. — Или, может, с пчелами… Только бы не кусались…

Андрей Иванович грустно и ласково улыбнулся:

— Поначалу всё кусается…

Харитон правильно понял деда: ко всякому делу надо привыкнуть, ко всему приноровиться. И сразу стало весело и легко на сердце.

— Не знаю, дедушка, чем мне заняться. Иван Панасович говорит — профессию выбирайте, а что мне выбрать? О чем ни подумаю, вроде и то и не то…

— Главное — не бить баклуши, — серьезно проговорил дед. — Главное — не чураться какого бы то ни было дела. Начинать с малого, а там видно будет.

— Да разве ж я что?

— Вот это и главное! А работа нам с тобой найдется. Только не ленись…

Харитон еще вчера дал клятву, что лениться не будет. Сегодня он был другим и поэтому промолчал. Это было б совсем по-детски, если б он поддакнул: «Буду трудиться изо всех сил!» Понимал, что сегодня ждут от него не красивых слов, а хотя бы маленького, хоть неприметного, но настоящего дела.

Дедушка вернулся к прежней теме, снова заговорил о больших проблемах:

— Ученые правильно поступают, что бьют тревогу, заботятся о будущем. Ведь именно от людей, от всех вместе и от каждого в отдельности, зависит, каким оно будет.

Так они разговаривали, будто равные, хотя тон беседы задавал старший, а младший слушал и вбирал в себя каждую мысль, словно губка воду. И кто знает, сколько бы они так беседовали и мечтали, если б не раздался резкий сигнал машины.

Харитон сразу определил, что машина не из их колхоза. Голоса не только всех автомашин и мотоциклов Борового, но даже районных легковушек были ему хорошо знакомы. Сигналили не по-здешнему, звали нетерпеливо и, конечно, не кого-то другого, а именно их с дедушкой, может и его одного, Харитона.

Птицей встрепенулось сердце, когда он услышал сигнал. Подсознательно он все время ждал чего-то необычного, похожего на этот мелодичный, неведомый для здешних мест звук. Ему часто снилось, будто пароход подал голос и с парохода сходит на берег мама; или самолет с ревом приземляется за селом и по трапу, покрытому красным ковром, сходит улыбающаяся, необыкновенно красивая и веселая мама…

Сейчас тоже подумалось — это она! Наконец распуталась со своими необычными приключениями, вспомнила о нем с дедушкой, раздобыла где-то легковушку и примчалась, прилетела, привезла ему радость, вернула детство; напомнила прошлое… Быстро вскочил на ноги, но не решился броситься первым на зов, ждал Андрея Ивановича. Они выйдут вместе, потому что и для деда появление мамы Галины не меньшая радость, чем для Харитона…

— Кто это к нам? — У деда поднялись кустистые брови, а глаза засветились. Дедушка тоже обрадовался, и Харитону от этого сделалось еще приятнее.

Утоптанной тропкой, между стройных мальв, красных и белых пионов, пригибаясь под кустами сирени, они поспешили на улицу.

Дедушка отставал, Харитон шел впереди, поэтому он первым и увидел чудо, появившееся возле их дома.

Харитону показалось, что он очутился в каком-то ином мире, потому что на земле вряд ли можно было встретить столь прелестное создание, направлявшееся к их калитке. Это была девочка, одетая не по-здешнему, во что-то легкое, воздушное, как одеваются только Снегурочки и добрые феи в цветных кинофильмах. Одного он не мог взять в толк: почему именно возле их дома появилось это сказочное, нереальное существо?

А сказочная фея, увидев Харитона, на миг растерялась, сверкнула большими зеленоватыми глазами и вдруг, раскинув прикрытые легкой пелеринкой руки, полетела навстречу. Харитон никак не мог сообразить, почему она к нему бежит и что ей от него нужно. И только когда чудо-девочка вскрикнула: «Дедушка!» — и, минуя Харитона, оказалась около Андрея Ивановича, он понял, кто это.

Да, это была Ляна, восьмиклассница из Донбасса, дочь директора металлургического завода Вадима Андреевича Громового, сына Андрея Ивановича. Она таки не испугалась путешествия, прилетела утром на Бориспольский аэродром. Здесь ее ждала машина, потому что Ляна перед тем разговаривала с самим товарищем министром. Нигде не останавливаясь, машина доставила нежданную, — а вернее, долгожданную — гостью к дедушкиному дому.

Повиснув на шее у Андрея Ивановича, внучка целовала его в лицо, волосы, нос. Харитону даже сделалось неловко. Он недовольно насупился и, чтобы не выказать своего неуважения к новоприбывшей, решил внимательно осмотреть звонкоголосое диво, которое привезло дедову внучку.

Водитель торопился. У калитки уже стояли в ряд чемоданы и туго набитые авоськи. И Харитон успел увидеть лишь багажник черного блестящего лимузина, сверкнувший никелем и темно-красными фонарями.

Странное чувство охватило душу Харитона. Ему интересно было познакомиться с дедовой внучкой, о которой он был наслышан и которую даже видел на фотографии, но не представлял себе до сегодняшнего дня как действительно существующую. Он не подозревал, что Ляна может так неожиданно, как снег на голову, появиться здесь. Считал себя единственным властителем дедова сердца и ума, а тут на́ тебе: явилось нечто удивительное, разряженное, как в театре, и теперь кто знает, останется ли в сердце деда местечко для него, Харитона…

Эта мысль неприятно поразила его, заставила призадуматься и даже загоревать. Немигающим взглядом смотрел он вдаль, за луга, где темно-зеленою полосой застыл далекий берег, где в летнем зное притаилось его Бузинное. Где-то там и лесная сторожка, лужок, на котором растут белокорые березки, их вкусный и холодный сок он пил недавно. В роще Рекс с Тузиком как сумасшедшие бегали наперегонки с Митьком, а Яриська… А что Яриська? Разве она хоть капельку похожа на это чудо, прикатившее на блестящей черной машине? Яриська, конечно, самая обыкновенная, как все школьницы. Она по свету не путешествует. Она, как всякая восьмиклассница, думает о будущей профессии. А пока что пасет коров — у тетки Тоньки не погуляешь, она быстро ей профессию найдет… Нет, заказана Харитону дорожка в Бузинное! В его хате живут учителя, усадьба стала чужой, неуютной. Только аисты на дубу были своими. Они, наверно, приняли бы Харитона к себе, но он ведь не аист…

Стоял Харитон и не решался войти в дом. Там Ляна тараторит, рассказывает что-то дедушке. Андрею Ивановичу сейчас не до внука. И чувство ревности словно клещами сдавило мальчишечье сердце. Куда ему теперь податься, куда?

Вспомнил о лосенке. Он тоже одинокий, скучает в хлеву, сгоняет мух, ждет свежей травки. Ждет Харитона, ведь привык к нему, любит, доверяет… Отлегло немного от сердца. Есть на земле существо, которому и он, Харитон, не безразличен. Значит, ничего плохого не случилось, значит, все в порядке…

Харитон не спеша направился к зоопарку.

III

Уже после, когда Ляна так же неожиданно исчезла из Борового, как появилась, Харитон, вспоминая ее, в первую очередь представлял себе что-то белоснежное, лукаво улыбающееся, а уж потом видел девочку — мастерицу быстро и метко давать всякие прозвища.

В тот день, когда дедушка, наговорившись с внучкой, вспомнил о Харитоне и позвал его в дом, чтобы познакомить с Ляной, Колумбас получил неслыханное ни в Бузинном, ни в Боровом имя.

— Познакомься, Ульяна, — приветливо поднял свои седые брови дед. — Это твой ближайший родственник, двоюродный брат Харитон Колумбас, тоже восьмиклассник и очень симпатичный парень.

Ляна, склонив белокурую головку, смешно выпятив пухлые губки, молча, с интересом рассматривала Харитона, который, неловко переступая с ноги на ногу, исподлобья глядел на свою неожиданно появившуюся сестру.

— А это, Харитон, наша Ляна, Красная Шапочка, образцовая внучка и круглая отличница. Так что дружите себе на здоровье, дружите всю жизнь, вы ведь самые родные!

Харитон понял, что эта девочка, хочет он того или нет, близка ему, что он всю жизнь будет связан с ней родственными узами. Возможно, еще вчера, семиклассником, он и не подумал бы так об этом, но сегодня был уже вполне готов к восприятию подобных отношений. И ему показалось, что эта девочка ничем не похожа на других девчонок из Борового и Бузинного именно потому, что она ему сестра и самая близкая в жизни. Следовало бы сказать ей это, объяснить, что он не такой уж балбес и отлично все понимает. Но одно дело понимать, а другое — произнести вслух…

И он промолчал. Только глаза его потеплели. Теперь он не смотрел угрюмо из-под бровей, что-то похожее на дружескую улыбку родилось в уголках его губ.

Ляна для каждой ситуации имела про запас бесчисленное множество слов, правда не своих, а вычитанных или услышанных, умела их по-своему сложить в нарочито пышные речения. Истинное содержание ее речи каждый мог бы истолковывать по своему разумению. Манерно подала Харитону ручку, еще и присела в реверансе. Все это можно было понять и как проявление воспитанности, и как нарочитую игру с неотесанным братишкой, выросшим возле Десны и никогда не видевшим ничего подобного.

— Очень рада столь неожиданному знакомству с дорогим братиком, о котором имела очень неясное представление!

Взяв его обмякшую руку, заглянула в глаза и насмешливо спросила:

— Харитон? Что за имя? Не слышала. У папы есть заместитель, но он Харитонов. Так это фамилия, но Харитон… Агафон, Софрон, Электрон… Ну и имечком же тебя наградили!

Харитон не рассердился — не мог же он сердиться на такую шутницу. Ему и самому смешно стало, что его так зовут — Харитон… Электрон… Здорово!

— Знаешь что, братик? Я тебя буду звать Тон! Или лучше Тони! Коротко, содержательно и красиво. Согласен?

Харитон помотал головой. Не по нраву ему были и Тон и Тони. И то и другое на иностранный манер, ребята смеяться станут. Но разве он мог ей возразить? И все же сказал:

— Лучше пусть будет Камертон. Музыкально очень…

В глазах у него запрыгали чертики, а сам он так заулыбался, что Ляна даже захлопала в ладоши:

— Дедушка! Да он же чудо-парень! Шутки понимает. Теперешние ребята не понимают шуток. В нашем классе есть один экземпляр, Львом зовут, а фамилия Заяц, так я его Тигром прозвала — думаешь, согласился? Как бы не так…

Харитон, представив того Льва Зайца, засмеялся.

— Смотри, дедушка, он еще и смеется! Так пусть будет Камертон!

Встретившись с Соловьятком, спросила:

— Прошлый раз как я тебя назвала? Будь Спок?

— Ну, Спок, — покраснел Соловьятко с головы до пят.

— На этот раз будь только Спок.

— Пускай… — махнул рукой Степан. Он знал: от Ляниных прозвищ не отделаешься.

Зато лосенку она придумала чудесную кличку. Такую, что всем пришлась по вкусу и быстро прижилась. До сих пор малышку звали кто Машей, кто Гнедою, а Харитон — просто Лосичкой.

Когда девочка узнала, что в зоопарке живет лосенок, она даже позабыла об аистах, с которыми поздоровалась, едва ступив на порог дедушкиного дома, а об остальных обитателях живого уголка и слушать не захотела.

— Показывайте! — велела она.

Ляна не расставалась с коробкой белоснежного зефира. Вероятно, она очень любила его, потому что, как заметил Харитон, привезла с собой коробок десять. Правда, девочка не поскупилась, подарила по коробке дедушке и Харитону, но остальные оставила себе, заявив, что других сладостей не ест, безразлична к шоколаду и карамелям, а зефир — это единственное лакомство, от которого не толстеют. Наверное, оттого и сама была такой белоснежной и розовощекой, что охотно уплетала его.

Харитон, как и полагается вежливому и воспитанному молодому человеку да еще брату такой дорогой и уважаемой гостьи, поспешил распахнуть перед ней ворота хлева. Привыкая к темноте, Ляна широко раскрытыми глазами смотрела в угол, где лежал лосенок. Когда Харитон и Ляна вошли в хлев, малышка вскочила, доверчиво потянулась длинной мордочкой к руке Харитона, лениво пошевелила ушами, посмотрела на незнакомую девочку.

— Она уже не боится, — счел нужным сказать Харитон.

Ляна с изумлением смотрела на чудесное животное, видимо, что-то намеревалась сказать, но слова застряли в горле. Ей захотелось подойти поближе, погладить, но руки были заняты зефиром.

Увидев, что в руках у Харитона ничего нет, малышка шагнула к Ляне. Как бы защищаясь, Ляна протянула ей круглую зефирину. Шумно вздохнув, малышка понюхала лакомство, затем лизнула розовым языком, пробуя на вкус. Ляна радостно щурилась, дрожащею рукой угощая животное, и смеялась от удовольствия.

Лакомство пришлось по вкусу. Малышка аппетитно жевала, благодарно поглядывая на Ляну. Харитон смотрел на это покровительственно, еще не решив, осуждать или похвалить сестру.

Ляна протянула еще одну зефирину, потом еще и еще. Малышка не отказывалась, она подступала все ближе к девочке; жарко дыша на нее, доверчиво брала лакомство у нее из рук и была так же довольна, как и Ляна.

— Харик, как ее зовут? — взглянула Ляна на брата.

Харитона ошарашило такое обращение, но он смолчал, решил, что обижаться не сто́ит — пусть называет как хочет.

— Да никак, — солидным тоном ответил он. — Еще не придумали ей имени.

— Назовем ее… назовем Земфира!

Харитон усмехнулся:

— Почему Земфира? Потому что зефир очень любит? Так уж лучше не Земфира, а Зефира.

— И вовсе не потому, что любит зефир. Пушкина читать надо! Помнишь имя главной героини из поэмы «Цыганы»? Земфира ее звали, очень красивое имя! «Бахчисарайский фонтан» помнишь? Так там уже не Земфира, а Зарема. Тоже красиво. Но фонтан хан велел устроить в честь Марии. Он и сейчас в Бахчисарае журчит, я видела.

Харитон слушал и удивлялся, что Ляна так много знает. Он тоже читал Пушкина, но мало. А эта девчонка, оказывается, помнила и Земфиру и Зарему. И в Бахчисарае побывала. Еще поинтересовалась, бывал ли там Харитон. Чтобы не срамиться, он этот вопрос пропустил мимо ушей, пробормотал несмело, что такое имя лосенку, пожалуй, не подойдет.

— Вот еще! — пропела Ляна. — Да такое имя кому хочешь подойдет. Разве не музыкально, не звучно? Просто удивительно, что сейчас его не услышишь. И разве плохо было бы, если б девчонок называли Земфирами или Заремами? «Вставай, Земфира, солнце всходит…»

Харитон не выдержал, рассмеялся, подумав, что таких девчонок, как Ляна, лучше бы называть Зефирами, раз они к белоснежным пампушкам неравнодушны. На его смех Ляна не обратила внимания. Она была поглощена Земфирой, которая в благодарность то ли за угощение, то ли за звучное имя привязалась к Ляне и, когда та вышла во двор, побежала следом.

В тот же день на воротах хлева появилась надпись: «Земфира». Малышку сразу же стали называть по имени все юные натуралисты: то ли оно действительно пришлось им по вкусу, то ли потому, что его придумала такая славная девочка.

Земфира быстро сдружилась с Ляной и все время ходила за ней, словно на поводке. Куда Ляна, туда и Земфира. Ляна была очень довольна и горда этим. Девочка подходила то к одной звериной клетке, то к другой, здоровалась с давними знакомыми, долго осматривала волчье жилище. Волчата уже освоились с обстановкой, но очень пугались людей, время от времени выбирались из будки, рассматривали посетителей почти с таким же любопытством, с каким те разглядывали их. Ляна не верила, что это волчата, уж очень они походили на обычных щенят.

— Назовем их Лям и Ням, — авторитетно предложила она — Уж больно хороши имена.

С аистами Ляна тоже беседовала часто. Она была уверена, что это те самые птицы, которые отдыхали весной в Донбассе на вязе.

— Я их сразу узнала, и они меня тоже. Аист даже застеснялся. Стыдно, что подвели, как воришки удрали…

Андрей Иванович сказал, что, наверное, то были другие аисты. Ведь распознать их трудно — они все похожи друг на друга.

— Нет, дедушка! Так же как нет на свете похожих друг на друга людей, так нет и одинаковых аистов.

У дедушки даже брови на лоб полезли, он удивленно хмыкнул, а Харитон терпеливо ждал, что он ответит внучке.

— Это верно, — к изумлению Харитона, согласился дедушка. — В мире нет и не было двух абсолютно похожих друг на друга людей. Также и аистов — не было и не будет. Даже воробьи, да что там воробьи, мошки — и те разные. Но откуда ты-то знаешь такие премудрости, Ульяна Вадимовна?

— Я все знаю, дедушка! — без тени сомнения ответила Ляна. — Читаю, слушаю радио, смотрю телевизор. Из одного журнала «Наука и жизнь» можно столько почерпнуть, что на всю жизнь хватит.

Бросила красноречивый взгляд на Харитона. Он так и не понял: не то рисовалась перед ним Ляна, не то поощряла читать больше. Во всяком случае, в ее присутствии хлопец чувствовал себя далеко не так спокойно и уверенно, как всегда. До ее приезда казалось, что и он кое-что смыслит, что и он на уровне времени, а сейчас видел: рядом с этой Белоснежкой, знающей все на свете, он обыкновенный незнайка.

Дедушка и Ляна говорили как будто о знакомых Харитону вещах, но суть разговора он часто никак не мог понять. С удивлением, даже с каким-то почтением глядел он на Ляну и думал: нет, эта девчонка хоть и восьмиклассница, а знает больше не только всех боровских восьмиклассниц, но и десятиклассниц, вместе взятых. Даже дедушка, уж на что образованный, и тот удивлялся: откуда все это известно его внучке?

Незаметно речь перешла на вопросы, которые так волновали Харитона.

Для Ляны этих проблем, оказывается, не существовало.

— Кем быть? Инженером буду, дедушка. Ведь в нашей семье все инженеры.

Андрей Иванович напомнил, что не только инженеры есть в Лянином роду, но и учителя, рыбаки…

— Ой, нет, только не учительницей! — категорически запротестовала Ляна. — Это такая каторжная работа!

Дедушка на какой-то момент даже потерял дар речи. Ждал разъяснения этого категорического вывода, но Ляна, видимо, и не думала объясняться.

— Почему такое презрение к труду педагогов?

Ляна безапелляционно заявила:

— Разве сейчас ученики? Теперешние дети невыносимы, сейчас учителю трудно работать. Я ведь вижу; попробуй руководить классом, когда в нем сидят такие эгоисты, как наш Лев Заяц! Молчун, поглядеть со стороны — ангел, а что вытворяет!

Помолчав, она продолжала:

— Думаете, мой братец, этот тихоня Харик, такой безвредный, каким прикидывается? Уверена, что и от него плачут учительницы. Что, разве неправда?

Андрей Иванович усмехнулся, дружески подмигнул Харитону, стал на его защиту:

— Харитон у нас человек сознательный.

Ляна весело засмеялась.

Она успевала повсюду. И в доме раздавался ее голосок, сыпались, как из рога изобилия, остроты да шутки; в саду она летала мотыльком, предусмотрительно обходя пасеку. Хотя и понимала значение пчеловодства, но ближе знакомиться с полезными насекомыми не решалась. Зато в зоопарк бегала, когда надо и не надо, добегалась до того, что забыла затворить калитку, выскочила, словно легкий ветерок, за ворота, а за нею следом и Земфира.

Харитон обомлел. В его обязанности входило стеречь лосенка, а он не устерег! Бросился загонять, но Земфира оказалась не такой уж простушкой — взбрыкнула задними ногами да и понеслась вприпрыжку к берегу речушки Гастюши, которая теперь уж не была такой широкой и глубокой, как весной, в половодье, на какой-то миг остановилась перед водной преградой, удивленно взглянула на круглые широкие листья белых и желтых лилий, прислушиваясь к веселому визгу Ляны и тревожным призывам Харитона, а затем вошла в воду, погрузилась по шею, потянулась губами к зеленым листьям и направилась к противоположному берегу, туда, где никла лоза, где ивы склоняли над рекой свои ветви.

Накупавшись вдосталь, Земфира, не обращая внимания на ласковый голос Харитона, выбралась из воды, отряхнулась, нырнула в чащу, а затем и вовсе скрылась из виду.

Ляна от удовольствия прыгала и визжала, а Харитон чуть не плакал, сердился, но не решался упрекать девочку — она ведь гостья, притом желанная, ей все позволено. И пусть она всезнайка, но что с нее возьмешь: не знает, как вести себя в селе. Живет в городе, думает, что и здесь все ее будут слушаться, исполнять ее прихоти, как там. Ей смех и шутки, а зоопарк лишился самого ценного экспоната — Земфиры. Ну какой это зоопарк без лосенка?

Ох, эта Ляна, ох, эта дедова внучка! Словно комета, нежданно ворвалась в боровское спокойствие, взбаламутила его, внесла сумятицу в Харитоновы будни, посеяла в сердце тревогу и недовольство собой…

IV

На берегу Гастюши, возле верб и кустов, поднялась настоящая кутерьма, шум, крик — все звали ушастую беглянку. Собрались юннаты, сам руководитель кружка прибежал, даже учитель естествознания появился, вздохнул недовольно, ничего не сказал, ушел к дому Андрея Ивановича, сел за столик под грушей, начал спокойную и рассудительную беседу со старшим коллегой, будто его совершенно не обеспокоило происшествие.

— Лось! Лось! Лось! — звали одни.

— Машка! Машка! — кричали во все горло другие. Только Ляна время от времени взывала голосисто:

— Зе-е-емфи-и-ира-а!

Земфира будто сквозь землю провалилась, забралась в кусты. А за Гастюшей каждое лето разрасталась такая зеленая чаща — не то что разыскать, а и пролезть без топора невозможно. Вся надежда была на то, что совесть проснется у одомашненной дикарки. Но, похоже, лоси не очень-то приручаются. Земфира ничем не обнаруживала своего присутствия. Она, быть может, за это время успела добежать до самой Десны. Ведь на ноге у нее не осталось даже следов от ржавого капкана.

Юннаты косо посматривали на Ляну. Из-за нее такая потеря в зоопарке! Это она упустила самый драгоценный экспонат, без которого вряд ли сохранится авторитет зоопарка Боровской школы, приобретенный благодаря появлению в нем лосенка и настоящих волчат… В последнее время просто отбоя не стало от посетителей из ближних и дальних школ. Шли пешком, ехали на автомашинах ученики и дошколята, даже взрослые заходили — и все дивились и восторгались тем, что здесь видели, говорили, что скоро в Боровом зоопарк будет словно в Киеве. Все это вдохновляло боровских юннатов на новшество, которое вот-вот должно было осуществиться. А теперь кто знает, стоит ли этим заниматься. Дело в том, что руководитель кружка юннатов, поддержанный учителем естествознания, решил не только записывать ежедневно наблюдения, но и завести книгу отзывов и пожеланий посетителей. Книга была уже готова, на следующей неделе собирались выдавать ее посетителям, и вот пожалуйста, лучший экспонат исчез бесследно где-то за Гастюшей.

И во всем виновата Ляна. Приезжают тут разные девчонки, не знакомые с природой! Думают, что лоси — все равно что обыкновенные телята, открывают перед ними ворота! Того и гляди, дверцу в волчьей конуре, чего доброго, распахнут, и поутру не застанешь в зоопарке ни одного зверя, всех выпустят… Глядели на Белоснежку с укором и осуждением, сердились, но молчали. Каждый мало-мальски догадливый легко мог бы сделать вывод, а Ляне хоть бы что. Как будто это не она выпустила лосенка. Еще и Земфирой назвала, будто на смех. А почему Земфирой? Попробуй разгадай этих девчонок. Думает, если она внучка Андрея Ивановича, то ей позволено чинить всякие пакости, вредить школьному зоопарку…

На Харитона тоже посматривали косо. Наплевать на то, что он громче всех кричал: «Лось! Лось! Лось!» Вот тебе и «лось-лось», надо было смотреть, не хлопать ушами, не слушать сказочки про Земфир и Зарем с бахчисарайскими фонтанами, а теперь — «лось-лось»!.. Жди, вернется она в хлев, когда кругом такая красота и свобода…

Подавленны, недовольны были юные натуралисты. А Ляна своим появлением еще больше портила им настроение. Она, будто ничего не случилось, шмыгала среди боровчан с независимым и даже веселым видом, мурлыкала песенку, советовала: «Кричите громче», и совет этот звучал издевкой.

Солнце село за горизонт, розовые облака стали серо-зеленоватыми, ночь не спешила вступать в свои права, будто и она ждала появления непокорной Земфиры. Летом темень наступает постепенно, вечера ясные, тихие — красивые вечера. Уже и звезды густо высыпали в голубовато-зеленом небе, и сумерки спустились на луга, ветлы и купы деревьев смотрелись как высокие горы, а ночи не было, стоял ясный, погожий вечер. Перекликались перепела и дергачи, ухали совы в дубраве, кигикали чайки и кулички, лягушки в болотинах квакали так, что в ушах звенело, гудели комары, донимала мошкара. Именно из-за комаров и мошкары такие вечера теряли всю красоту и прелесть. Лучшее средство против них — разжечь костер, напустить дыму на берег Гастюши, однако дым развеял бы вечернюю красоту, нарушил бы всю ее неповторимость.

Юннаты, усталые и расстроенные, расходились по домам, только кое-кто из них все еще возился в зоопарке. Ляна, возбужденная, восхищенная красотой сельского вечера, прыгала возле дома, яростно истребляя комаров и мошкару, смеялась и подтрунивала над кем-то, напевала песенку о «птичке божьей», которая «не знает ни заботы, ни труда», вызывая досаду у боровских юных натуралистов, воспринимавших каждое слово гостьи как насмешку.

Никто не заметил, когда свершилось то, чего все так ждали. То ли услышав голос Ляны, то ли гонимая комарами и мошками, Земфира выбежала из чащи, ломая кусты, топча траву и громко фыркая, с разгона бултыхнулась в воду, переплыла речку и рысью устремилась к воротам.

Ляна онемела от радости, не могла двинуться с места, но все же, оценив обстановку правильно, крикнула ребятам:

— Эй, монтеры-вахтеры, открывайте калитку! Земфира идет!

Юннаты услышали ее. Даже не успев обидеться за «монтеров-вахтеров», они быстро открыли не только калитку — ворота, расступились, а Земфира пулей влетела во двор, опасливо фыркнула на волчат и, дрожа, остановилась возле хлева, ожидая, пока отопрут дверь.

Восторгам и удивлению ребят не было границ. Да и как не удивляться, как не гордиться — ведь сумели приручить лосенка, воспитать привязанность к зоопарку, даже на воле жить не захотел сам, добровольно пришел! Лянина неосмотрительность привела к непредвиденному результату, и теперь уж никто не собирался ее упрекать, как, впрочем, и хвалить за неожиданно проведенный эксперимент с лосенком. Вернулась беглянка домой, и хорошо! Пусть стоит в своем стойле с надписью «Земфира», пусть радует доверчивых и любопытных посетителей! Это хорошо, что проложила в луга тропинку, теперь можно не носить ей корма, пусть сама себе выбирает по вкусу… Неизвестно, так или не так думали юннаты, но вывод впоследствии сделали именно такой.

Ляну с того вечера приняли в свою компанию. Хоть и остра на язык, хоть и донимает прозвищами и насмешками, но терпели, ничего не поделаешь — дедова внучка.

Чтобы окончательно закрепить победу над лосенком, Ляна побежала в дом и вернулась с коробкой бело-розового зефира.

— Открывайте дверь, бессовестные! Бедное животное как в тюрьму посадили…

Ребята отперли дверь.

Земфира не заставила себя ждать, сразу вышла из хлева. После купания в Гастюше она выглядела какой-то худой, неуклюжей, а горбоносая голова на длинной шее казалась еще крупней и тяжелее. Посапывая от удовольствия, смешно шевелила толстыми губами, ловко захватывала лакомство. Ела с аппетитом. Зрители же глотали слюнки и удивлялись, что Земфира так привычно поедает рыхлый зефир, будто всю свою жизнь только им и питалась.

— Вот так с животными следует обращаться! — поучала юннатов Ляна. — Надо — как великий дрессировщик Дуров: ласково, гуманно, пробуждая в них все лучшее, разумное. А вы что? Кричите, словно папуасы времен Миклухо-Маклая, и думаете, что нежная лосиная душа откликнется на ваши дикие вопли. Нежно, человечно надо. Правда, Земфирушка? Правда, умница?..

Они тоже слышали о знаменитых дрессировщиках Дуровых, видели по телевизору и в кино разные цирковые номера. Но Ляна знала другое — как подойти к животному, будто у самих Дуровых консультировалась.

…На землю незаметно спустилась ночь. Небо поднялось, звезды снизились. Тьма поселилась в садах и залегла под тынами, у хлевов и домов. Уснули в лугах перепела и дергачи, только лягушки никак не могли угомониться. Усыпила ночь и всех обитателей зоопарка, разогнала по домам юных натуралистов…

Андрей Иванович позвал внучат в дом, усадил за стол. Тетка Мария принесла кувшин со свежим молоком, свежеиспеченный пирог с ягодами, еще кое-что — как-никак у Андрея Ивановича Ляночка гостит, чтобы не голодала.

Все приготовленное теткой Марией очень вкусно. Это Ляна знала еще с прошлых приездов — любила и теткины пироги с ягодами, и парное молоко прямо из-под коровы, и куриные крылышки, а больше всего вареники с творогом.

— Ешь, Ляночка! Ешь, негоже у деда быть голодной, — потчевала тетка.

Тетка Мария ушла быстро. Всегда так — появится неожиданно и, надолго не задерживаясь, уходит.

— Побудьте с нами, Мария Игнатовна! — просит, бывало, Ляна.

— Ох, некогда мне, моя ласточка! — улыбалась тетка Мария. — Некогда, голубушка…

У нее все были «соловушками», «ласточками» да «голубушками». Для каждого тетка имела в запасе доброе слово и ласковую улыбку.

— К нам забегай, Ляночка! Не забывай тетку Марию.

Андрей Иванович с приездом внучки заметно помолодел, повеселел, бодрее передвигался в доме, все искал для себя какого-нибудь дела. Он то начинал о чем-нибудь говорить, то расспрашивал Ляну, боясь в то же время уделять все внимание внучке и обидеть этим внука.

Вечером Харитон и Ляна сидели у телевизора. Передавали что-то очень скучное. Харитону нравилось, как и все, что показывалось на экране, а Ляна то и дело принималась критиковать создателей передачи.

— Опять развели, никак не умеют сделать интересно! Снова получасовые разговоры, об этом ведь все газеты пишут…

Харитон газет не читал, некогда. Слушал и смотрел по телевизору готовенькое. Ляне не возражал — если говорит, значит, знает. Ведь она вообще знает все.

— Выключай, Тончик, пусть не бубнит, давайте лучше поговорим о чем-нибудь интересном. Ведь я у вас гость не частый.

— Что не частый, это верно, — соглашался Андрей Иванович, — но желанный и дорогой.

Дедушке хотелось сказать внучке ласковое слово.

— Мы с Харитоном очень рады, что не забыла нас.

Ляна ни с того ни с сего спросила:

— Дедушка, вы в комсомоле были?

— Приходилось…

— Так это же просто чудесно! — сразу загорелась девочка. И Харитону: — Да выключи ты эту машину! Я тебе своими словами расскажу все, если ты такой любопытный.

Харитон послушно щелкнул выключателем.

— Дедушка, расскажите, ведь нам с Тоном в комсомол пришло время вступать… Или ты, может, уже вступил?

Харитон отрицательно мотнул головой, а сам подумал: «Это проныра какая-то, а не девка! Обо всем она беспокоится, все знает. А я об этом и не подумал…»

— Очень вас, дедушка, просим, расскажите, как вас принимали!

— Теперь, детки, в комсомол вступают по-другому. Я в свое время не вступал, а организовывал его. Но это длинная история, долго рассказывать.

— А вы расскажите!

Весь вечер рассказывал дедушка внукам про свою юность. О том, как в гражданскую, еще мальчишкой, попал в партизаны, стал разведчиком, как его поймали деникинцы и едва не расстреляли. Из подвала его чуть живого товарищи спасли, разбив врага. Долго деду Андрею пришлось залечивать следы страшных побоев, а когда вылечился, сразу взялся за комсомольские дела. В это время в районе как раз комсомол организовывался, вставал на ноги.

— Дедушка! — прошептала, благоговейно глядя на Андрея Ивановича, Ляна, — так ведь ты настоящий Павка Корчагин! А молчишь, скромненький ты у нас… Какая у вас, дедушка, жизнь была интересная! А нам и делать-то теперь нечего… Идем в комсомол, а дел героических для нас никто не придумал. Учись, и только…

Дедушка улыбнулся:

— Дел героических более чем достаточно, дети. Но сегодняшний героизм иной. Учиться на «отлично» разве не героизм?

Внуки задумались. Учиться на «отлично» — героизм? Ляна училась на «отлично», а что в этом героического? Харитон, правда, собирался стать отличником, но разве, борясь за это, они рисковали жизнью? Не похоже это на настоящий героизм. И вместе с тем оба понимали — дедушка их не обманывает. Именно в науке, всесторонней, настоящей, сегодняшней, и заложена основа для их жизненного подвига.

— Требования сегодняшней жизни, дорогие мои, так велики, — пояснял дедушка, — что только тот может мечтать о свершении чего-то величественного, заметного, если хотите — героического, кто готовится к этому с самого детства, кто свой путь в большую жизнь начинает сызмальства.

Поздно в тот вечер дед с внуками улеглись спать. Кстати, так же как и во все последующие вечера. У них всегда находилась тема для интересного разговора.

V

Как приехала Ляна неожиданно, так и уехала.

Не успела ничего доделать до конца — по лугам не набегалась, с дедушкой не наговорилась, Земфирой не натешилась, в Гастюше не накупалась, с воровскими однолетками не наигралась. Только и успела весь зефир извести на Земфиру, так ее к себе приручить, что та, словно тень, бродила за девочкой.

Теперь лосенка ежедневно выпускали не только из хлева, но и со двора. Земфира медленно, будто была не лесной дикаркой, а обыкновенным домашним животным, выходила за ворота, лениво направлялась к Гастюше, останавливалась, высоко подымала ушастую голову, отчего на спине вздыбливался круглый, точно булка, горб, осматривалась и только тогда входила в воду. Войдя по колено, припадала губами к живому серебру и, звонко чмокнув, начинала жадно пить. Запивала Лянин зефир. Перебравшись в луга, скрывалась в густом кустарнике, откуда поначалу был слышен треск и шорох. Затем все стихало. И уже никто не мог обнаружить Земфиру — то ли она паслась, то ли, улегшись в холодке, отдыхала.

На придеснянских лугах в эту июньскую пору было необыкновенно красиво, особенно в вечерние и утренние часы. Все утопало в зелени, цвело. Откуда что взялось? Каждая травинка тянулась кверху и похвалялась цветком — красным, розовым, голубым, синим, белым, бледно-розовым, розово-голубым, пурпуровым, желтым, ярко-огненным… Все сплелось пестрым кружевом. Мягкий ковер шелковистых трав выстилал землю. А над всем этим неугомонно мелькали веероподобные крылышки — красные и белые, синие и розовые, с черными и белыми прожилками, с бархатистым отливом, с радужным трепыханием… Мелодичный гул висел над лугами — пчелы жужжали, гудели шмели, звенела мошкара. Казалось, густой травяной покров шелестел и шевелился. Птицы, большие, поменьше и совсем крошечные, такие, что и разглядеть трудно, трепеща крылышками, взлетали из травы, трещали, свистели. Камыши грациозно сгибались над водой, в густых зарослях прятались озера и озерца, а на самих озерцах, больших и маленьких, чистых и поросших осокой и аиром, поблескивали плесы серебристо-синей воды, на плесах покачивались и нежились белые и желтые лилии.

Время от времени из-под берега срывалась пара чирят или крякв, жалобно стонали чайки да утята с дикими воплями чуть ли не падали на голову. Ляна, попав в луга, забывала обо всем, смотрела на окружающий мир широко раскрытыми глазами. Здесь она не чувствовала себя всезнайкой.

— Дедушка, а дедушка! Почему не построили наш завод здесь, возле Десны? Смотрите, как было б удобно! Завод, а вокруг такая красота. После работы все в реке бы купались…

Харитон смотрел на Боровое, представлял на горизонте гигантские трубы и снисходительно улыбался. В рассуждениях Ляны он видел проявление бурной фантазии, однако соглашался с тем, что крупного завода здесь не хватало.

Дедушка отвечал:

— Только завода здесь и недостает. На каком сырье он бы работал? Здешние травы да кусты лозы можно превратить в мясо, но не в стальные болванки.

Харитон усмехался, понимал, что всезнающая Ляна на сей раз опростоволосилась. Завод, да еще металлургический, где попало не построишь, хотя, возможно, деснянские луга и оказались бы удобными для тех, кто на нем стал бы работать.

Ляна тут же забыла о своем предложении. Заинтересовавшись каким-либо растением, она подробно расспрашивала дедушку, как оно называется, какие имеет целебные или иные свойства, и потом категорично заявляла: годится для гербария. Восхищенная красотой бледно-розового соцветия, звала:

— Соловьятко, эй, где ты, Соловьятко! Сорви эти цветы, они мой гербарий украсят!..

Соловьятко брел среди трав, обремененный тяжелым снопом цветов, собранных Ляной.

Он был счастлив, что его взяли на прогулку, а точнее в научную экспедицию, что именно ему, а не кому-то другому Ляна доверила нести собранные сокровища.

Позади всех шествовала Земфира, привыкшая к людям. На нее теперь не обращали внимания, знали, что не отстанет.

Андрей Иванович шел впереди, седоголовый, одетый во все белое, с посохом, собственноручно выструганным из твердого боярышника. Ему было радостно слышать веселые ребячьи голоса, топот легких ног, интересно было спорить и отвечать на вопросы, что сыпались как из рога изобилия. Коротко, но исчерпывающе отвечал он на каждый вопрос, интересовавший его спутников, подробнее останавливался на том, на что следовало обратить внимание ребят.

Все свое время Андрей Иванович отдавал внукам. Харитон, правда, частенько исчезал из дому — у него было множество дел на стороне, — Ляна же оставалась с дедом. Он не уставал слушать и ее по-взрослому серьезные рассуждения, и детски наивное щебетание, охотно отвечал на каждый вопрос. Говорил то серьезно, то полушутливо, то иронически, то намеком, в зависимости от темы и тона разговора. Ляна расцветала — ей так нравилась дедушкина манера беседовать! За разговорами засиживались допоздна, пока Ляна не вспоминала, что дедушке необходим отдых.

Быстрей всех засыпала Ляна, чем она, кстати, очень гордилась. Спала спокойно, глубоким сном, думая, что и дедушка с Харитоном следуют ее примеру. Хвасталась Харитону, что давно уже тренируется по программе космонавтов, потому что мечтает повторить подвиг Валентины Терешковой.

Харитон убедился, что совсем не способен быть космонавтом. Каждый вечер он подолгу лежал с открытыми глазами — его одолевали разные мысли.

Дедушка тоже не годился в космонавты. Непонятно, когда он спал и спал ли вообще. Когда бы Харитон ни проснулся, дедушка был уже на ногах. Не спешил укладываться в постель и после того, как ложились внуки. Харитон слышал, как дедушка подходил к Ляниной кровати, садился на стул, слушал ровное дыхание девочки и сидел неведомо сколько.

Не было у Андрея Ивановича в эти дни более важной заботы, чем оберегать сон внучки. Старческие глаза едва различали черты любимого личика. Думы, стариковские думы одолевали, но были они не грустными, а светлыми, утешительными. Андрей Иванович знал: жизнь его пролетела, промелькнула, как молния на небосклоне. Будто и не жил, если окинуть взглядом минувшее. И вместе с тем столько пережил, столько перевидел и столько перечувствовал, наконец, столько сделал.

Уже перед рассветом, когда на горизонте загоралась яркая утренняя заря, когда горлица несмело начинала ворковать на гигантской груше-дичке, росшей в самом конце сада, измученный бессонницей Андрей Иванович, переполненный нежностью к внукам, проверял, не раскрылась ли Ляна, не замерз ли в своей комнате Харитон, и шел на веранду. Здесь стоял скрипучий топчан, на котором летом любил спать Вадим, отец Ляны, когда еще жил дома. Окна веранды и днем и ночью были открыты, только плотно затянуты марлей от комаров и мошкары. Долго примащивался Андрей Иванович, чтобы уснуть. Просыпался, когда на веранде было светло, в саду заливались птицы, обитатели зоопарка терпеливо ждали завтрака, ветви деревьев купались в ярких лучах солнца.

В это утро Андрея Ивановича разбудил резкий гудок машины. Он проснулся, раздумывая, почудилось ли ему это или действительно кто-то сигналил возле дома.

Затем услышал — хлопнула дверца, скрипнула калитка, раздались неторопливые шаги. Андрей Иванович выглянул в окно. По двору шел водитель автомашины, той самой, что привезла ему на радость. Ляну.

Не спешил выйти навстречу водителю. Знал — тот станет бродить по двору, терпеливо ждать, покуда проснутся в доме. Потом решил — надо все же будить Ляночку, ведь если так рано прибыла министерская «Волга», значит, внучке надо успеть к самолету.

Андрей Иванович вышел во двор.

— Доброе утро! — поздоровался водитель.

— Что так рано, Степаныч? — ответив на приветствие, поинтересовался хозяин.

— Самолет, Андрей Иванович, турбины разогревает, Ляну ждет.

Ничего на это не ответил Андрей Иванович, только сердце заныло, почувствовал, как в душу заползает тоска разлуки. Пошел будить внучку:

— Ляночка, Харитон, вставайте!

Харитон тут же зашлепал голыми пятками по полу, а Ляна даже не шевельнулась.

— Что случилось, дедушка? На луг идем?

— Буди Ляну.

Ляна долго не могла проснуться, пока наконец не поняла, что за ней пришла машина, а в Борисполе готов к отправке самолет.

— Ой, как хорошо! — заговорила она весело, но, взглянув на посеревшее, грустное лицо дедушки, спохватилась: — Как хорошо, что хоть гербарий упаковала. Я так и чувствовала, что машина свалится, будто снег на голову, а мне, дедушка, так не хочется от вас уезжать! Земфирочка одна останется, скучать по мне будет. Я тоже все время и о ней и о вас, дедушка, думать буду. Но что поделаешь, если надо ехать в «Артек». Врачи все твердили о гландах, а их без моря не вылечишь… Дедушка, я же ненадолго, на будущий год непременно опять приеду и все лето буду с вами. У вас тут так хорошо, как нигде на свете!..

Трудно было Андрею Ивановичу расставаться с внучкой. Только вошла в его душу как нечто неотделимое и дорогое, а тут раз — и все сломалось, развеялось счастье, исчезло спокойствие! Старательно собирал он Ляну в дорогу. Харитон следовал за ним по пятам, готовый выполнить каждое его распоряжение, он тоже хотел угодить Ляне, оставить у нее добрую память о себе. Дед наставлял внучку перед дорогой, а сам силился что-то припомнить, о чем-то спросить.

Ляна повертелась в зоопарке, попрощалась с Земфирой, которая осталась равнодушной, потому что в руках у Ляны не было зефира; нашлись у девочки нежные слова и для волчат и для лисички.

Заплакала, прощаясь с дедом, сунула руку Харитону и, всхлипывая, села в машину.

Машина исчезла за поворотом, а дедушка с Харитоном, опечаленные, осиротевшие, стояли у ворот, будто ждали какого-то чуда. Чуда не случилось, машина не вернулась. Они поплелись в дом, где стало скучно и неуютно.

— Так неожиданно… — бубнил Андрей Иванович.

VI

Земфире часто снилась Ляна, вся бело-розовая, веселая, с полной коробкой зефира в руках.

Лосенок просыпался, тревожно вострил уши, озирался в темноте. Жадно втягивал воздух, узнавая знакомый запах хлева. Успокоившись, сразу забывал и сон, и Ляну, и сладкий зефир.

Живя в зоопарке, Земфира стала совсем иной, чем была на воле. Уже не дикарка, она привыкла к людям, уверилась, что не все живое враждебно лосям и угрожает им гибелью.

Когда она бродила по лесу вместе с матерью, вокруг были одни лишь деревья да травы, рои насекомых летом, снега и трескучие морозы зимой. Малышка всегда старалась держаться поближе к матери. Она ощущала ее даже во сне, бросалась к ней при всяком необычном шуме, при приближении любого постороннего существа. Любила ли она мать? Скорее всего любовь была ей неизвестна, но чувство близости к старой лосихе родилось вместе с ней, она ощущала себя неотделимой от матери. Инстинктивно повторяла те же движения, что и мать, срывалась на бег, когда та бежала, останавливалась, прислушиваясь к лесу, если настораживалась старая лосиха. Даже не слыша ничего подозрительного, малышка знала, что опасность где-то поблизости, если неспокойна мать. Всем существом своим ощущала одно: в бесконечном мире, зеленом летом, черном осенью, белом зимой, они существуют только вдвоем и приближение кого бы то ни было третьего нарушает их спокойствие, угрожает гибелью.

Первые дни малышка лежала в хлеву ни жива ни мертва. Она скучала по матери, хотя уже начинала забывать ее. Вернее, даже не скучала, а томилась необычностью окружающего, дрожала от нестерпимого одиночества. Она не понимала, что холодные, молчаливые стены надежнее укрывают ее от хищных глаз, чем могла это сделать мать. Ей казалось, что лежит она у всех на виду, открытая всему враждебному, всем опасностям, какие только существуют на свете. Она и не подозревала, что есть у нее друзья и защитники, и, когда приходили юннаты, старалась забиться в угол, лежать неподвижно, инстинктивно прячась от всего живого. А ей так хотелось вскочить, броситься к выходу, шмыгнуть в квадратный просвет двери… Но чрезмерным напряжением всех мускулов заставляла она себя быть неподвижной, казаться незаметной.

Со временем голод заставил ее общаться с этими непонятными существами, враждебными ее дикому естеству. Она потянулась скорее не к людям, навязывавшим ей свою дружбу, а к пище в их руках, привлекавшей аппетитным запахом. И раз эти существа не причиняли ей никакого вреда, а, наоборот, угощали вкусными ветками лозы и осины, она, сама того не желая, машинально брала пищу и с жадностью ела, утоляя невыносимый голод.

Она переступила порог новой, пока непонятной для нее жизни, постепенно забывала о той, в которой существовала прежде, почувствовала — именно эти прочные и неподвижные стены надежно защищают ее от всяких опасностей. Сначала ее беспокоил и раздражал этот непривычный, далекий от леса, полный неизвестности мир, который она постепенно познавала. Чуткие ноздри улавливали запах лисы и зайца, барсучка и ежей, птиц. Это были уже знакомые запахи, она не раз слышала их и в лесу, но там каждый из них воспринимался отдельно, а тут все они слились воедино. Затем неожиданно появился волчий дух, особенно для нее ненавистный, напоминавший те времена, когда она убегала, несмотря на нестерпимую боль в ноге, именно от него.

Там, на свободе, среди лесного приволья, они с матерью в таких случаях бросались в чащу, и чужие запахи развеивались, исчезали. Здесь, в хлевушке, от них никуда нельзя было скрыться, к ним следовало привыкать. И, убедившись, что они не таят смертельной опасности, малышка с ними смирилась.

Появление Ляны еще больше приблизило животное к неведомому, когда-то чужому и даже враждебному окружению. Девочка со звонким, мелодичным голоском внесла в ее жизнь что-то светлое и очень приятное, такое, чего малышка никогда не ощущала.

Девочка неожиданно исчезла, и Земфира забеспокоилась, заскучала. Рвалась за ворота, а ее не выпускали. Тревожно кружила по двору, чутко прислушивалась, различала далекие призывы, произносимые приятным голоском: «Земфира!»

Уныло сделалось во дворе. Будто сонные, бродили в вольерах лисички и барсук, птицы сидели нахохлившись, волчата дремали в своей пропахшей волчьим духом клетке. Словно каменные изваяния на древнеегипетских гробницах, застыли ко всему безразличные коты-браконьеры.

Грустно поникли ветвями отягощенные зелеными плодами яблони и груши; огород, в котором поднималась к солнцу, словно опара в деже, буйной листвой зелень, внезапно тоже как-то изменился: осела и приникла к земле вялая листва. Все ждало чего-то, все томилось и млело, объятое предчувствием перемен. Даже солнце и то было не таким, как во все предыдущие дни: укуталось в горячее марево, не светило, а как бы растапливалось и плавилось, словно воск горящей свечи, рождая вокруг такую духоту, от которой и в тени не было никакого спасения. Все живое искало себе надежной защиты. Пташки, раскрыв клювики, млели от истомы; куры, вялые и осоловевшие, купались в песке; скот, искусанный оводами, бежал в село, чтобы укрыться в хлевах.

Положив кое-какую еду зайцам, козочке, не забыв и хищников, юннаты не задерживались в зоопарке. Харитон заглянул к Земфире, подкинул ей в кормушку немного привядшей, пропаренной солнцем травы и убежал со двора. Земфира бросилась было за ним, но, немного поколебавшись, выходить ей из хлева или нет, решила остаться в тенечке. Харитон хлопнул калиткой, и спустя минуту голоса его и Соловьятки слышались уже возле Гастюши; оттуда долетали звуки барахтанья в воде, и Земфира сразу уловила запах речной влаги.

Не показывался во дворе и старый учитель. Андрей Иванович, хотя и любил солнце, сейчас не выносил жары, особенно в те дни, когда парило, когда стояла густая духота. Сердце учителя тогда гулко стучало, его охватывала тревога, он вынужден был принимать лекарства и искать прохладного убежища, укладываться в постель или устраиваться в кресло, отвлекая внимание от тревожных симптомов книгами и журналами.

В этот день читать не хотелось. Он вспоминал внучку, походы и прогулки, которые удалось совершить вместе. Чувствовал, что думы о Ляне, беседы с ней, оставшиеся в памяти, — самые лучшие лекарства в такую пору. Мысли о внучке придавали силы, успокаивали. Ляна уехала, а ему представлялось, будто она здесь, рядом, будто смотрит на него, согревает теплом своих глаз. Уж очень он любил ее! Ему так хотелось, чтобы и она, и Харитон, и Соловьятко, и все-все дети, сколько их есть на свете, были счастливы и никогда не знали того, что познал он, что познали все те, кто пережил ужасы войны. С тех пор прошли десятки лет. Родилось и выросло новое поколение, которое даже не представляет, что такое война, какие она несет страдания людям. Он был готов еще раз пройти через прежние муки, лишь бы их никогда не испытала Ляна и другие дети. Мечтал о том, что и Ляна, и Харитон вырастут в мире и счастье, верил в это. Становилось легче на сердце, когда думал, что скоро и Ляночка, и Харитон станут взрослыми, уважаемыми и почитаемыми людьми встретят двадцать первый век.

Каким он будет, этот век? Что подарит человечеству? Размышляя об этом, Андрей Иванович грустно улыбался. Удивительна все же человеческая мечта, удивителен и сам человек! Когда он, Андрей Громовой, ждал в сыром подвале пули деникинца, то, забившись в угол, думал: дожить бы до дня победы, а уж потом и умереть можно… В партизанском отряде в самые трудные времена, когда смерть подстерегала его, он мечтал: дожить бы до победы над фашизмом, а там и смерть не страшна. Сейчас, старый и немощный, с сердцем больным и своенравным, он, размышляя о судьбе своих внуков, желал одного: дожить до полной победы светлого разума над тьмою, убедиться, что в мире не случится беды, а потом умереть…

Предвечернее тревожное настроение в природе, среди птиц и зверей, среди людей и даже безмолвных деревьев достигло апогея. Дышать стало нечем. Иссохшие листья висели на ветках измятыми тряпками. Солнце так раскалилось, что, казалось, вот-вот из него хлынет, как из доменной печи, огненная лава на истомившуюся, разомлевшую землю…

Но надвинулась тяжелая туча, незаметно накопившая силы где-то за деснянскими лесами и дубравами, исподтишка навалилась на землю, завернула черным одеялом солнце, закрыла небо, до предела насторожив на земле все живое, принесла с собой неимоверную тишину и вдруг разбудила все окрест разбойничьими громами с перекрещивающимися ослепительно белыми молниями, пролилась таким обильным и теплым дождем, что все враз и ожило, и обрадовалось, напилось вдоволь и вольно вздохнуло полной грудью.

Земфира, как и всякое животное, напуганная громом и молниями, инстинктивно забилась в темное укрытие, притаилась в углу, прижавшись к горячей стене в ожидании неминуемого. Но, услыхав плеск живительных дождевых потоков, не удержалась, вышла под ливень, ощутила всем своим естеством то наслаждение, какое после изнуряющей жары приносит всему живому долгожданный проливной дождь.

Ливень быстро налетел, как разухабистое веселье, и так же быстро, просверкав, прогремев, исчез за селом, понес облегчение и радость соседним селениям, изнывающим от жажды полям и лесам, долинам и лощинкам. По селу горланили ожившие петухи, ворковали горлицы на старой-престарой груше. Играли в будке волчата, тонко скулила, сама того пугаясь, лисичка-сестричка, белочки кружились в клетке — ожили все обитатели зоопарка, принялись за свои обычные занятия. В гнезде неуклюже вытанцовывали аисты, стряхивали с крыльев капли дождя.

Земфира кружила по двору. Ее привлекала калитка, она нетерпеливо ждала, когда ее откроют. За воротами шумело приволье; Гастюша манила свежими запахами воды, мокрыми листьями верб и лоз; стлались лесные тропинки. Земфире хотелось после такой очищающей грозы порезвиться на воле. И она дождалась.

Соловьятко, пересидев ливень в хате, выскочил за ворота, засучил выше колен штанины, прошлепав по лужам, прибежал к Андрею Ивановичу: мама, мол, спрашивает — принести что поесть или, может, дедушка с Харитоном придут сами, Мария такую ароматную окрошку приготовила на березовом квасе со свежими огурцами да с вяленой рыбкой, что у Соловьятка даже слюнки потекли. Прежде чем открыть калитку во двор учителя, Соловьятко решил заглянуть в зоопарк, убедиться, что все там живы-здоровы, поглядеть, не оглушило ли кого громом, не залило ли водой. Отворил Соловьятко настежь калитку, а навстречу ему молнией метнулась Земфира, махнула к Гастюше, в один миг погрузилась в парившую воду. Соловьятко понял, что получилось нехорошо, быстро захлопнул калитку. Даже не взглянув на остальных зверей, он побежал к Андрею Ивановичу, быстренько пересказал ему все, что велела мама, и, перепрыгнув через тын, задами направился к отцу в кузню.

Кузнец Марко идти домой не захотел, велел, чтобы ему сюда принесли окрошку. Соловьятко пообещал выполнить желание отца. Похвастался, какой сообразительной стала Земфира: не хочет больше сидеть в хлеву, уже в Гастюше купается.

— Пусть купается! — засмеялся отец. — Нагуляла жирку на дармовых харчах, так, может, и докупается…

Соловьятку стало жутко от отцовских слов. Он не любил в такие минуты отца, понимал, что не должен говорить такое взрослый человек. Молча вышел парнишка из кузни.

До самого вечера Земфира разгуливала в лугах. Школьницы бродили по лугам, собирали щавель, и Земфира смело подошла к ним. Тянулась к рукам. Очевидно, искала Ляну с зефиром.

В надвечерье Земфира переплыла Гастюшу, но в зоопарк не попросилась, побрела по улице. Забрела в кузницу. Кузнецы залюбовались ею, а Марко даже рот раскрыл от удивления.

— Ты смотри, как раздобрела, словно телушка с фермы!

На ночь Земфира вернулась в свое стойло. Все следующие дни умудрялась вырываться на волю, бродила по лугам, заходила на поля, доверчиво приближалась к людям, тянулась к рукам и, не найдя белоснежного шарика, шумно вздыхала и отходила прочь.

В один из вечеров она запропастилась, домой ночевать не вернулась. Наверно, далеко ушла от села. Утро и несколько следующих ночей провела в своем хлеву. А потом неожиданно исчезла, будто в воду канула.

Юные натуралисты тревожились, разыскивали Земфиру повсюду, расспрашивали. Выяснилось, что разгуливала она по лугам и полям, но в последние два-три дня ее никто не встречал и не видел.

Загоревали юннаты. Встревожился Андрей Иванович. Места себе не находил Харитон. Выцвело, расплылось от дождя на двери хлева слово «Земфира». Без лосенка и зоопарк не зоопарк, посетители уходили из него разочарованными…

VII

В Боровом царило настоящее, в самом разгаре, лето.

Это была пора, когда все живое на земле достигает расцвета.

Пустующий зимами и веснами небольшой огород учителя, затененный переплетающимися ветками старых деревьев, в летнюю пору полнился зеленью, которая тянулась кверху, напирала на изгородь, переползала через тын. Тетка Мария, не советуясь с хозяином, от собственной щедрости понатыкала между бороздами и фасоли, и подсолнухов, и тыквы, и маку, и кукурузы, и все это сейчас цвело, сплеталось, заползало на деревья, завязывало длинные зеленые стручки, удивленно смотрело на мир, переползало стежки, превращало огород в джунгли.

Как страж этого безудержного пышного роста, на самой меже возле дороги высилось узловатое дерево в тяжелой, роскошной шубе из листьев, на вершине которого чернело, все в белых потеках, большое и нескладное гнездо аистов, едва вмещавшее большую птичью семью. Старые аисты выглядели сытыми и здоровыми, их перья лоснились. Молодые тоже успели опериться и уже совсем почти не отличались от взрослых, разве что клювы были не такие красивые. Усевшись в гнезде, семья аистов заняла его целиком. Даже удивительно, как это столько черно-белых птиц могло уместиться на таком мизерном островке.

Луга полны трав; куртины густо-зеленых кустов оплетены горошком, ежевикой и хмелем. Странным казалось, что, после того как тут совсем недавно блестели водные плесы, все так буйно заросло зеленью. В ее гуще исчезли круглые и продолговатые луговые озера и озерца, надежно замаскировались в зеленом половодье. Десна спокойно и неприметно текла меж песчаных берегов, думая свою вековечную думу, творя свое вековечное дело.

В полях желтела рожь, бронзовела пшеница, молочной пеной закипала гречиха, под синим небом шелестели травы, одурманивающий запах источал картофель — не поля это были, а живой, драгоценнейший, искуснейший ковер, та самая скатерть-самобранка, что и впрямь давала людям все необходимое для довольства и достатка.

Тетка Мария принесла вечером горшок молодой жареной картошки с мясом, угощала и вела разговор о щедрости земли:

— И откуда оно все берется? Ну так все разрослось, всю землю укрыло! У меня в огороде тыквы такие вымахали, что и вдвоем не поднять. Еще бы немного, и земля б не выдержала…

Харитон уплетал жаркое и мысленно посмеивался над теткой Марией. Десятилетку женщина окончила, физику, химию изучала, а закона Ломоносова не запомнила: из ничего ничего и не получается, материя лишь меняет форму, а масса ее постоянна. Пусть тыквы у тетки какими угодно крупными растут, земля выдержит!

Он был очень доволен своей рассудительностью и в душе гордился собою. Но, как и всякий умный человек, не высказывал этого вслух, ел и помалкивал.

Андрей Иванович тоже ничего не сказал на это — может быть, не расслышал. Стал он немного туговат на ухо, хотя и не признавался в этом. Разлука с внучкой печалила его, угнетала. Он или сидел, погруженный в собственные мысли, или же, удрученный, ходил по саду, не оставляя свою одному ему известную думу. Мария потому и начала разговор о щедрости земли, что хотела отвлечь учителя от невеселых мыслей. Она-то знала — он всегда беспокоится о том, чтобы земля уродила, радуется, если весна и лето предвещают обильный урожай.

Врача Андрей Иванович не вызывал, считал себя здоровым, но доктор — тоже один из учеников Андрея Ивановича — частенько навещал его сам. Подолгу расспрашивал о самочувствии, давал советы, оставлял пилюли и пузырьки с лекарствами. Обычно старик ни к чему этому не прикасался, а если и прикасался, то очень редко.

Чаще всего врач появлялся в предвечернюю пору, после приема больных. О чем они говорили с дедом, Харитон не слышал, своих дел хватало. Он редко в такое время оказывался дома — возился в зоопарке, а теперь еще и размышлял над тем, где искать Земфиру.

Летняя пора для школьников — рай. Ни тебе домашних заданий, ни ранних вставаний, ни боязни опоздать на уроки или быть вызванным к доске, когда не знаешь, что отвечать.

Гуляй все лето, расти, набирайся сил, загорай, чтобы тело стало шоколадным, наслаждайся красотой, одним словом, делай что хочешь! Купайся в Гастюше. Лови на крючок или любым другим допотопным способом в озерках рыбу. Отыскивай в лесу вкусные ягоды. Вышаривать в прошлогодней пожухлой листве и мху грибы — тоже немалое удовольствие. А потом — орехи в лещинниках. Не успеешь оглянуться — яблоки и груши в садах, а там арбузы и дыни на баштанах поспели. Можно устраивать туристские походы на лоно природы — в леса и дубравы, к рекам и озерам. Можно экскурсии — в музеи, по дорогам бойцов и партизан…

Боровским школьникам все это было доступно. Сама мысль, что они могут делать все им угодное, тешила их. И все-таки они больше говорили и мечтали о летних удовольствиях, чем пользовались ими. Могли посещать музеи, плыть туристами по Десне от Бузинного до самого Киева, а то и еще дальше по Днепру — все могли, но для этого не хватало времени. Откладывали до следующего лета, ждали момента поудобнее, жили мечтами о необычных путешествиях и волнующих приключениях. Думали: почувствует себя лучше Андрей Иванович — в поход партизанскими тропами поведет, не одно лето водил он так своих питомцев. Вернутся из отпуска учителя — вспомнят о своих воспитанниках, повезут в Киев, покажут сокровища «Золотой палаты». Говорят, открылась такая в музейном городке Лавры. Все будет!

А пока что всех мучило одно: куда делась Земфира? Без нее и без Ляны стало тихо и грустно в школьном зоопарке. Не только юннаты — обитатели живого уголка тосковали.

— Может, ее волки загрызли?

— А может, чего-нибудь испугалась и куда-то убежала?

Это предположение принималось всеми, рождало надежду, заставляло ежедневно организовывать дальние походы, неутомимо искать.

Лето — благодатное время для отдыха и развлечений, если б ребята не имели воспитателей более бдительных и придирчивых, чем учителя. С последним звонком в школе учителя исчезали: этот уезжал в отпуск, тот отправлялся в путешествие, кто-то брался за науку. Родители же оставались дома и пристально следили за детьми, не упуская ни малейшей возможности занять дочь или сына не развлечениями, но домашней, а то и колхозной работой. Работы такой отыскивалось немало. В огороде и в саду, возле дома хватало всяких занятий; скотину надо было пасти или траву для нее рвать. Полевые работы в колхозе также не минули ребят. Многие родители вполне резонно считали, что ребенка полезно с детства приучать к труду. Неплохо опять же, если он и несколько трудодней к отцовским добавит…

Даже Харитон, человек, можно сказать, независимый, лишенный родительской опеки, и тот все время выполнял определенные обязанности. Дедушка ни к каким работам его не принуждал, но время от времени устраивал аврал в саду или в огороде: то прополоть что-нибудь надо, то яблоки-падалицы подобрать, то подмести дорожки или подгрести во дворе мусор. Дед никогда не заставлял. Он просто-напросто сам принимался за работу. Но разве Харитон не был восьмиклассником, значит, почти взрослым человеком? Разве он не понимал, что если дед взял тяпку или грабли, корзину или лопату, то надо немедленно забрать их в свои руки, строго сказав при этом: «Дедушка, сядьте и отдохните. Я ведь не маленький, чтобы смотреть, как вы гнете спину». А ведь известно, что если делаешь что-либо под теплым, ласковым взглядом, то стараешься выполнить работу так, чтобы заслужить похвалу. Да и самому приятно, когда занимаешься чем-то нужным и полезным.

Харитон хорошо понимал, для чего дед заводил с ним разговор о колхозных профессиях, о машинах, на которых работают комбайнеры и трактористы, шоферы и мотористы. Харитон знал, что наше время — это время техники и каждый более или менее культурный человек должен овладеть моторами. Заговаривал дедушка и о кузнечном ремесле, ремесле почетном. Ведь тот, кто в наш век железа и стали владеет тайнами металла, полезен людям и в селе и в городе, чувствует себя уверенно в нашем беспокойном мире.

Харитон все больше задумывался над тем, что ему следовало бы поменьше рыбачить и купаться, хоть это и приятно, а больше заниматься полезными делами. С некоторых пор он зачастил в кузницу. Соловьятко водил его туда, как к себе домой. Колхозные кузнецы, и прежде всего дядька Марко, хотя он и был мало приятен Харитону — бывает же такое: насколько он уважал тетку Марию, настолько не любил дядьку Марка! — встречали ребят радушно. Харитон не замечал в их советах ни насмешки, ни пренебрежения. Позже догадался: всякий мастер относится уважительно к тому, кто интересуется его профессией.

Соловьятко в кузнице был своим человеком — еще бы, отцовский наследник! А что и Харитон присматривался к их ремеслу, это кузнецам тоже нравилось:

— А, будущая смена! Ну, давайте, давайте, ребята, ежели не шутите. Это ты, Степан, сагитировал друга?

— Приглядывайся, Харитон, — не то серьезно, не то в шутку отзывался Черпак, лицо которого было так измазано копотью, что стало неузнаваемым. — Усваивай наше ремесло. Хлеб кузнеца хоть и труден, но сытен. Тут, голубчик, так: молотком стукнул — копейка, посильнее ударил — рубль.

Харитон внимательно присматривался к чудесам, творившимся на неуклюжей наковальне, возле горна. Не отрываясь следил за работой кузнецов, восхищался их мастерством. В одном сомневался: сумеет ли когда-нибудь сам вот так легко и ловко выхватить железными клещами из раскаленных углей металл и в один миг бесформенный кусок превратить во что-то нужное и полезное людям?

Вечером увлеченно делился своими впечатлениями с дедом, а тот одобряюще кивал головой, хвалил усердие внука, рассказывал что-нибудь о металлах, их удивительных свойствах, да так, что Харитон заслушивался, а утром снова поскорее бежал в кузню, чтобы проверить все это на практике.

Посещения кузницы прекратились, лишь когда исчезла Земфира. Харитон и Соловьятко взялись за розыски пропавшей. Розыски не дали результатов, лосенка нигде не было. Ребят расспрашивали, но они ничего утешительного сказать не могли.

— Жаль, жаль, красивый был зверь!

— Не найдут! — металлическим голосом сказал дядька Марко. — Ежели не волки съели, то кто-нибудь подстрелил. Откормленная была, сытая, а на жирный кусок немало охочих…

Харитону стало не по себе, и он не задержался в кузне надолго. Вернулся домой, повозился в живом уголке, ждал, покуда вернутся отправившиеся на поиски и какие вести они принесут.

Искавшие вскоре вернулись и принесли черную весть.

— Нет больше Земфиры, — сказал председатель юннатского кружка.

У Харитона перехватило дыхание — его ошеломила эта новость. Представить, что случилось с Земфирой, он не мог, но понял: ее нет и никогда не будет…

Утерев кулаком слезы, председатель пояснил:

— Голову нашли за Долгим и шкуру. Какой-то негодяй убил Земфиру…

Не заметили, как наступил вечер, как сгустились сумерки, высыпали звезды, пала на землю живительная прохлада. Потрясенные, сидели на бревне юннаты. По одному разошлись кто куда.

Последним поплелся домой Харитон.

К Андрею Ивановичу в тот вечер заглянул Семистрок. Захотелось побеседовать о том, что завтра в колхозе начинается важная и ответственная работа — покос.

В придеснянских колхозах, как и во всех других, уборка сена — событие. Будет сено — ты настоящий хозяин: корм для скотины — главное. Сегодня корм заготавливается всюду, где это возможно: и силос, и сенаж, и кукурузная сечка, разные концентраты и отходы пищевой промышленности — все идет в дело. Но самый драгоценный корм — луговое сено. И поэтому в колхозах, имеющих заливные луга, сенокос не только важная и тяжелая работа, но и праздник.

Сенокос — дело сезонное. Все заняты на нем, на него бросают всю рабочую силу. Об этом председатель колхоза и говорил со старым учителем, хотя тому и было все хорошо известно. Но существует на свете много такого, о чем слушать и говорить приятно. Так и о покосе. Молодо загорелись глаза у Андрея Ивановича, с лица исчезло выражение усталости и старческого безразличия. Он вновь стал тем Андреем Ивановичем, каким когда-то давно его знали боровчане.

— Непременно приду на луга! — пообещал учитель.

— Да что вы, отдыхайте!

— Належался я и наотдыхался. Косы не потяну, а беседу в час отдыха проведу. Возле озера у Мельничных пересыпов.

— Соберемся. Приходите!

Уже совсем стемнело, когда председатель вышел из дома учителя. На тропинке встретил понурившегося Харитона, сказал ему что-то ласковое, но тот даже головы не поднял. Вошел, стал у порога, не мог смотреть в глаза дедушке. Тот даже испугался, увидев внука:

— Что случилось?

Харитон всхлипнул:

— Земфиру… убили…

Андрей Иванович почувствовал, как что-то словно оборвалось у него в груди. Молча, глядел на мальчишку, шевелил губами, но не мог вымолвить ни слова.

— Я знаю, кто это сделал, — твердо сказал Харитон.

Дед не стал расспрашивать. Он тоже знал, кто мог поднять руку на беззащитное существо.

VIII

Боровое проснулось рано. Его разбудил раздававшийся в каждом дворе звон старательно отбиваемых кос. Во время покоса в ход шла вся техника: косилки, конные грабли, ну и, конечно, не забывали о старых дедовских косах и граблях. Небо над деснянскими лугами было безоблачно, горячее солнце быстро высушивало траву, и председатель колхоза стремился как можно быстрее завершить одну из самых трудоемких работ.

Раненько встал и Марко Черпак. На покос он мог и не идти — кузнецам и в кузнице дел хватает. Но не таков был Марко, чтобы прозевать десятую копну, обещанную каждому, кто выполнит норму на уборке сена.

Он старательно отбивал и без того острую, будто бритва, косу, а Мария укладывала в торбу еду и робко у него допытывалась:

— Сам будешь сено сгребать или мне пособить?

— Не велика барыня, не переломишься, если какую копну нагребешь.

— Лен у нас заглушило, пропалываем…

— Не уйдет твой лен!

— Лен, сам знаешь, культура…

— Не талдычь! Сказал — значит, делай.

Мария умолкла — кто знает, обиделась на мужа или нет.

Сердиться на хозяина ей запрещалось. Марко в семье был строг, приходилось молчать. Во всяком случае, она прямо не высказывала того, что думала, что хотела, а если и пыталась, то только намеками.

Отзвенела на Черпаковом дворе коса, положили ее вместе с косовищем и точильными принадлежностями. Мешок с харчами был приготовлен на завалинке. Марко переоделся в белую полотняную рубаху, расстегнутую на груди, в парусиновые штаны, приобретенные вскоре после женитьбы и залежавшиеся до того, что их можно было носить разве что на работу. Надвинул на коротко остриженный ежик соломенную шляпу.

— По прежним временам запряг бы конягу в телегу, положил бы все это да и ехал бы словно пан. А теперь на горбу должен переть…

— Так не ходил бы, — несмело отозвалась Мария, — не ворчал бы понапрасну…

— Не талдычь!

— Да на что оно нам, это сено? Вон еще позапрошлогоднее на чердаке лежит.

— Не помешает! Коли есть возможность урвать копну-другую, то рви…

Мария сокрушенно вздохнула.

Марко, почувствовав полную победу над женой, становится мягче, бросает снисходительный взгляд на нее: что ни говори, а хорошая у него жена — красивая, ласковая, послушная, покладистая, рассудительная, слова поперек не молвит.

Со вздохом Марко снова вспоминает времена, когда на покос ездил с отцом в телеге, не тащил на плечах тяжелый мешок и косу.

— Ежели хорошенько пригреет да высушит, после обеда возьмешь грабли, прибежишь на часок, поворошишь сено. Я попробую рекорд поставить. Договорился с завхозом, что один косить буду, отхвачу гектарчика два. Не желаю, чтоб кто-нибудь под ногами путался, ведь теперешние косари слабаки…

— Не отрывался бы, Марко, от людей…

— Опять заталдычила! — недовольно буркнул Марко, хотя в душе зла на жену не имел, наоборот — даже расчувствовался, что она так о нем заботится. — Сама знаешь, какие теперь косари. Тот стар, тот мал, не дорос. Смотри, еще и Громовой-Булатов за косу возьмется, вчера заходил к нему председатель…

— Не до косьбы Андрею Ивановичу.

— Да. Сидел бы уж в холодке, так не сидится…

Так, бормоча себе под нос, Марко вышел за ворота и, словно наколдовав, тут же на стежке повстречал Андрея Ивановича.

Громовой-Булатов тоже проснулся на рассвете. Его разбудил дружный звон отбиваемых кос, клекот аистов и воробьиный гам за окном. Лежал, полузакрыв глаза, в душу вливалось что-то приятное, почти забытое. Покос он любил с детства.

На лугах раздавался знакомый шум косилок, приглушенный гомон людских голосов, доносился перезвон стальных кос. Андрей Иванович загляделся на тихую гладь Гастюши с синеватой дымкой над нею, улыбался белым лилиям, что выныривали на поверхность, боясь пропустить восход солнца…

И вот лицом к лицу столкнулся с кузнецом Марком Черпаком.

Первым, как и положено младшему, поздоровался Марко:

— Доброе утро, Андрей Иванович!

Украдкой насмешливо взглянул на учителя — сколько живут здесь, не было между ними доверительных отношений. Хоть и нельзя сказать, что Марко не любил своего учителя, однако относился к нему с той непонятной задиристостью, которую можно оправдать только у ребенка. Андрей Иванович тоже смотрел на Марко иначе, чем на других своих питомцев, будто не замечая, что тот уже не мальчишка, а мужчина в расцвете сил.

— А, здравствуйте, Марк Степанович!

Марко неожиданно для самого себя растерялся. Его сбило с толку, что учитель обратился к нему так почтительно.

— Что это вы… Недостоин я такого величания…

Марко Черпак ошибся. Сказал не то, что должен был сказать. Редко кто называл его по отчеству, и он просто растерялся.

— Да неужто? — сразу ухватился за эти его слова Андрей Иванович, словно за конец ниточки. — Это почему же недостоин?

Черпак почувствовал, что допустил оплошку, в невыгодном свете предстал перед учителем, но, стараясь выкрутиться, опять сказал не то, что следовало:

— Мы, знаете, люди темные…

— Пора бы и просветиться. Не в джунглях живем, меж людьми крутимся. Газеты читаем, телевизионный шест торчит над крышей…

Все это прозвучало как откровенная насмешка, и Марко Черпак сразу опомнился, растерянность с него будто рукой сняло.

— Ежели кого с малолетства неправильно учили, то ему и взрослому ни радио, ни телевизор не помогут…

Андрей Иванович сразу понял, в чей адрес это было сказано. Пристально посмотрел на Марка, стараясь поймать его взгляд.

— Думаешь, жеребята родятся без лысины? Напрасно так считаешь. Лысина у коня — это одно, а что в черепной коробке у человека остается — это уже дело другого рода. Человек потому и называется человеком, что всю жизнь обогащается духовно, совершенствуется, достигает вершин…

— Вы, Андрей Иванович, такую науку тут развели, что моей темной голове и не постигнуть…

— Жаль, что не постигнуть. А надо бы!

Глянуть со стороны — идут по-над Гастюшей двое лучших друзей, обожаемый учитель и любимый ученик. Один несет на плече косу, спешит на работу, а другой прогуливается, дышит утренним воздухом, провожает на луг товарища. Невозможно было со стороны заметить, что шли двое людей, которые ни единой клеточкой своего «я» не принимали друг друга.

Над лугами кружили аисты. Это молодняк вставал на крыло, учился летать. Летали радуясь, быстро уставали и после короткой передышки снова взмывали в небо. В небесной голубизне размеренно и привычно гудел самолет. Здесь проходила трасса из Киева на Москву, и воздушные лайнеры беспрерывно шли на такой высоте, что на них и внимания не обращали.

Некоторое время учитель и его бывший ученик молчали, каждый думал о своем. Андрей Иванович на какое-то мгновение даже забыл, что рядом с ним идет Марко Черпак. Ему вспомнились давние, забытые времена, когда он, еще молодой учитель, горячо агитировал боровчан за новую жизнь, доказывал, что придет время, когда в небе и на земле, на воде и под водой будут трудиться машины, когда жизнь станет разумной и прекрасной. Маленькие его питомцы в это верили, взрослые недоверчиво улыбались. А он знал свое, убеждал — доживем до поры, когда всего будет вдоволь: и хлеба, и к хлебу, и одежды, и тканей, а главное — не будет недостатка в знаниях, в светлых головах.

Андрей Иванович верил всегда, что все зависит от самих людей. Он был убежден: человек, если захочет, может творить чудеса, а может и сам себе причинить вред. И сейчас, в конце жизненного пути, он верил, что добрые дела только начинаются, что скоро люди на земле заживут, словно в сказке, и сказка та будет не фантазией, а живой действительностью, и сотворение этой действительности зависит от самих людей.

Марко тоже думал, но мысль его не была такой крылатой, как у учителя. Была она куцая и трусливая, словно заяц. Прикидывал про себя: знает Андрей Иванович, что именно он, Марко Черпак, съел мясо лосенка или нет? Известно ли старому учителю, что и сам он отведал этого мяса, или неизвестно? Будто бес подзуживал сказать Громовому, что и он ел лосятину, ел и не умер; доказать, что на свете существуют два разных понятия: слово и дело; одно — на словах заботиться о природных богатствах и ресурсах, а совсем другое — прикладываться к этим ресурсам, отрывать для себя некоторую их долю.

— Да, говорят, будто урон в вашем хозяйстве получился, Андрей Иванович? — хитро блеснул он глазами в сторону учителя.

— А? Что? — очнулся Андрей Иванович от своих дум. — Урон, говоришь?

— Да лосенок будто пропал…

Андрей Иванович тут же интуитивно сообразил, к чему этот вопрос, и упорно посмотрел на Марка:

— Не рисуйся, Марко, нечем тут рисоваться. Браконьерство остается браконьерством, независимо от того, поймали виновного или ему посчастливилось выкрутиться.

— Не понимаю, к чему клоните, Андрей Иванович…

— Что же тут понимать? Разве это секрет, что лосенком поживился Марко Черпак? Это ми для кого не тайна…

— Вы уверены? — как-то испуганно спросил Марко, бросив злобный взгляд на учителя.

Громовой-Булатов был спокоен и сдержан, как всегда, разве стал чуть бледнее обычного. Марко видел — Андрей Иванович все знает, он докопался до правды, он учитель, от него не спрячешься. И его взяла злость — пусть он был учителем в те давнишние времена, пусть тогда нельзя было спрятаться от Андрея Ивановича, но какое право он имеет сейчас?..

— На словах мы все праведники, все законники! А на деле — каждому подай мясца. Вы, Андрей Иванович, тоже лосятинкой лакомились, ей-ей, лакомились. Не отпирайтесь, ей-богу правда!

Черпак захлебнулся беззвучным смехом. Он был доволен собой, был убежден, что Громовой-Булатов не сообщит никому о его браконьерстве, поэтому не придется отвечать перед законом за этого никчемного лосенка. Да, наконец, если б и пришлось отвечать, он согласен штраф уплатить, даже денег не пожалеет на то, чтобы хоть раз в жизни увидеть этого праведника и правдолюбца вот таким растерянным и уничтоженным!..

— Вот видите, Андрей Иванович, как оно получается! Совсем не так на деле, как на словах. На словах все мы святые да божьи, а коснись дела — каждому свежатинки охота…

Учитель будто не слышал этого наглого хихиканья. Только на лице его еще глубже прорезались суровые морщины. Не взглянув на Черпака, он глухо спросил:

— Мария об этом знала?

Черпак перестал смеяться. Подсознательно понял, что в этом поединке он проиграл, что выглядит сейчас жалким и ничтожным человеком. Испуганно зыркнул на строго сведенные брови учителя, внутренне вздрогнул. Много бы он сейчас дал за то, чтобы слова, сказанные им по глупости минуту назад, не были произнесены.

— Ничего она не знает… Она…

Черпаку не хватало слов. В один миг дошло до сознания, насколько он ничтожен в сравнении с женой, а в особенности рядом с Андреем Ивановичем, к которому его всю жизнь тянуло словно магнитом и из-под могучей власти которого он так хотел высвободиться.

— Оно известно, хоть и лосенок… — начал было он виновато, надеясь, что все как-нибудь уладится. — Зверь, одним словом, не мы, так другой кто… Не бывает же такого, чтобы дичина своей смертью умирала…

Понурив голову, оскорбленный до глубины души, безразличный ко всему, шел Андрей Иванович. Обида сдавила горло, сжимала грудь. Нет, не на Марко, не на какого-то определенного человека гневался он. Он и сам не мог понять, что его угнетает, колет в сердце. Никого не хотелось ни видеть, ни слышать. Перед глазами стоял лосенок, доверчивое существо, случайно спасенное человеком, та самая Земфира, поверившая в людскую доброту, доверившая свою жизнь людям и так жестоко обманутая ими. На миг представил себе тот момент, когда Земфира доверчиво подошла к Марко, к его рукам, учуяв, что они пахнут хлебом. Не угощение она получила — над ее головой блеснула молния…

Андрей Иванович даже зажмурился, представив это, почувствовал, как что-то тяжелое подкатило к горлу, сдавило грудь. Но он шел, сосредоточенно глядя перед собой на тропу.

Марко виновато плелся позади. Коса сделалась тяжелой, какой-то горячей. Теперь он понял: не столько из-за своего поступка, сколько из-за того, что так цинично повел о нем разговор, он навсегда утратил уважение своего учителя, которому всю жизнь хотел подрезать крылья, но в то же время никак не мог выйти из-под его влияния, хотел во что бы то ни стало принизить его, скомпрометировать и вместе с тем не мог избавиться от невольного чувства уважения к нему и даже любви, жившей тайно на самом дне его существа. Марко не боялся, что учитель сообщит о его преступлении, знал — этого не случится. Ему было бы легче, если б это произошло; больше того, это бы стало спасением для Черпака, моральной основой для самооправдания. Учитель на него не пожалуется. Он просто вычеркнет, он уже вычеркнул его из своей жизни, не считает больше Марко Черпака за человека.

— Она же дикая, ничейная, одним словом! Не я, так кто-нибудь другой…

Марко походил на пройдоху-школьника, который нашкодил, а теперь сам не знает, как оправдаться, как снова завоевать уважение и доверие.

— Они хотя и лоси… Писали, что дать им волю, то недалеко и до беды… Они ведь такие, что…

Андрей Иванович шел, не прислушиваясь к этому комариному писку, шел, низко склонив голову, молчал. И его красноречивое молчание сильнее каких бы то ни было слов не то что терзало — изничтожало Черпака. Случилось то, что нередко происходит с людьми. Бывает — живет, живет человек, не замечает чего-то, не видит и только в какой-то момент, в какую-то необычную минуту поймет то, что следовало понять давно. Марко Черпак как-то вдруг сразу увидел всю низость своего поступка. Он только сейчас осознал, на что поднял руку. Произошло чудесное, когда ломаются установленные, привычные нормы существования, когда рождается нечто новое, неизведанное. К детям, к людям потянулось доверчивым и добрым сердцем вольнолюбивое существо, завязалась непостижимая и величественная дружба между человеком и зверем, возникло такое, что никому разрушать не дозволено.

А колхозный кузнец, человек, почитаемый и признанный всеми в селе, и не только в своем, — Марко Степанович, как назвал его сегодня учитель, — поднял на это руку, подрубил под корень то, что уничтожать не имеет права ни один человек, если он только человек.

Марко почувствовал во рту горечь.

— Не думайте, Андрей Иванович, я могу и штраф… и что угодно…

Учитель не остановился, не оглянулся. Будто не слышал этих запоздалых слов раскаяния.

Марко какое-то время топтался на месте, раздумывая, идти ему на покос или догонять учителя, который то ли не слыхал его слов, то ли не хотел слышать. Сегодня Марко не способен был делать что-либо. И он, постояв, подумав, вздохнул и повернул обратно домой. Коса, лежавшая у него на плече, показалась такой тяжелой, что он еле донес ее до двора.

IX

Кто сказал, что летом у школьника нет дел? Такое мог сказать только тот, кто либо сам никогда не учился в школе, либо позабыл все на свете, даже то, что он был когда-то ребенком.

У школьника, если говорить откровенно, если он, безусловно, настоящий школьник, в летнюю пору дел не меньше, а то и больше, чем у взрослого.

Вот хотя бы тот же Соловьятко. Родители еще спят, а он на ногах. Сам бы, может, и не проснулся, но Харитон через открытое окно так пощекотал пятку, что Степан вскочил как помешанный. До восхода солнца еще далеко, лишь восток заалел, аисты только что пробудились и заклекотали в гнезде, а Соловьятко, сладко позевывая и протирая кулаком заспанные глаза, уже шел, крепко держал банку с дождевыми червями. На них, извивающихся и красных, рыба замечательно идет.

Держал Соловьятко в посиневшей руке банку и думал горькую думу об участи школьника. Все, вишь, спят, а он, Соловьятко, мамочкин сыночек, должен копать червяков, плестись ни свет ни заря в луга, изнывать у озера, ждать — клюнет или не клюнет? Потом надо спешить домой, застать маму лишь для того, чтобы получить задание: весь день присматривать за свиньями, курами, утками и другой живностью. А еще ведь необходимо забежать в школьный зоопарк, и побывать на покосе, и от ребят, что на выгоне в футбол гоняют, не отстать, корову вечером загнать, мать и отца, когда вернутся с работы, встретить, кинофильм в клубе не прозевать, по селу после этого побегать… Да тут, если перечислять все, что за долгий летний день должен переделать Степок, то и дня не хватит, надо кусок ночи прихватить, хотя длиной летняя ночь — с заячий хвост.

У Харитона работы и ответственности было вроде бы меньше, чем у Соловьятка, однако так казалось только на первый взгляд. Он, правда, не кормил свиней и не встречал вечером корову, но это еще ничего не значило. В дедовом саду жили пчелы, и, хотя склонностей пасечника Харитон не имел, улья обходил за сотни шагов, все же время от времени эти пакостные насекомые, видно, за что-то невзлюбившие хлопца, умудрялись причинять ему много неприятностей, так и норовили ужалить. Харитон этого очень боялся. Да и кому понравится нестерпимая боль и такой вид после пчелиного укуса, что хоть на улицу не показывайся? Не побежишь же на люди, если тебе губу разнесет или бровь вздует до того, что глаз совсем заплывет. Самому в зеркало смотреть на себя противно, а что говорить о посторонних?

Было у Харитона немало и других хлопот. Как-то так получилось, что именно он, Харитон Колумбас, сделался главным смотрителем школьного зоопарка. Юннаты жили далеко, приходили только в свободное время, а он — рядом, животные все время находились у него на глазах, мог ли он оставаться к ним безразличным?

Ни свет ни заря Харитон уже спешит на рыбалку. Ведь коты-браконьеры, хоть и сидят тихо-смирно, равнодушно посвечивая зелеными глазами, вовсе уж не так безразличны к своей судьбе. Браконьерствовать им запрещено, а мясца, рыбки хочется. Видели б вы, как они оживают, почуяв запах свежей рыбы! Становятся на задние лапы, широко раскрывают глаза, хвосты задирают, мяукают нежно, спины выгибают покорно, трутся о стенку вольера, ждут не дождутся, чтобы им рыбку бросили…

Сегодня рыба клевала плохо. Харитону удалось выманить со дна озера две или три рыбешки, а Соловьятке совсем не везло: не брала, и всё тут. Со слезой в голосе Степан жаловался на невезение, на черную рыбью неблагодарность, а когда Харитон на него прикрикнул, чтобы не распугивал рыбу, замолчал и только обиженно шмыгал носом, сердился неведомо на кого — то ли на Харитона, то ли на рыбу.

Уже к позднему завтраку, не столько усталые, сколько разочарованные, приплелись рыбаки домой. Харитон подался на двор дразнить котов окунями, а Соловьятко, молчаливый и опечаленный, понес домой удочки.

Завтрак, по обыкновению, ждал Харитона. На столе под чистеньким рушником — кувшин молока, пышные оладьи, стакан со сметаной. Харитон проголодался, даже живот подвело. Ел с той же жадностью, с какой коты-браконьеры только что истребили убогий улов. После завтрака он обычно беседовал с дедом.

Сегодня дедушки дома не было. Харитон вспомнил, что вчера вечером к ним наведывался председатель колхоза. Догадался, что дед на покосе, и сам поспешил туда.

Солнце поднялось высоко, когда он выбрался за Гастюшу, очутился в лугах, где кипела работа. В Боровом, где он жил не так давно, Харитон знал всех школьников, со взрослыми же был знаком еще мало. Но его притягивал коллектив, общая работа, ему скорее хотелось попасть к косарям. Для того чтобы до конца влиться в людскую массу, ощутить себя здесь не лишним, следовало разыскать дедушку. С дедушкой он где угодно чувствовал себя своим человеком. Ведь он был его внуком, а это значило, что для каждого из боровчан становился своим, необходимым.

Андрея Ивановича оказалось нелегко разыскать. Это не беспокоило Харитона. Нужно только спросить, и люди подскажут, где дедушка. Он, конечно, не косит и не сгребает сена, но где-то здесь, среди людей.

Наконец Харитон увидел журавлиный клин косарей. Ритмично, слаженно взмахивая косами, они укладывали траву в высокие ряды. Тревожить их было нельзя, пусть работают. Можно было постоять, полюбоваться, дождаться, когда закончится прокос, когда медленно пойдут косари в обратную сторону, чтобы стать снова друг за другом. Харитона завораживал слаженный, энергичный трудовой ритм. В такие минуты он забывал обо всем, наблюдая, как красиво и величаво трудятся люди.

Поодаль, за долиной, кто-то косил, отделившись от остальных. То был кузнец Марко, и Харитон направился к нему.

Марко Черпак косил в одиночку. Работал вдохновенно, в полную силу, валил траву в высоченный ряд, делая такой широкий прокос, будто тут не косарь прошел, а некий неизвестный в сельском хозяйстве агрегат. Одетый во все белое, он был похож на пришельца с другой планеты, разве что косу обычную в руках держал да хекал по-обычному, хотя и натужно, будто не косил, а бил в кузне тяжелым молотом.

Дома он не остался. Когда вернулся ко двору, Мария уже ушла на работу. Крикнул Степка, но и того куда-то унесло. Хата была пуста, во дворе никого. Впервые в жизни он почувствовал себя одиноким, забытым и никому не нужным.

«Подвернулся же под руку мне этот старый чудак! — досадовал он. — Развел с ним тары-бары про лосенка, будь он проклят. Началось с шутки, а смотри, куда повернуло, даже не думал, что так получится. Нет, голубчик, коль ты кузнец, то лучше молча бей своим молотом, а не встревай в разговоры с учителями, да еще с такими, как Андрей Иванович…»

Он сновал по двору, бродил в огороде, в огурцы почему-то залез, не насобирал, а ботву вытоптал, будет теперь ему от Марии. Ушел с огорода. На душе творилось что-то невероятное. «И дернуло же дурака за язык про лосенка сболтнуть, молчал бы лучше! Да и нужен он больно, лосенок тот, можно было и без него обойтись».

Вытянул из колодца ведро холодной воды, вылил в корыто — куры сбежались, поросенок подошел, стали пить. Оголился до пояса, ополоснулся ледяной водой. Полегчало малость. Забылась на время неприятная стычка с учителем. Вспомнил, что шел на луга сенца покосить.

Косари уже успели наработаться. Марко не стал косить вместе со всеми. Люди сразу разгадали его задумку — избегает Марко компании, вздумал тройную норму выполнить за один день, накосить столько, чтоб на всю зиму хватило.

Марко махал косой с такою силой, как другим и не снилось. Пока они проходили один прокос, Черпак успевал сделать два. И не потому, что ставил перед собой такую цель. Просто не мог отогнать неприятные, болезненные мысли. Захваченный ими, работал, как трактор, неутомимо, без устали.

— Добрый день, дядька Марко! — поздоровался Харитон.

— А? — как бы очнулся Марко. — Что ты сказал?

— Дедушку не видели?

— Кого?

— Дедушку…

— Нет, нет, не видел, — отмахнулся Марко и снова занес над травой косу, снова погрузился в свои думы, тут же забыв и о Харитоне, и его вопросе.

Дедушку Харитон нашел уже в обеденную пору. Андрей Иванович, обойдя луга, пришел в дубовую рощу, где косари оставили котомки с едой и куда они собирались сейчас.

Уставшие, они бросились купаться, и Харитон тоже бултыхнулся в озеро, плавал, нырял, пытаясь достать руками песчаное дно. Появился председатель колхоза, перекинулся словом с Андреем Ивановичем, стал созывать колхозников.

— Эй-эй, косари-гребцы, давайте сюда! Пока обед привезут, Андрей Иванович расскажет что-нибудь интересное…

Все, кто был на лугу, еще в школе слушали Андрея Ивановича, любили своего учителя. Харитону хотелось знать, что скажет косарям дедушка. Ему было приятно видеть, как уважительно прислушиваются люди к каждому его слову.

Он оделся, вытер лицо, волосы оставил мокрыми — пусть сохнут на горячем летнем ветру, подошел к дедушке, собираясь о чем-то спросить, но увидел, что тот задремал, привалившись к травяному валку. Харитона удивила бледность его лица, полуприкрытого соломенной шляпой. Внук сел поодаль, решил не беспокоить деда.

Подошел Гаврило Адамович, начал было о чем-то говорить, но тут же остановился, с тревогой посмотрел на учителя.

— Задремал дедушка? — и подмигнул Харитону.

— Не знаю…

В дубраве бурлил людской водоворот, слышался смех, гомон, как бывает всегда, когда соберется в одном месте много народу. Кто-то уже допытывался, почему не начинается беседа, и Гаврило Адамович обратился к учителю:

— Андрей Иванович, вы не спите?

Учитель молчал.

Председатель колхоза склонился над ним, заглянул в лицо.

Учитель был бледен, глаза закрыты, рот плотно сжат.

Громовой-Булатов шевельнулся, не открывая глаз, глухо простонал. Харитон знал, что с дедом случается такое, когда ему очень плохо. Знал это и председатель, он тревожно крикнул в толпу:

— Врача здесь нет?

Врача не было. Первым спохватился Харитон. Не раздумывая, он вскочил, бросился в село. Бежал, натыкаясь на пни, путаясь в траве, бежал, не ощущая усталости. Задыхался, но не замедлил бега, наоборот, бежал все быстрей; верил, что успеет, и доктор, который уже не раз вовремя оказывал дедушке помощь, поможет ему и сейчас.

Харитон был еще очень юн и так верил в медицину, что считал ее способной побеждать самое смерть.