Курс — пылающий лес. Партизанскими тропами

В продуваемой и холодной кабине стало жарко. Учащенно забилось сердце, его удары отозвались в висках. Соображаю, что делать. Маневры на малой, сто десять в час, скорости не помогут... Еще два луча ослепляют меня. Теперь четыре яростных огня пылают на фюзеляже и плоскостях моего самолета. Начинают подрагивать колени. Усилием воли заставляю себя успокоиться. Только самообладание, только думать и действовать.

Бросаю самолет в сторону. Но прожектора идут за мной... Тогда начинаю виражить. Бесполезно! Если бы не дети в пассажирской кабине, я бы еще, наверное, поборолся. Но боюсь напугать их перегрузками. Пока главное — это не дать наземным расчетам зафиксировать постоянное положение самолета по скорости, высоте и направлению. Я работаю педалями, ручкой управления, [112] но, кажется, все фигуры пилотажа делаю помимо воли. Только скрыться, только вырваться из огненной ловушки!

«Надо соображать», — говорили обычно мы, разбирая тот или иной полет.

Но на соображение времени не дано. Где-то за пределами сознания есть опыт. Он подсказывает, что вырваться из прожекторного ослепления можно, лишь прижавшись к земле. Но к земле мне уходить не хочется. Там ближе смерть от зениток.

Ветер бьет в лоб, я разворачиваюсь и устремляюсь с помощью попутного ветра в противоположную сторону. Разгоняюсь, увеличив скорость, выполняю змейку, чтобы не попасть в перекрестие прицелов... Но прожектора, будто злые псы, цепко держат меня.

Пронзительно свистят расчалки. Стрелка указателя скорости приближается к пределу — 180 километров в час. Дальше — неведомое и неиспытанное. Стрелка начинает делать второй круг... Два прожектора погасли. Остальные же словно приклеились ко мне. Выхожу из пике с разворотом, потом делаю горку, швыряю самолет из одного поворота в другой, снова пикирую... Машина еще слушается меня, хотя я обращаюсь с ней слишком жестко. Самолет стал как бы частью моего тела — продолжением моих рук, ног, глаз и сердца, частью моего «я».

На четырехстах метрах перевожу машину в горизонтальный полет. Отброшенный дальностью, погас еще один прожектор. Но зенитные батареи продолжают стрелять. Огненные трассы пролетают совсем рядом.

Потом будто невидимая рука выключила рубильник — свет погас. Ослаб и огонь зениток. Осмотревшись, снова стал набирать высоту.

Еще один час я вырвал у этой ночи! Думал, может, на сегодня хватит испытаний, проскочу? Но, оказалось, судьба готовила еще одну ловушку.

Сначала сквозь треск мотора услышал новый звук. Взгляд вправо, влево, вверх, насколько позволяют видеть пространство плоскости моего самолета. В стороне вспыхивает фара и быстро, как комета, передвигается по небу. «Мессер»! Его наверняка вызвали зенитчики. Ищет меня. Хорошо еще, что один. Ночью немцы редко летали парами, опасаясь столкнуться в воздухе. Сразу похолодела спина, и снова быстро-быстро заколотилось сердце. «Мессер» — это пострашней прожекторов [113] и зенитного огня. Те далеко, и я высоко от них, а «мессер» в любую секунду может подойти и расстрелять, как тарелочку охотник-спортсмен. У «мессера» все с собой — и скорость, и мощность мотора, и оружие, и другие преимущества. Ничего этого у меня нет.

Мечутся мысли — может, не заметит, может, он сам по себе? Пронесись и скройся!

Свет погас. Неужели потерял?

Но фара вспыхивает уже с другой стороны. Значит, «мессер» ходит кругами, ищет. Стараюсь не дышать и не двигаться, как будто это может спасти. Мне бы сейчас мышкой в норку, юрк — и нет меня...

Я креплюсь. Не шарахаюсь, держу высоту. Нутром чую, она мне еще пригодится. Фара убегает вверх. Фашист хочет рассмотреть огненные выплески из моего мотора, правильно рассчитав, что они будут хорошо видны на фоне непроглядной земли.

Убираю газ. Но, видно, слишком энергично. Тяжело груженная машина сразу проваливается в пустоту. Нет, так быстро терять высоту нельзя. Едва заметными толчками двигаю сектор газа вперед. Мне надо найти предел, чтобы мотор работал с достаточной мощностью, но и не выбрасывал огня из выхлопной трубы.

Перекладываю машину с крыла на крыло, осматриваюсь, верчу головой на все сто восемьдесят. Мне надо смотреть за «мессером» в оба и первым увидеть его. Гитлеровец снова включил бортовую фару и по касательной пошел вниз. Теперь он постарается найти меня на фоне звездного неба. Вот бы сейчас погасить праздничную яркость звезд! Сколько людей во все времена и с разных широт смотрели на звезды и восторгались ими, и, наверное, не было ни одного человека, кто хотел бы их погасить. Ни одного, кроме меня в эту минуту...

Свет, как кнутом, ударил сзади снизу. Самолет мой побелел, будто его обмакнули в сметану. Нашел, черт его дери! Пот застлал глаза, заструился по лицу. Мгновенно вспомнил все, что знал о «мессершмитте»: две пушки, четыре пулемета. В одну секунду они выпускают около трех килограммов пуль и снарядов, начиненных взрывчаткой, зажигательной смесью и бронебойными сердечниками.

Стервятник не успел открыть огонь. Фашист, оторопев от неожиданности, так и не нажал на гашетки, и машина пронеслась вперед. Его скорость в пять раз превышала мою. Но он уже обрадован, так как нашел [114] меня и теперь будет расстреливать, как приговоренного, прижатого к каменной стене.

Мысленно стараюсь представить действия врага. Сейчас он бросит самолет через крыло и пойдет в лоб со снижением, зная, что мне остается только уходить вниз. Как бы не так! Я до упора толкаю сектор газа вперед и лезу вверх. Машине будто передалась моя воля. Она тоже хочет уцелеть. Мотор выносит ее метров на пятьдесят вверх.

Гитлеровец включил фару. Точно! Он идет вниз со снижением, прильнув глазом к темно-матовому стеклу прицела. А меня уже там нет! «Мессер» опять уйдет далеко и, даже возвращаясь с боевым разворотом, потеряет какое-то время. Минута, но выиграна. Она моя. И я хоть не намного, но ближе к дому.

Если бы смерть не была ставкой, наш поединок походил бы на игру в прятки. Я прячусь, он ищет. Как здорово было бы, если бы у него кончилось горючее, или лопнуло терпение гонять самолет по ночному небу, или сильно захотелось спать... Впрочем, я зря тешусь иллюзиями. Гитлеровские летчики — крепкие, сытые, красивые мальчики, цвет нации, исполнительные, как бобики, знают, что лишь точно выполненный приказ даст им Железный крест, деньги, отпуск в дорогой фатерлянд. Они, как и мы, начинали с кружков авиамоделизма, потом заканчивали школу «А», вроде нашего аэроклуба, затем «В» — училище первоначальной подготовки и, наконец, школу «С», где осваивали боевую технику. С унтерскими птичками в петлицах приезжали они в боевой полк и там после определенного налета часов, воздушных схваток, количества сбитых самолетов получали первое офицерское звание.

Сейчас, видно, такой вот «мальчик» гоняется за мной.

Интересно, кольнула бы его совесть, если бы он узнал, что у меня на борту дети?.. Впрочем, чем он лучше других таких же мальчиков в эсэсовских или армейских мундирах, которые спокойно расстреливали и вешали и почему-то очень любили фотографироваться около своих жертв?..

Длинная тень пронеслась рядом, оглушив грохотом моторов. Как это плохо — быть безоружным! Когда я летал на Р-5, у меня в самолете сидел стрелок со ШКАСом. Сейчас бы он не промахнулся. Влепил бы в зад этому серобрюхому всю ленту. Но у меня ничего нет, [115] чем можно бы если не сбить, так хотя бы отпугнуть фашиста.

Что же еще предпринять?! Гитлеровец снова обнаружил меня и теперь уже не выпустит. Он повернул истребитель назад и врубил посадочную фару. Колючий свет, как сварка, больно ударил по глазам. Я ослеп. Наклонил голову к приборной доске, но перед глазами плыли только красные круги...

Тявкнули пушки. И в одно мгновение я представил себе массу трассирующих снарядов, которые развалят мой самолет на куски. Однако гитлеровец, видно, был еще очень неопытен. Он опять не успел как следует прицелиться. «Мессер» проскочил, едва не сбив верхнюю плоскость. Вихревой поток вздыбил мою машину. Почти инстинктивно сбросил я газ и стал снижаться, круче и круче склоняясь к земле. И снова шевельнулась тревожная мысль: выдержит ли По-2 бешеную скорость?

Сквозь пронзительный звон расчалок слышу многоголосый рев детей. От злости до крови прокусываю губу. Да будь же ты проклят, фашистское отродье! Ругаю фашиста на чем свет стоит, откуда и взялись такие проклятья. А потом сам себе: стоп! Ругань не поможет, только ясная голова и воля могут дать шанс спастись.

Где же «мессер»? Ага, слева и вверху. Фашистский летчик опять потерял меня и теперь, нервничая, бросает истребитель из стороны в сторону. Яркий луч «мессера» то загорается, то гаснет...

Смотрю на компас. Необходимо скорей сориентироваться. Хоть ребята-техники и приспособили запасной бензобак, но все равно бензина в обрез. Тем не менее разворачиваю машину в сторону. Ведь гитлеровец знает, куда я лечу. Прикинув мою скоростенку, будет искать меня впереди. Я же постараюсь обойти то место.

А за тонкой переборкой на все голоса плачут дети. За спинкой сиденья есть окошечко с задвижкой. Отодвигаю фанерку, кричу:

— Порядок, братцы! Потерпите маленько!

Крик мой, очевидно, испуганный, жалкий, но ребятишки затихли. Как зверьки, почуяв опасность, так и они поняли, что я неспроста безжалостно швыряю машину. Вряд ли они видели «мессер» и едва ли осознавали, насколько близко были от смерти, когда самолет попал в огненный сноп луча.

Но беда еще не прошла. «Мессер» мечется где-то рядом. Теперь обозленный гитлеровец начнет палить из [116] всех пушек издалека, едва завидев самолет. Что же делать? Уйти к земле? Бывали случаи, когда «мессеры» загоняли меня к самой земле. Я снижался в лощины, в пегие, под цвет машины, болота, скрывался в просеках. Одно неверное движение, секунда растерянности, неточность в расчете грозили катастрофой. На крутых виражах, казалось, задевал деревья, землю.

Нет, сейчас, ночью, далеко за линией фронта и с ребятишками на такой рискованный полет я решиться не мог.

На тускло освещенных приборах нервно дрожат и не могут успокоиться стрелки. Звезды исчезли. Стало быть, снова пришла облачность, и я попал в нее. Доворачиваю на свой курс. Домой, как можно скорее домой! Бензиномер показывает четверть бака. Если он с допуском, как это иногда делают техники-прибористы, то горючего хватит.

Чуть-чуть добавляю оборотов, чтобы выйти из облачности, где моей машине тяжелей, чем на вольном воздухе. И тут в рокот мотора врывается тот же гул «мессера». Он как будто нарочно караулил меня здесь. Свет накрыл сверху, и сразу на самолет обрушился поток огненных трасс. Я почти до отказа отжал ручку от себя. Самолет клюнул носом, раскручиваясь в штопор.

У меня не хватило времени, чтобы вывести его в горизонтальный полет. Пробил облачность и тут сразу попал в клещи двух прожекторов уже с другой зенитной батареи. Из огня да в полымя! Очевидно, немцы прислушивались к звукам, которые шли с неба, и были начеку. Они включили прожектора, как только я вывалился из облаков.

Интуитивно восстанавливаю пространственное положение в воздухе. Прибавляю газ и спешу скрыться в облаках. От большого нервного напряжения все время ерзаю на сиденье. «Скребу» высотенку и сам вытягиваюсь до упора привязных ремней, будто это ускорит желанное приближение к спасительным облакам.

Почему же не стреляют зенитки? Ах да, они же знают: в воздухе свой — и боятся задеть его огнем. Что же, попытаемся воспользоваться этим обстоятельством. Закрыв глаза, потому что ослеплен, даю мотору форсированный газ, но ручку держу в нейтральном положении, иначе я слишком круто возьму ее на себя, самолет потеряет скорость и опять свалится в штопор. Только инстинкт, [117] натренированные чувства и навыки помогли в эти секунды справиться с самолетом.

Понемногу раскрываю глаза. От прожекторов ушел. Я в облаках. То там, то здесь, как взрывы гранат, вспыхивают пятна. Это снизу втыкаются в облачность прожекторные лучи, бегают, ищут.

Хоть прожектора изрядно напугали меня, но они помогли восстановить ориентировку. Судя по времени, прожектора могли быть только на железнодорожной станции Борки. Следовательно, до линии фронта осталось километров сорок, двадцать две минуты полета. Так мало и так много, потому что на войне и минута бывает последней.

Самое главное — фашистский охотник опять потерял мой самолет. Возможно, у него кончилось горючее и он улетел заправляться. По всему телу струится пот. Приподнимаюсь на сиденье и хватаю ртом стылый влажный воздух.

У передовой еще раз самолет обстреляли из зенитных пулеметов, но сонно, незло, как облаивают сторожевые псы, когда им не хочется вылезать из будки.

А потом был свой аэродром. Григорий Дебелергов по привычке обежал самолет, осматривая его на глазок. Снаряды «мессершмитта» опалили плоскости в нескольких местах, но почему-то не подожгли машину.

— Ничего, залатаем, — успокоил Григорий и похлопал по гулкому крылу. — На этой «лошадке» еще летать да летать.

— Вылезайте, ребятки, приехали!

Курган памяти

Иногда я беру карту и нахожу до боли знакомые и дорогие для меня места — Опочку, Идрицу, Липняки, Лиственку, Агурьяново, озеро Полисто... А вот и Себеж. Он лежит на северо-западной окраине Российской Федерации в Псковской области. К нему подходят границы трех братских республик — РСФСР, Белоруссии и Латвии. Здесь, в густых Себежских лесах, тоже был партизанский край. Летали мы и сюда, спасая детей.

Верные обычаям предков, потомки подняли на стыке границ трех республик символический курган в память о жестоких сражениях и великом народном подвиге в борьбе с фашизмом. В память дружбы народов-братьев [118] на его вершине посадили дуб. От него по румбам рассадили аллеи: кленовую, липовую, березовую. На склонах поставили обелиски, памятные камни, мемориальные доски.

Земля на этом кургане — святая. Она взята с могил партизан и бойцов Красной Армии, с мест гибели известных и неизвестных героев.

Много лет прошло, а земля здесь и по сей день несет шрамы войны. Прокладывается трасса, и ковш цепляет ржавую каску. Роется котлован под фундамент — и лопата натыкается на пулеметные ленты. Разбирается каменная кладка — и под отбойным молотком крошатся солдатские медальоны — это последние защитники сложили их вместе, замуровали в стену, а сами пошли умирать. Дети собирали ягоды — и наткнулись на партизанскую землянку, нашли автомат с сохранившейся на прикладе надписью: «Последний бой. Умираем. Помните».

В июле 1944 года затихли здесь бои. До полной победы оставался без малого год. Мы знали, что еще много жизней унесет война. Но в воздухе уже витал запах победы.

Для поколения, кому выпала тяжкая доля добывать победу, война была жестоким открытием мира. Совсем молодыми постигали мы добро и зло. Казалось бы, мы должны были ожесточиться, очерстветь. Но мы не ожесточились, не разуверились в природе человеческого добра. В нравственном воспитании перед лицом Отечества мы прошли честно свой путь.

Правда, возникает у меня иногда еретическая мысль: а не слишком ли много внимания уделяем мы воспоминаниям о военном прошлом? Ведь и сражения, и разрушенные города, и ветераны, пережившие столько, сколько, кажется, невозможно пережить, — все это для молодого поколения быльем поросло.

Но тогда почему же юные люди Украины, Брянщины, Крыма, Подмосковья, Белоруссии, да и других мест, где шли особенно жестокие бои, наиболее восприимчивы к Памяти?

Оказывается, познание начинается не только с новых открытий. Юность перенимает память от старших, и все, что она видит и слышит о войне, для нее соединилось в Памяти.

Естественно, что чем дальше отодвигается прошлая война, тем понятней становится тревога нас, старших, [119] что война не может быть забыта, тем настойчивее возникает желание напомнить о ней.

Память не только воспоминания.

Это и путь к себе, к своим чувствам, к своей готовности пойти на смерть за родное Отечество.

Память хранится в самой земле. И отблески ее, воплощенные в металле, бетоне и бронзе, всегда будут жить в сердцах наших людей.

В первое воскресенье июля каждого года у кургана Дружбы собираются тысячи людей. Сюда приезжают ветераны, чтобы вспомнить былое, поклониться погибшим. Приходят пионеры и комсомольцы, все, кто хочет сердцем прикоснуться к подвигу отцов и дедов.

Бывает здесь и легендарный «батько Марго» — Владимир Иванович Марго, и разведчица Валентина Афанасьевна Бурносова, и комиссар отряда Владимир Николаевич Вакарин, и начальник штаба Леонтий Харитонович Слободской, и мы, «партизанские летчики», все, кто остался жив, — Николай Кулагин, Иван Тутаков, Василий Калмыков, Леонид Горяинов, Рустем Лобженидзе, командир полка Владимир Алексеевич Седляревич...

Партизаны, как ни странно, помнят больше о наших полетах, чем мы сами.

«Дорогой Петр Миронович! Пишет вам спасенная вами Вера Тимофеева, сейчас Богданова. Большой вам, низкий поклон и огромное спасибо от меня лично и всех нас — спасенных детей... Когда нас сажали в самолет, вы все смеялись, что не пустите в самолет, а к крылу привяжете, потому что у меня был большой платок клетками, моей мамы. Нас в самолете было 11 человек, кто поменьше, сидели на коленях у больших. Нам было видно в окошечко, как следили вы за небом, потому что все время светили прожектора и били зенитки. А когда мы были на аэродроме где-то около Невеля, нас обступили люди в военной форме с погонами, которую мы не видели. Мы все решили, что наш самолет сбили немцы, и тогда мы бросили свои узелки в самолет, а сами хотели удрать в лес, спрятаться. Помните, как вы собирали нас? А еще вспоминаю, как нам принесли мешки с печеньем и нас всех угощали. А потом повели в столовую, кормили там. Еще помню, как на аэродроме стояло много замаскированных самолетов, а площадку ровняли трактора с катками. И была на этой площадке избушка, около которой мы сидели и ели печенье...» [120]

Был среди спасенных Коля Петров. Я встречался с ним после войны. Он до сих пор помнит единственный в его жизни ночной полет через линию фронта. Теперь Николай Степанович стал строителем, у него уже взрослые дети, внуки. Тоже на строительстве работает и его младший брат — Борис. Он живет в Великих Луках. Николай Терентьевич Новиков живет в Ворошиловградской области, Николай Николаевич Киселев служит в Советской Армии в Феодосии. Разбросало ребят по белу свету...

Особо волнуют письма военных лет.

Комиссар Николай Васильевич Васильев так писал в обком партии:

«Когда началась отправка детей, люди поняли, что об их детях и детях погибших партизан заботятся правительство и наша партия. Мы уже получили несколько писем от ребят, вылетевших в советский тыл в первые дни. Тамара Михайлова из деревни Лиственка в своем письме пишет: «Нас встретили очень хорошо. Вымыли в бане, смыли с нас немецкую грязь. Накормили хорошо, дали печенья, молока, творогу, а тем, кто поменьше, дали сладких пирожков. Нас водили в кино. Мы спим теперь на койках».

Это письмо мы прочитали родителям. Вы представляете, какая радость охватила их? Слезы благодарности Родине и партии были на глазах не только женщин, но и мужчин-партизан...»

А вот что писали в июне 1944 года жители Борисенковских лесных лагерей:

«С большой радостью мы услышали о том, что вы отправляете ребят в советский тыл. Вы спасли их от немецкого рабства. Только нашими избавителями вас и можно назвать. В советском тылу наши дети вновь получили возможность спокойно учиться. Они счастливы, и мы счастливы за них. Мы обещаем вам еще больше помогать громить фашистские орды. Красная Армия приближается к нам. Близок час, когда и мы вздохнем полной, свободной грудью. Спасибо вам, товарищи, за вашу отеческую заботу о детях. Передайте наше родительское спасибо партии и правительству».

А вот что писала уже недавно бывший секретарь Красногородского подпольного комитета комсомола Мария Семеновна Федорова:

«Однажды на самолете отправили тяжело раненных фельдшера В. Клинаева и разведчика И. Васильева. [121]

Потом пронесся слух, будто самолет подбили. Мы очень переживали за судьбу своих ребят. И можете представить, сколько было радости, когда узнали, что искалеченный самолет все же перетянул через линию фронта и раненые вместе с летчиком остались живы».

Бывшая разведчица отряда Александра Николаевна Хмелько добавляет, что сейчас Василий Павлович Клинаев заслуженный врач РСФСР, работает в городе Ершове Саратовской области.

Получаю я письма и от своих друзей-летчиков. «Боевые полеты с детьми на борту мне никогда не забыть, — пишет Николай Кулагин. — Хотелось бы только знать о судьбе спасенных нами детей».

Накануне Дня Победы в его квартире зазвенел звонок. Николай Тимофеевич открыл дверь и увидел перед собой незнакомую женщину и мальчика с букетом цветов.

«Здравствуйте, Николай Тимофеевич! Я Вера Акимова. Вы спасли меня в сорок четвертом. А это мой сын. Примите от нас сердечные поздравления».

Пишут мне и знакомые и незнакомые люди, и те, кого забыл уже или помнил совсем маленькими.

«Я одна из тех, кого вы в 1944 году вывозили в советский тыл с оккупированной территории Себежского района, — пишет учительница Валентина Терентьевна Иванова. — Мои братья тоже вспоминают вас. Они были старше. Я о перелете помню, что вы угощали нас шоколадом, и еще помню светящиеся пули за стеклом самолета и то, как мы сбивались в кучу, когда вы уходили от прожекторов, а потом, уже на аэродроме, очень вкусные бутерброды помню из белого хлеба с маслом и сахаром, и как спали мы в палатках на носилках... А мальчишки, братья мои, говорят, что вы у нас были в доме, когда был жив еще наш отец, вроде горючее папа доставал вам. А жили мы в деревне Овсянки, и в нашем доме был штаб партизанского отряда...»

Летчики нашей части только с 20 июня по 13 июля 1944 года доставили партизанам более 67 тонн боеприпасов и продовольствия, вывезли из тыла противника 226 раненых партизан и 1629 детей.

Мне удалось выполнить 192 ночных полета, в том числе 178 с посадками на партизанские площадки, и вывезти несколько сот детей.

Воздушная операция по спасению детей принесла славу нашему полку. 7 ноября 1944 года он был награжден [122] орденом Красного Знамени и переименован в 97-й отдельный Краснознаменный авиаполк. На фронтовом аэродроме, где был выстроен весь личный состав, к знамени полка прикрепили боевой орден. Здесь такой же боевой орден вручили и мне, и моим товарищам.

И сейчас, когда бывает трудно, когда по ночам ноют старые раны и не идет сон, приходит успокоительная мысль, что прожил жизнь не зря. Воевал, как все, насколько хватало сил, сделал что-то для людей, и они не забывают этого.

И легче тогда дышится, спокойней живется, крепче чувствуешь под ногами землю, раз живут и здравствуют далекие и близкие мне люди.

__________________________________________________________________________________________________________________________

Сперанский Михаил Федорович

Партизанскими тропами

Об авторе: Сперанский Михаил Федорович. 1916 года рождения. Лейтенант Красной

Армии. В начале войны попал в окружение. Вместе с товарищами создал партизанский отряд,

был его командиром, потом комиссаром партизанской бригады. Награжден орденами и

медалями. Михаил Федорович скоропо стижно скончался, когда его книга находилась в

производстве...

Содержание

Испытание верности

Мы не одиноки

Начало

И снова в бой

Ни минуты покоя

Вести с Большой земли

Блокада

Партизаны в наступлении

За Днепр

Испытание верно сти

Дождь лил пятые сутки. Студеный, совсем не августовский ветер насквозь пронизывал

промокшую одежду. Нас пятеро. Я, политрук, и четыре сержанта. Все мы вышли из

окружения. Ни плащей, ни накидок. И потому замерзли до немоты. Но все же шли и шли,

упрямо пробираясь по густому болотистому лесу. Никто уже не знал, где какая сторона света.

В те дни, когда светило солнце, мы были уверены, что движемся на во сток, к линии фронта.

А теперь вот поди разберись... Не стало и другого, самого верного ориентира - стрельбы с

передовой. Канонада мало-помалу затихла, не слышно было даже дальнобоек.

Ночь наступила еще более безнадежная, чем день, - ни сарайчика, ни стожка, где можно

было бы укрыться и обогреться. Пробираться по лесу во тьме становило сь все трудней.

Особенно до ставало сь шедшему всегда впереди Ивану Сычеву, прозванному Скороходом.

Ро ста он среднего, чуть повыше меня. И такой же суховатый, но крепкий, жилистый, в ходьбе

неустанный, словно заведенный. А главное, он в лесу чувствовал себя как дома, ходил быстро

и смело. Вот и сейчас, другой о станавливался бы, о сматривался. А он пробирается напролом

через чащобу, руками раздвигает ветви и заботливо предупреждает нас всякий раз, когда

встречается какая-нибудь неожиданно сть. Но вот он о становился и радо стно во скликнул:

- Огонек!

Так на корабле, затерявшемся в безбрежном океане, раздается долгожданное: "Земля!"

Все о становились.

- Показало сь... - пробурчал самый о сторожный Евсеев.

- Нет, светится! - возразил Астафьев.

- Если даже про сто ко стер, идемте узнаем, кто такие. Может, хоть обогреемся, - сказал я,

уловив тускло пробивающийся в темноте желтоватый свет.

- Товарищ командир, я разведаю, - попро сился Лев Астафьев, который, как и Сычев,

старался все узнавать первым.

- Иди, да о сторожней, - отпустил я его.

Командиром этой группы я, по сути, не был. Собрались четверо младших командиров из

разных воинских частей, попавших в начале войны в окружение, и уговорились вместе

пробираться к своим, к линии фронта. Ну а по скольку я был политруком роты, то есть

старшим по званию, ко мне и стали обращаться как к командиру.

Астафьев вернулся очень скоро.

- Ну и живут люди! Все у них на виду. Ни занавески, ни ставен, - еще издали услышали мы

его голо с. - По-моему, уже поужинали и собираются спать.

- Да ты толком скажи, что это: хутор, село... - потребовал Баранов, который всегда

докладывал точно и четко.

- Село, конечно! А свет только в самом крайнем доме. По стучимся, покажемся в окно,

увидят, какие мы, небо сь не прогонят.

Но пока мы пробирались по чащобе, заветный огонек в окошке погас. Видимо, хозяева

легли спать. Мы подошли к старой, поко сившейся хате. Но долго пришло сь нам потихоньку

стучать то в дверь, то в окно, пока наконец в сенях не звякнула щеколда и по слышало сь

испуганное:

- Кто такие?

Мы вполголо са, чтобы не услышали со седи, объяснились как могли.

Дверь со скрипом открылась, хозяин чиркнул спичкой и при слабом свете сразу понял,

кто мы такие. Спичка погасла, и в кромешной тьме мы вошли за хозяином в хату. Он тут же

приказал:

- Марфа, завесь окна, да поплотней.

И только когда хозяйка выполнила это приказание, зажег лампу.

- Не буду сильно фитиль выкручивать, керо син на исходе, где его теперь возьмешь... - с

горечью заметил хозяин, черными заскорузлыми пальцами убавляя огонь пятилинейной

лампы так, чтобы она светила не ярче лампадки..

- Ах, зозюлечки вы мои! - пожалела нас дородная улыбчивая хозяйка. - Да ниточки ж

сухой на вас нету! Зараз печку затоплю, обсушитесь. Да вы, наверно, голодные. Юхим, чего ж

ты стоишь, неси что там у тебя о стало сь.

Хозяин вышел и, судя по топоту ног, направился за дом. Видя, что мы настороженно

прислушиваемся к шагам хозяина, Марфа успокоила нас, пояснила, куда ушел он.

- За сараем пришло сь выкопать ямку и всю еду там прятать, да и одежонку что

поновей, - говорила она, нарезая свежевыпеченный еще теплый черный хлеб. - Тащут немцы-

ироды все - и сало, и масло, и яйка. А курочка на глаза попадется, сразу пристрелят. Вот и

приходится то в ямках, то в бурьяне ховать все, что ни на есть.

Юхим вернулся с большим куском сала и кринкой молока. Сам щедро нарезал сало и,

о ставив нож на столе, предложил дальше резать по мере надобно сти.

Огромный черный каравай с хрустящей корочкой быстро уменьшался, да и сало таяло,

как на сковородке. А хозяин все расспрашивал нас про фронт, как будто мы могли знать

больше, чем он сам. И когда убедился, что ничего нового от нас не услышит, по скреб в

затылке и высказал, наверное, самое заветное:

- Может, сразу растерялись наши от неожиданно сти, а уперлись бы да дружно бро сились

на врага, то и не пришло сь бы вот так, в одиночку, по лесам пробираться?

- Упирались, батя. Еще как упирались! - горячо и напористо возразил Астафьев.

Задетый за живое упреком Юхима, Астафьев рассказывал о первых боях. Он не

оправдывался перед этими добрыми людьми, а про сто вспоминал и как бы сам себя

проверял, так ли вел себя в трудные минуты.

Служил он неподалеку от границы связистом. Его радио станцию разбомбило, а его

самого взрывной волной отбро сило в канаву. Когда очнулся, никого своих уже не было, мимо

проходила наша артиллерия на конной тяге. Пришло сь из радиста превратиться в

артиллериста. Целую неделю пробирались по болотам, хотели вырваться из окружения. Но

наткнулись на фашистскую автоколонну. Дали по вражине из трех сорокапяток. Уцелел

только генеральский "опель", потому что шел позади колонны...

- На середине села, на углу школы, новая власть громкоговоритель приладила, - не

унимался старик. - День и ночь хвалятся, как они чай пьют в Мо скве. А мы же не знаем, где у

них кончается брехня.

- Нет, дорогой, до Мо сквы у них руки коротки! - убежденно сказал Лева. - Пять дней

назад мы на одном хуторе слышали голо с Мо сквы. Наши силы собираются в кулак, и скоро

фашисты получат свое. Ведь в самом начале почему они прорвались? Про сторы у нас

огромные. А враг неожиданно навалился железной громадой на наши приграничные части.

Подмял и углубился. Но дальше-то уже не катит таким маршем. Скоро наши упрутся, как вы

говорите, и дело пойдет по-другому...

- Да я-то что, я не сумлеваюсь. А только у людей руки опускаются. Даже готовый

урожай не хотят убирать. Для кого?

- Для себя! - не задумываясь, ответил я. - Надо молотить и прятать зерно, как это сало.

В большой русской печи с веселым треском горели дрова. Хотело сь, конечно,

обсушиться, обогреться. Но я спро сил, кто в селе теперь хозяйничает.

- Да два мироеда, - ответил Юхим. - Один бывший кулак, а другой вор, о свобожденный

немцами из барановичской тюрьмы, дерутся за место старо сты в селе.

- Вот их вам и надо бояться прежде всего. Узнает кто из них, что вы дали нам приют, и

донесет завтра же, чтобы выслужиться. Так что мы лучше пойдем. Спасибо вам, что

накормили и обогрели.

- Ах, зозюлечки мои, и куда ж вы в такую мокроту! - чуть не со слезами взмолилась

хозяйка. - Да в такую погоду добрый хозяин собаку из дому не выпустит!..

Хозяйка вдруг о становила Евсеева, который вперевалку, медвежьей походкой шел к

двери.

- Куда ж вы пойдете в такой рваной гимнастерке? Коли сушиться некогда, то я вам дам

Юхимову рубаху.

Грузный, на голову выше всех нас ро стом, сержант Евсеев о становился перед женщиной

и, виновато улыбаясь своей добродушной улыбкой, сказал тихо:

- Рубашку нельзя мне надевать, я военный, пойду в гимнастерке уж какая есть.

- Да что ж то за гимнастерка! Все плечо голое! На сучок чи на чо напоролись?

- На штык фашистский, - коротко ответил Петр.

Хозяйка только руками всплеснула и потребовала еще задержаться, пока заштопает

гимнастерку.

- О-о, нас если начать штопать, то хватит на целые сутки, - во скликнул я, однако

по советовал Петру снять гимнастерку и отдать в ремонт. А Баранова по слал по стоять за

дверью на всякий случай.

Хозяйка скомандовала Евсееву:

- Раздевайтесь!

Тот неловко протянул свои огромные плотничьи руки:

- Дайте мне что-нибудь прикрыть спину на то время.

- Да что она у вас, такая мерзлячая? - удивилась хозяйка.

- Не то... - уклончиво ответил Петр и, сняв гимнастерку, под которой больше ничего не

было, подал ее хозяйке.

- Бож-же мой! Что это у тебя? - испуганно вскрикнул хозяин, когда увидел спину

сержанта.

- Это гитлеровцы правду выколачивали из меня шомполами, - криво ухмыляясь, ответил

Петр.

- Да вы смотрите, люди добрые, живого места нету на этой спине! продолжал

возмущаться Юхим. - Рубец на рубце.

Мы-то знали, какая у Петра спина...

Попал Евсеев в нашу группу так. Несколько дней мотались мы по лесу в надежде найти

своих. Однажды Лева Астафьев, возвратившись из деревни, в которую ходил, чтобы

расспро сить дорогу, доложил, что немцы в этом районе прочесывают леса, ловят

оказавшихся в окружении бойцов и отправляют в лагеря военнопленных. Вскоре мы

услышали стрельбу в разных местах и направились в глубь леса, чтобы выйти из опасной

зоны. Вдруг на небольшой полянке в кустах увидели человека. Он сидел полусогнувшись,

глубоко задумавшись, на плечах его была рваная, окровавленная гимнастерка, на голове

выцветшая фуражка, на ногах кирзовые сапоги. Я подал знак окружить незнакомца.

- Кто такой? - спро сил я строго.

- Не стреляйте, братцы, я свой. Убежал от немцев.

Я внимательно по смотрел на него. Мне показало сь, что этот человек пережил что-то

страшное, и стало даже неловко перед ним. Мы опустили винтовки.

Он рассказал, что родом из Оренбургской области, до войны работал плотником. С

начала войны служил артиллеристом, был заряжающим. Их конный артдивизион отступал с

боями. А в по следнем бою артдивизион был разбит, Петра ранило, он попал в плен. Фашисты

били шомполами, потом повели всех пленных в лесок на расстрел. Когда начали

расстреливать, Петр рванулся в сторону и побежал по лесу. Немцы подняли стрельбу, но он то

изворачивался между деревьями, то бро сался в сторону, то падал и снова бежал, и ни одна

пуля в него не попала.

Стали советоваться, как быть. Ленька Баранов, как всегда, горячился, кричал:

- Кто его знает, зачем он здесь, может, по слали в разведку.

Астафьев и Сычев, более рассудительные, высказались за то, чтоб поверить человеку.

Выслушав товарищей, я сказал:

- Давайте поверим Евсееву, пусть он побудет с нами. Время покажет, кто он такой...

А вечером Петр тайно от всех показал мне свою спину. Я глянул и не меньше, чем теперь

Юхим, испугался. Сплошные черные поло сы с красными и синими волдырями пересекали

всю его спину. Прежде всего я указал на этот наглядный документ Баранову, который не

доверял новичку. И Ленька тут же побежал в село, чтобы до стать лекарство. Вернулся на

рассвете с подвязанной рукой и мазью. Его обстреляли немцы, когда он, не зная, что творится

в селе, сунулся в первый попавшийся дом. Сам Леонид и лечил Петра, к которому привязался

больше всех.

Через несколько дней, когда спина еще кровоточила, Евсеев добыл себе немецкий

"шмайсер". Тут уж мы окончательно поняли, на что спо собен этот человек.

...Заштопав гимнастерку, хозяйка до стала из сундука белую нижнюю сорочку мужа и дала

ее Петру.

- На такую спину надо чистое надевать, - наставительно сказала она, видимо боясь, что

Петр откажется от такого дорогого в то время подарка, помыться б вам в баньке, да что ж

поделаешь, раз такое время...

На прощанье хозяева отдали нам по следнюю буханку хлеба и хороший шмат сала.

Остановившись за сараем и в темноте крепко пожимая мне руку, Юхим сказал:

- Вам лучше перебраться через Березину. Там леса поглуше. Только подальше от Кличева

держитесь - немцев в нем много, да и полиция появилась.

- Спасибо, дорогой товарищ! - ответил я, стараясь увидеть в темноте его глаза. Но и не

видя их выражения, верил, что они полны искреннего участия.

Уходили мы от добрых стариков, словно родной дом покидали.

Неподалеку от села мы увидели стожки сена. В одном из них решили заночевать. Каждый

выскреб из стожка по охапке сена, сделал себе нору и забрался, спрятался в душистое тепло

от дождя и холода. Все, по-моему, сразу же уснули, а мне что-то не спало сь. Мучили до сада,

недовольство всем, что я сделал и делаю сейчас. Стыдно было перед этими добрыми

людьми, поделившимися с нами по следним.

В памяти всплыло пережитое в первые дни войны. Служил я на границе, севернее Бреста,

поэтому наша часть в первый же день войны вступила в схватку с фашистами. Комиссар наш

погиб под бомбежкой. Несколько дней мы сражались в своем городке. А потом с

кровопролитными боями стали отходить в глубь страны. В сотне километров от границы в

небольшом лесу фашисты окружили нас. Двое суток пытались мы вырваться из кольца, не

получило сь. Группа средних и высших командиров организовалась в ударный батальон. И вот

этот батальон из полковников, майоров, капитанов бро сился на прорыв. А за ними и мы,

рядовые бойцы и младший комсо став.

...Задремал я только под утро. Когда про снулся, одежда на мне высохла. Но только вылез

я из стожка, как передернуло от сыро сти и холода. Дождик все еще моро сил. Хотело сь снова

зарыться в душистое сено и отлеживаться. Но мы только теперь поняли, в какой опасной

близо сти к селу так беспечно заночевали. Надо было уходить, пока не поздно.

Едва мы отошли от нашего ночлега, в кустарнике заметили женщину. Увидев, что мы

идем по открытому лугу, она замахала руками и закричала:

- Тикайте скорей в лес, фашисты в селе!

Мы о становились, чтобы сообразить, куда же направиться. Как вдруг над нашими

головами засвистели пули, донеслись звуки автоматных и винтовочных выстрелов.

Пригнувшись, мы побежали в ольховый кустарник, переходивший в смешанный лес. В

лесу о становились, прислушались, нет ли погони.

Стрелять немцы перестали. Но до нашего слуха доно сились какие-то их выкрики и гул

автомобиля, то усиливавшийся, то утихавший.

"Что они там делают? - хотело сь нам знать. - Не разнюхали ль о нашем ночном визите?"

Но вот раздался выстрел и вслед за тем душераздирающий женский вопль. Астафьев

нахмурился, крепко сжал винтовку в руках. А в селе уже заголо сили несколько женщин,

кричали дети, старики.

- Что они там творят, супо статы? - злобно процедил сквозь зубы Баранов.

- Я разведаю! - рванулся Лев.

- Пройдем вдоль опушки к речке, оттуда все увидим, - сказал я, тоже сгорая от

нетерпения узнать, что творят фашисты.

К речке пробирались быстрыми перебежками. Увидели дым над селом и поняли, что это

горит "наш" дом.

- Ах, зозюлечка! - имея в виду нашу го степриимную хозяйку, горестно во скликнул

обычно молчавший Петр Евсеев. - Что же с тобою и твоим Юхимом теперь будет?

Мы смотрели на разгоравшийся дом и думали о его добрых хозяевах и горькой их

участи...

- Неужели это им за нас? - словно сам себя спрашивал Иван Сычев.

Ему не ответили.

- Что ж, так и будем любоваться? - сердито заговорил Астафьев.

- А что мы можем? - повел рукой Сычев.

- У нас оружие!

- А ты знаешь, сколько их, раз приехали на грузовике?

И опять молчание. Но я чувствовал, что у всех накапливается злоба и решимо сть.

- А что, если этих душегубов подкараулить на обратном пути? - подаю мысль. - Если

ударить внезапно из пяти стволов, кое-что можно сделать...

- Кто знает, когда они поедут обратно? - пробасил Сычев.

- Когда-нибудь да поедут! - сердито поко сился на него Астафьев. Михаил прав, - кивнул

он в мою сторону. - За эту добрую советскую семью нельзя не отомстить душегубам!

- У мо ста видите березняк? - указал рукой Баранов. - Устроим там засаду.

- Жаль, граната одна, - заметил Евсеев.

- Я не промахнусь, - пообещал Баранов. Грузовик взревел и стал удаляться в другой конец

села.

- Вот тебе и засада у мо ста! - с до садой сказал Лев. - Они уедут в другую сторону.

- Да ведь хозяин говорил, что дорога в город здесь только в одну сторону, за речку, -

возразил Сычев.

Вдруг на другом конце села тоже задымило сь. Видимо, подпалили еще один дом. И там

по слышались, крики и плач.

Мы бегом направились к небольшому деревянному мо сту через речку, с обеих сторон

обро сшую лозняком. У мо ста среди березок оказались окопы, видимо, отрытые еще в начале

войны и уже немного заро сшие травой.

- Спасибо, ребята! - сказал Астафьев, спускаясь в крайний глубокий окоп. Это он

благодарил неведомых красноармейцев, когда-то здесь потрудившихся.

- Думаешь, гады не по смотрят в эту сторону? - спро сил я Льва.

- А я вот еще березку сюда перенесу, и ничего не увидят, - ответил Лев, и я почувствовал

в его голо се уверенно сть и боевито сть.

Дождь перестал. Пожар в селе разгорался. Теперь горело уже три дома. Но гула

автомобиля больше не было слышно. Мотор заглох где-то в середине села. Нам из засады не

было видно домов. Видели мы только три огромных столба дыма. Да слышали мало-помалу

утихавшие крики. И вдруг опять стрельба и громкое пьяное пение.

- Вот, вот! - обрадовался Лев. - Это хорошо, что они пьяные: с такими проще будет

разговаривать. Пейте, жрите, гады! Это будет вашим по следним кутежом! - И вдруг он

нетерпеливо обратился ко мне: - Командир, а чего их ждать, стемнеет, и сами к ним

пожалуем!

- Там будет видно. До темноты еще далеко, - ответил я, прислушиваясь к звукам,

доно сившимся из села. Чувствовало сь, что уже полдень. Ветер быстро гнал по небу лохматые

тучи, казало сь, расшвыривал их. Наконец выглянуло солнце, оно о светило всю дорогу от

мо ста до села. Настроение сразу подняло сь - теперь хоть мокнуть не будем.

Загудел мотор, и автомобиль выкатился из села. Быстро набирая скоро сть, он

приближался к мо сту. Мы приготовились. Иван Сычев, наш самый меткий стрелок,

хладнокровно целился из винтовки. А Баранов как-то задиристо, по-мальчишески

по сматривал на меня, словно хотел спро сить: вижу ли я его? Когда вражеская машина

скрылась за небольшим кустарничком, который был от нас всего в полукилометре, Баранов с

гранатой в руке и винтовкой через плечо быстро, словно кошка, выскочил из окопа и, низко

пригнувшись, перенесся к кусту у самой дороги.

- Ленька! - закричали мы ему.

Но он уже сидел на корточках за низенькой ольшинкой. Теперь его ничто не защитило

бы, если бы немцам вздумало сь, как это они любили делать, обстрелять кустарники, бегущие

навстречу машине. Моя задача теперь усложнилась - нужно было еще зорче следить за

каждым движением едущих в машине фашистов и по сматривать на отчаюгу Баранова.

Грузовик был крытым. Значит, стрелять перед машиной могут только из кабины. Даю

приказ Сычеву зорко следить не только за шофером, но и за тем, кто сидит рядом с ним. Это

скорее всего офицер, и уничтожить его надо первым. Теперь все будет зависеть от Баранова,

когда тот бро сит гранату.

Вот машина уже в ста метрах. Да, рядом с шофером сидит офицер. Теперь я это вижу

хорошо. Вот он шевельнулся, приподнял пистолет. Сейчас выстрелит. Машина уже совсем

рядом с Ленькиным укрытием. И вдруг навстречу машине из-за куста стремительно вылетела

граната. В тот же момент фашист выстрелил. Но Сычев по слал свою пулю чуть раньше, и

офицер сник за окном кабины. Граната разметала брезент над кузовом, и мы увидели пьяных

немцев, бро сившихся к заднему борту кузова. Три винтовки ударили из окопов. Машина

о становилась. Один фашист выпал за борт убитым. Остальные, как огромные серо-зеленые

крысы, бро сились в кювет. Баранов привстал и выстрелил. Первый беглец опрокинулся на

дорогу. Рядом с ним улеглись еще двое. А четвертого пуля Сычева догнала уже в кустарнике.

Машина загорелась.

- Сбивайте огонь! Может, в кузове боеприпасы! - кричу товарищам и первым нагребаю в

фуражку земли с бруствера.

Увлекшись тушением огня, мы не заметили, что один из гитлеровцев, видимо, только

притворившись убитым, быстро вскочил и побежал в кусты.

- Эй, куда ж ты! - как-то попро сту крикнул ему вслед Астафьев и метким выстрелом тут

же уложил его.

Из кузова мы до стали два ящика патронов, несколько гранат, собрали оружие убитых и

бро сились в лес.

Пробежав по лесу с полкилометра, о становились под развесистой кроной дуба перевести

дух. И как-то, не сговариваясь, ребята окружили Леньку Баранова, как герою дня пожимали

руки, тискали, хлопали по плечу.

Только я воздержался от бурного проявления чувств, потому что не знал, как

расценивать его перебежку почти на виду у врага - как геройство или как ухарство, которое в

нашем положении ни к чему.

- Скажи Сычеву спасибо, что вовремя офицера стукнул, а то бы ты так и о стался с

гранатой в руках.

- Могло быть и такое! - согласился Баранов. Но у меня на этих бандюг столько зло сти,

что и убитый сумел бы кинуть гранату!

- Что-то теперь с нашей зозюлечкой? - печально спро сил Евсеев.

И в этот момент совсем рядом по слышался треск сушняка под ногами.

- Стой! Кто идет! - вскинул винтовку Астафьев.

- То мы, хлопцы из села, - раздался почти детский голо с. - Мы свои. Не стреляйте,

дяденьки!

- Если свои, то чего же стрелять, - задорно ответил Астафьев. - Сколько вас, своих-то?

- Да туточки четверо. А там еще идуть, - из кустарников вышел подро сток в отцовском

пиджаке, подпоясанном сыромятным ремешком, и в новенькой пилотке с пуговицей от

красноармейской гимнастерки вместо звездочки. За ним, как за разведкой, вышли два парня и

мужчина лет сорока. Старший, сняв серенькую рваную кепку, вытер взмокший лоб и сказал

виновато:

- Бежали, думали, не успеем.

- Куда ж вы так торопились? - спрашиваю, внимательно о сматривая каждого.

- Так то ж, когда мы услышали стрельбу около мо ста, поняли, что кто-то приютил тех

супо статов окаянных. Подумали, допомога будет нужна, вот и побежали.

- Кому вы хотели помочь, им или нам? - спро сил Баранов.

Мужик зло сверкнул черными глазами из-под нахмуренных бровей:

- Кому ж мы теперь можем помогать по сле того, как те супо статы перестреляли три

семьи и хаты спалили.

- Пере-стреля-ли?

- А эти, что в крайнем доме, Юхим да Марфа? - подступил к нему Баранов. - С ними что?

- С них все и начало сь, - угрюмо ответил мужик. - Ночью у них были наши хлопцы,

окруженцы, а утром об том уже стало в городе известно. Тут у нас двое таких, что стараются

на фашистов. Вор Федот Закута, выпущенный немцами из тюрьмы, да Захар Тяжкий, такой,

что не успели вовремя в тюрьму упаковать. Кто-то из них и донес. Машина так и

о становилась возле дома Юхима. Там обоих сразу застрелили, а хату подпалили... - Он умолк,

будто все рассказал, и вдруг поднял на меня покрасневшие глаза и устало добавил: - Сегодня

и меня разыскивали. Сидор Савчук я, бывший колхозный завхоз. Я знал, что Закута будет

сводить со мной счеты за то, что воровство его вывел когда-то на чистую воду, так я жену и

детей отправил к родне, на Смоленщину, а сам о стался присмотреть за колхозным добром. Да

лучше бы не о ставался...

- Может, вам и самому податься на Смоленщину? - заметил я. - Идемте с нами.

- Нет, тут вся моя бригада, вместе работали, вместе бедовать будем. - И вдруг робко

попро сил: - Вы бы вот дали нам немного оружия.

- Но зачем вам оружие? - спро сил Лев. - Вы люди невоенные. Не станете же вы вступать в

бой с фашистами.

- А то уже как придется. - И, снова утерев пот со лба, мужик с упреком добавил: - Вы же

вот все уходите, а нам тут беззащитными о ставаться с такими душегубами!

Больно мне стало от этих горьких, но справедливых слов.

- Садитесь, товарищи, - предложил я своим и селянам. - Дело это надо серьезно

обмозговать.

- А чего тут судить да рядить! - отмахнулся Сидор. - За нас уже подумали и порешили. -

И, положив свою засаленную кепчонку на колено, он отвернул подкладку возле козырька,

до стал сложенный вчетверо лист бумаги. Вот читайте. Тут все ясно сказано, что надо нам

делать. Да не только нам, а и всем тем, кто попал в окружение.

Я с некоторым предубеждением взял бумажку из рук Савчука. Но только развернул ее,

невольно, как перед большим начальством, встал.

- Что там, командир? - спро сил самый нетерпеливый в нашей группе Леонид Баранов и

тоже встал.

Это была листовка, видимо, сброшенная с самолета, с обращением партии к советскому

народу. Но, передавая Баранову эту листовку, я сказал:

- Приказ всем, кто попал в окружение.

- Приказ? - вскочили Астафьев и Евсеев. - Да читай ты вслух! потребовал Евсеев.

- "...В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие,

создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеских армий, для разжигания

партизанской войны повсюду и везде..."

- Политрук! Ты прав, это приказ нам! - горячо во скликнул Баранов. Нам, чтобы попусту

не тратили время и силы на выход из окружения, а начинали действовать в тылу врага.

- Да ты читай, читай! - прервал его Астафьев. - Или дай я.

Но тут по слышался гул автомобиля.

- Неужели уже узнали? - прислушавшись к нараставшему реву моторов на дороге,

удивился Евсеев.

- Так мы ж, как только бабахнула ваша бомба, побежали сюда, а ворюга Захар - на

мотоцикл и в город! - пояснил Савчук. - Сам видел, какой он был белый от страха.

- Вот сука. С ним бы надо, как и с теми гитлеровцами! - зло проговорил Астафьев. - А

мы-то ушли в лес и мотоцикл пропустили...

- Вам лучше отсюда уйти подальше, - забеспокоился Савчук. - Так вы, того, если можете,

дайте нам что из трофеев...

Я по советовался с товарищами. И решили весь трофей отдать этим людям. У каждого из

нас была своя, русская, винтовка и боеприпасы к ней, а лишнее оружие нам ни к чему.

- Отдадим вам все, что добыли сегодня, кроме гранат, - сказал я, обращаясь к Савчуку, -

но дайте слово, что вы это оружие надежно спрячете до поры до времени.

- Мы не дети, не для игры берем, - ответил Савчук.

- А мне! - чуть не со слезами бро сился ко мне подро сток. - Товарищ командир, дайте и

мне винтовку!

- Ну что ты, - положил ему руку на плечо Сычев, - война - это не детское дело.

- Я уже не маленький! - И подро сток нахмурился, отвернулся обиженный.

- Федя мой племянник, сын председателя колхоза, - пояснил Савчук. Отца его фашисты

повесили, как только вошли в наше село. А он теперь за главу семьи, на его иждивении мать и

две сестренки.

- Значит, кончило сь твое детство, - горько сказал Сычев. - Я тебе обещаю отомстить за

твоего отца.

Но Федя ничего не хотел слушать, требовал свое.

- Товарищ командир, - вскричал он, - пусть они дадут и мне! Ну, не даете так, то

поменяйте. - И он вынул из-за пазухи маленький вороненый пистолет, такие называют

"дамскими". - Возьмите это, а мне винтовку, она дальше бьет.

- О, да ты, я вижу, не дремал. Где ж ты раздобыл эту штуку?

- За Березиной, там, где был большой бой, гитлеряку нашел в канаве. Сам убитый, а

пистолет в руке держит, гад!

- Сколько тебе лет?

- Четырнадцать.

Пулеметная очередь, раздавшаяся на месте нашей недавней стычки с фашистами,

оборвала наш разговор.

- Могут прочесать лес, - предположил рассудительный Евсеев. - Надо уходить, о собенно

вам, - кивнул он на деревенских.

- Нет, им теперь отрываться от нас опасно, - заметил Баранов, - мы одной ниточкой

повязаны. Если немцы пустят собаку, она возьмет сперва наш след, а потом и тех, кому мы

передали оружие.

Пришло сь задуматься.

- Как же нам быть? - спро сил Савчук. - Выходит, я тех собак сам приведу до своего дома.

- Всем уходить за Березину, чтобы оборвать след, - ответил Баранов.

- Да у нас тут есть небольшая речушка. По ней мы в свой лес можем уплыть, - сказал

Савчук, видимо, боясь удаляться от дома. - Там и лодка у меня стоит. Может, и вы пойдете

вместе с нами? Был бы командир, отряд организовали бы.

- Нет, мы пойдем на во сток, за Березину. Надо подальше уйти, чтоб не навлечь на село

новой беды, - сказал я, и мои товарищи согласились.

- Ну, то вы себе идите через тот со снячок прямо до берега Березины, указал путь

Савчук. - А мы повернем направо, переберемся через Гнилую речку и вернемся в село с другой

стороны.

Мы расставались как давние друзья, как родные. Что будет с этими людьми? Встретимся

ли когда-нибудь?..

Мы не одиноки

Утром мы наткнулись в лесу на шалаш из еловых веток. Осторожно о смотревшись,

подошли к нему и заглянули. Никого. Шалаш большой, пол устлан еловыми ветками. В углу

на охапке сена - недоплетенная корзинка и заготовленные для нее прутья. Леонид показал

кожуру от картошки:

- Свеженькая. Нисколько не присохла. Так что мы помешали человеку обедать.

- Предлагаю расположиться в этом уютном жилье, но выставить по сты, сказал я.

- Правильно, командир, - поддержал меня Баранов. - Я дежурю первым. Хочется

высмотреть хозяев шалаша.

За ночь хозяева не появились, и мы отправились в сторону деревни, надеясь кого-то

увидеть на дороге и поговорить.

И тут нам повезло. Только вышли из леса, увидели, что люди копают картошку.

Картофельное поле тянуло сь до самой деревни. Но, видимо, оно было разделено на делянки.

Люди работали семьями на своих участках. Ближе всех к нам были трое - мужчина, женщина

и девушка. К ним можно было подойти по кустарнику так, чтобы нас не увидели другие. Я

пошел вдвоем с Иваном. В заро слях трех-четырехлетнего березнячка наткнулись на ямку, до

половины заполненную картошкой. Значит, люди выкапывали и сразу ссыпали урожай в яму.

- У нас тоже так зимует картошка, - сказал Иван, чтобы обратить на себя внимание

увлеченной работой семьи и не испугать внезапным появлением.

Нас заметили. Все трое разом подняли головы, по смотрели на нас. Ответив на наше

приветствие, женщины продолжали работать, а мужчина направился к нам, пояснив своим:

- Покурю, поговорю с людьми.

Это был болезненно худой мужчина лет тридцати пяти. Из-под реденьких светло-русых

бровей на нас смотрели умные, пытливые глаза. Подойдя к нам, он каждому пожал руку.

Пальцы у него были жесткие от работы, черные, потрескавшиеся.

- Военные люди, а подходите так робко, о сторожно, - заметил он, - у нас немцев нету.

Чего им в такой глухомани делать? Скот почти весь забрали сразу. Да и хлебушко подмели.

Вот теперь, если бульбы удастся сохранить хоть немножко, - он кивнул на яму, - то только и

наше.

- А не рано ли копать картошку?

- Да, она еще растет. Но что же делать? - развел руками мужик. - Люди решили спрятать,

пока и ее не увезли в Германию. А кому хочется кормить гитлеровцев?..

Он сел на кучу земли возле ямы и нам предложил сесть, чтобы не видели другие.

- Крисковец моя фамилия, Сергей Филиппович, - попро сту назвался он, не понуждая нас к

ответному знакомству. - Был я бригадиром в колхозе. Председателя сельсовета и нашего,

колхозного, немцы расстреляли сразу же, как пришли. А может, и до нас доберутся. Вы по

лесу, видимо, к фронту пробираетесь... - не спрашивая, а скорее про сто рассуждая, говорил

он. Далеко наши. Совсем далеко. Но, видать, о становились и даже дают фашистам жару. Об

этом германское радио само проговаривается: то плетут, что в Мо скве, а потом вдруг о боях

на Смоленщине, или под Харьковом, или еще где поближе. А люди ж недурные, понимают,

что далеко от тех городов до Мо сквы.

Женщины позвали Сергея Филипповича отнести к яме мешок с картошкой. Тот

извинился и ушел. А когда вернулся, сказал:

- Жонка хочет сходить домой за хлебом. Вы сможете обождать?

- Что ж делать, - виноватым голо сом отвечал Иван, - мы были защитниками народа, а

теперь вот стали его иждивенцами...

- Защитниками вы еще будете. На колени мы не станем. Вон в других местах, слышали,

что творится? - И сам же ответил: - Партизаны, как в гражданскую, начали действовать. На

железных дорогах крушения устраивают. Да и по шо ссейкам не все машины доходят до

фронта.

- Так оно было, и в войну с Наполеоном, - заметил я, стараясь пока не говорить ничего

определенного.

- Вот-вот, это наша давняя тактика - партизанство, - обрадовался Крисковец. - Нам

теперь надо дружно держаться, гражданским и военным, оказавшимся на оккупированной

земле... Помогать надо друг другу. А идти, догонять фронт? Я и не знаю. Нужно ли это?

Чувствовало сь, что он хотел сказать больше. Но пока что не решался: нас он еще не знал

как следует...

- Бульбы вечером наберите, сколько вам надо. Ну а решитесь зимовать в нашем лесу, то

мы вам и в другом поможем. Наша деревня называется Березово Болото, а дальше Великая

Старина. Люди у нас добрые. Никто добровольно в полицию не пошел. И в старо сты никто

не соглашается. Мы уж сами уговариваем тут одного доброго человека, пока не навязали нам

какого-нибудь шкурника...

С Крисковцом мы расстались, ободренные моральной поддержкой.

* * *

В шалаше мы только ночевали, а по утрам уходили в разведку по окрестно сти. Мы уже

знали, где находится железная дорога, районный центр Кличев с полицией и прочими

представителями оккупационной власти. Если возвращались рано, то отдыхали где-нибудь

подальше от шалаша. Вот и сегодня, вернувшись из похода к шо ссе, мы устроились на лесной

поляне под одинокой березой и оживленно обсуждали данные разведки.

В разгар беседы я вдруг заметил, что в орешнике мелькнуло что-то подозрительное.

- Лев, Иван, быстро обойдите орешник! - приказал я. - Кто там?

Астафьев и Сычев тут же вскочили и с оружием на изготовку побежали в заро сли

орешника. Но через несколько минут вернулись ни с чем.

Вдруг совсем близко, но уже с другой стороны, мы услышали нарочитое покашливание,

словно кто-то предупреждал о своем приближении.

На поляну вышли двое. Один - высокий в сером макинтоше и такого же цвета кепке, в

ботинках. Лицо худое, одухотворенное. Другой - среднего ро ста, с полным румяным лицом, в

брезентовом плаще и кирзовых сапогах. За плечами у него туго набитый рюкзак.

Мы все вскочили, держа оружие в руках. А Баранов крикнул:

- Стой! Кто такие?

- Да теперь-то зачем такие строго сти? - не обращая внимания на этот окрик, спокойно

сказал высокий. - Были бы мы вооружены, из орешника перестреляли бы вас, как глухарей на

току.

- И все же кто вы, откуда? - спрашиваю не так строго, как Леонид, но требовательно.

- Из этой вот деревни, колхозники, - ответил высокий. - Мы корзинки плетем. Шли за

лозой, да и увидели вас.

- Документы есть?

- Как же без документов. Есть и документы, - все так же спокойно отвечает высокий и

показывает мне справку, написанную на имя Каранкевича Ивана Афанасьевича.

Взял я этот документ под сомнение. И подпись неразборчива, и то, что тридцатилетний

дядька предъявляет не паспорт, а метрическую справку, наводило на подозрение.

- Документу этому не верю, - возвращая бумажку, заявил я высокому. Скажите прямо, кто

вы такие?

- А вы кто? Это вы пришли в наш лес, а не мы к вам, - ответил высокий.

- Третью ночь занимают наш шалаш и еще спрашивают, кто такие! - с ехидной улыбкой

заметил второй.

- Ах, вот они, хозяева, - заулыбался и я. - Вы сами видите, что мы люди военные, бойцы.

- Ну и мы бойцы, только с другого фронта. - Высокий протянул мне руку, представился: -

Редактор районной газеты Крисковец Иван Павлович.

- Родственник Сергея Крисковца? - обрадовался Лев. - Ну тогда свои люди.

- Откуда же мы знали бы о вас, если бы не Сергей, - сказал Крисковец. А мой товарищ -

директор МТС Латышев. Ни о нем, ни о себе не говорю "бывшие". Мы были, есть и будем,

несмотря на то, что фашистам удало сь так вероломно сломать наши ворота. Ну, ворота - это

еще не весь двор.

Иван Павлович рассказал нам и о положении на фронте, и о делах в районе. Было ясно:

все знает из каких-то неведомых нам первоисточников. "Он, конечно же, слушает радио, -

догадался я. - Но что-то есть у него и еще..."

Снова о стрым стало желание идти к фронту, скорее слиться с родной армией. Крисковец

слушал нас и внешне будто одобрял рвение нашей пятерки. А когда страсти улеглись,

заговорил вдумчиво и спокойно. Заговорил вроде бы совсем не на тему. Он стал рассказывать

об озере в их лесу. Из небольшого ручейка образовало сь большое озеро. Пришло сь даже

плотиной отгораживаться селянам, чтобы в паводок не хлынула вода.

- Весной, бывает, боимся, что прорвет плотину и снесет всю деревню. Сила в нем

накопилась огромная, - тихо, словно сам себе, говорил Иван Павлович. - А стремился бы тот

ручеек только в море, кто знает, добрался бы до него или нет. Скорее всего затерялся бы в

лесных дебрях.

- Ну, если это вы, дорогой товарищ редактор, насчет нас, то мы в пути не затеряемся! -

поняв эту притчу, сурово заявил Сычев. - Мы уже кое-где рвали те плотины. Да и еще рванем...

- Вот и хорошо, что верите в свои силы. - Крисковец встал. - Завтра вечером, если в

деревне будет тихо, соберем коммунистов и все обсудим. Я приду за вами.

* * *

Это было, по сути, партийное собрание. Кроме меня и Крисковца, пришли еще трое.

Света в доме не зажигали. Лиц пришедших не было видно. Однако по разговору люди

показались мне не деревенскими, как и сам Иван Павлович Крисковец.

- Товарищи, признаюсь, что в первые дни войны я растерялся, как и многие, не знал, что

делать, - заговорил в темноте Иван Павлович. - Но теперь кое-что для меня прояснило сь.

Если бы мне, например, было поручено повести агитационную работу среди населения, я бы

начал с информации. Народ не знает, что делается на фронте. Его интересуют вопро сы: стоит

ли Мо сква? Держится ли Красная Армия? А главное, когда же погонят фашистов назад?

Незнание положения на фронтах ставит в тупик перед вопро сом: что делать? Бойцы и

командиры, отставшие от своих частей, попавшие в окружение, всеми силами стремятся

пробраться к фронту. А некоторые, пока что очень немногие, пытаются бить врага там, где

оказались. Вы знаете, что радиоприемники оккупанты приказали сдать. Но не все их

по слушались. И вот мне повезло, иногда слушаю сводки Совинформбюро. Приведу вам

несколько сообщений. И не только для информации. Они подсказывают нам, что делать и как

действовать в тылу врага. Вот первое сообщение:

"Отважно действуют бойцы партизанского отряда под командой тов. М. в тылу

фашистских войск на северозападном участке фронта. За по следнюю неделю отряд совершил

несколько смелых налетов на колонну фашистской пехоты и мотомехчасть. В боях с врагом

партизаны уничтожили 4 танка, 4 автомобиля, 12 мотоциклов и сожгли 14 автомашин с

боеприпасами. Фашисты потеряли до ста солдат убитыми".

Вот другое сообщение: "Партизанский отряд "За Родину" напал на охрану мо ста через

реку У. Пока фашистские солдаты вели перестрелку с партизанами, двое партизан в темноте

подплыли к быкам мо ста и заложили мины.

От взрыва мин мо ст сильно поврежден".

Далее, - продолжал Крисковец. - В одном районе Брестской области оккупанты решили

начать вывозку леса. На узкоколейке местные жители обстреляли поезд из дробовиков.

Паровоз взорвался. Немецкие солдаты, ехавшие за лесом, были уничтожены. Люди сожгли

свои дома и ушли в лес.

Потом Иван Павлович перечислил еще несколько фактов, свидетельствовавших о

зарождении партизанского движения в тылу гитлеровской армии.

- И в гражданскую, да всегда, когда на нашу землю приходили захватчики, русский народ

не сидел сложа руки, бил врага и с тыла и с фронта, - заметил чей-то суровый,

уравновешенный бас. - Коли мы не пробились к фронту, будем бить врага здесь.

- Все это так, - по слышался голо с, кажется, Сергея Крисковца. - Но все это стихийно. А

где же наше сердце - наш обком, райком?

- Первого июля была директива ЦК КП(б) Белоруссии "О развертывании партизанской

войны в тылу врага", - ответил Иван Павлович. - Так что наше сердце, как говорит Сергей, с

нами. И уж будьте спокойны, если мы проявим себя, нас найдут.

Я слушал и жалел, что мои товарищи не присутствуют на этом собрании. Впрочем, они

были заняты - охраняли село, как и люди Крисковца.

По сле сообщения о том, что в Белоруссии развертывается партизанское движение, я

откровенно рассказал собравшимся, что мы решили делать по сле того, как прочли листовку с

обращением к советским людям, о ставшимся на оккупированной территории. Я сказал, что

мы по следнюю неделю занимались только поисками места для нашей базы.

- Думаю, что лучшего места вам искать не надо, - заявил один из товарищей. - Старо ст в

этих двух деревнях еще нет, а если будут, то из наших людей. Это дело мы подготовили.

- Почему же вы сами не организуетесь и не начнете партизанских действий? - спро сил я.

- Действовать мы будем, - ответил Крисковец, - но мы люди гражданские, а хорошо бы

иметь в отряде военных, которые обучали бы молодежь владеть оружем. Вы не первые, кого

мы пытаемся о становить. Но все окруженцы рвутся к фронту и не хотят понять, что

необходимо создавать второй, не менее опасный для врага фронт в его тылу. А коли вы,

товарищ политрук, сами пришли к такому выводу, то вот и о ставайтесь. Ваша группа будет

о сновой нашего партизанского отряда. Все, что нужно вам для жизни, для по стройки жилья,

мы дадим.

Долго обсуждали мы это дело, к которому приступали робко, в неведении, но с верой в

его правоту. Перед тем как разойтись, Крисковец сказал:

- Так и будем считать, товарищи, этот день днем о снования нашего партизанского

отряда.

Сказано это было уверенно, торжественно.

* * *

Место для строительства землянки мы выбрали в густом запущенном лесу. У Сергея

Крисковца взяли, лопату, пилу, топоры и приступили к делу. Уговорились; работать без

лишнего шума и треска, чтобы нас не слышали в деревнях. Вырыли котлован. Спилили

несколько со сен. Вот тут-то Евсеев и показал свое искусство. Плотник он был отменный.

Топор у него играл в руках. Пока мы искали мох для прокладки да камыш для крыши, он

сделал сруб. Помощники Петра тоже трудились так, что на гимнастерках выступала соль.

Землянка получилась внутри довольно про сторная. А снаружи ее почти не было видно.

Только крыша, как огромный гриб, возвышалась над землей, напоминая скорее омшаник

пасечника, чем жилье.

Лесу для землянки было вдоволь. А вот где взять кирпичей для печки? И опять все тот

же Петр Евсеев проявил свою хозяйскую находчиво сть.

- Крисковец сказал, чтобы сами приходили в деревню за продуктами, напомнил он.

- Да, лучше, чтобы жители не протаптывали к нам тропинок, о собенно когда выпадает

снег, - согласился я.

- Так вот, каждый раз, когда кто-то пойдет в деревню, - развивал свою мысль Петр, -

чтобы нес оттуда по кирпичику.

Кирпич, песок и глину собирали целую неделю. Но печку потом Петр сделал всего за

день.

И вот мы затопили свою первую печку в первой партизанской землянке. Это было таким

событием! Все поочередно выбегали смотреть, как из трубы нашего лесного жилища тянется

тонкая струйка голубоватого дыма. Землянка стояла под огромной мохнатой елью, и дымок

из трубы, бойко поднимаясь вверх, тут же рассеивался в зеленых лохматых ветвях, словно

таял в них. Даже лес был с нами заодно, маскировал наше обиталище. Мне казало сь, что этот

дымок как-то роднит нас со всеми людьми, которые о стались на земле, захваченной

гитлеровцами, объединяет в одну дружную непокорную семью.

Начало

Колхозник Сергей Филиппович Крисковец стал нашим связным. Он знал, где находится

наша землянка. Но это на всякий случай. А встречались мы с ним для обмена ново стями где-

нибудь в чащобе и каждый раз назначали новое место. Было очень важно, чтобы нашего

связного никто не выследил, не заподозрил в связи с нами. И вот как-то на очередном нашем

свидании он рассказал, что в районном центре Кличеве расположилась на отдых немецкая

воинская часть. Теперь через деревню Пересопня каждое утро ходит из Могилева крытый

грузовик. Наверное, продукты возит. Сергей лукаво подмигнул:

- Захватить бы его, и на зиму запасетесь продуктами.

- Дело хорошее, - сказал я, - надо подумать. Пришел в землянку и говорю:

- Ну что, партизаны, землянку выстроили и успокоились. Кругом фашисты свирепствуют,

а мы любуемся дымком из нашей печурки.

- Не хитри, политрук, - сказал Баранов, - чего задумал?

И как рассказал я о немецком грузовике, у Леньки Баранова глаза разгорелись, вздернулся

коротенький но с, и на нем веснушки сильней про ступили.

- Давно пора заняться делом! - во скликнул Астафьев. - А то все только устраиваемся да

о сматриваемся.

- Мы на большое дело нацелились. Не о смотревшись, нельзя, - возразил ему Сычев.

- Да, это верно. Однако теперь уже пора.

- О том и речь. Сегодня ночью Сергей проведет нас в тот лес, где находится эта самая

Пересопня, - сказал я.

...Утро было ясное, погожее. Мы сидели в заро слях можжевельника метрах в десяти от

дороги и думали только о том, когда же пойдет немецкий грузовик.

По слышался отдаленный гул мотора. Я приготовил гранаты. Сычев поднял свою

винтовку. Баранов, Астафьев и Евсеев приро сли к кустам. И вдруг разочарование. Шла не та

машина, которую мы ждали. Не грузовик, а легковушка. Однако, увидев, что в ней за спиной

шофера сидят два офицера, я бро сил гранату. Это был сигнал к бою. Полетели гранаты

Баранова и Евсеева. Но все они взорвались позади машины. Да и Сычев опоздал. Машина

фыркнула и умчалась. Я успел заметить, что сидевшие в ней офицеры повернули головы,

пытаясь понять, откуда шла стрельба.

Мы поднялись и смотрели друг на друга в недоумении: как с такого близкого расстояния

не сумели подбить машину!

Вдруг совсем близко загудели моторы. Наверное, где-то недалеко стояла автоколонна.

Может, была какая-нибудь поломка, ее задержали, и вот она снова двинулась. Гул нарастал,

видно, машины быстро набрали скоро сть и вовсю мчались на выручку легковушке. Как бы

там ни было, но, приблизившись к месту, откуда мы только что стреляли, немцы подняли

такую стрельбу, что лес шумел как в непогоду. Но мы уже были далеко от дороги и

ускоренным шагом уходили прочь.

Километров пять отмахали и только тогда сели отдохнуть.

От разгоряченных лиц валил пар, во рту пересохло. Рубашки прилипли к телу.

Спустились к ручью, напились, и стало полегче.

- Верно говорят - дуракам счастье! - сказал Лев Астафьев.

Возбужденные, усталые, мы вернулись в свою землянку и, повалившись на нары, стали

обсуждать причины неудачи. Неправильно выбрали место для засады: в мелком кустарнике

нас легко можно было обнаружить издалека. Гранаты бро сали с большим опозданием. Надо

бро сать перед идущей машиной, а мы вслед ей...

- Не беда! - беспечно отмахнулся Леонид Баранов. - Так случило сь. У мо ста-то мы вон

как их расчехво стили! Подчистую!

- Победой у мо ста нечего кичиться, - возразил Петр Евсеев, - там мы напали на пьяных. А

были бы немцы трезвыми, еще неизвестно, чем бы все кончило сь.

- Петр прав, - поддержал я Евсеева.

Мы были крайне удручены неудачей, хотя потом оказало сь, что засада наша не была

безрезультатной.

На другой день я встретился с Сергеем Крисковцом, и он, загадочно улыбаясь, спро сил

меня:

- Михаил, это ваша работа с легковиком?

Но я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит.

- Так ты не знаешь, что вчера подбили немецкую машину?

И стал мне рассказывать, как неведомые партизаны громили врага.

Оказало сь, что тот легковик не дотянул даже до деревни. У него были про стрелены

шины на задних колесах, пробито боковое стекло, а самое главное - ранен офицер. Немцы

ругались. Всех в селе называли партизанами. Но расправляться с мирными жителями им было

некогда - срочно уезжали на фронт.

Весть о партизанах разнеслась по всему району. Она быстро обрастала легендами...

В деревне Великая Старина многие мужики были мастерами по изготовлению ободьев

для колес, дуг, бочек. Одним из таких мастеров был и Евлампий Гавлик. Я его уже знал.

Худощавый, среднего ро ста старик лет шестидесяти, он был не по годам подвижен. В

деревне считали, что он знает в лесу каждый пень. И вот как-то Евлан пустил слух, будто

видел партизан. В лесу их, по его словам, "темная хмара", и все со станковыми да ручными

пулеметами.

Однажды встретились мы, я и говорю ему:

- Дедушка Евлан, вы тут распро страняете слухи о партизанах, будто их "темная хмара".

Зачем это?

Дед лукаво улыбнулся мне и обычной своей скороговоркой ответил:

- Вишь, мил человек, видел я или не видел, то дела не касаемо. А только пущай те

супо статы сатанинские, полицаи да всяческие германские прихлебаи верят, что в лесах

народилась новая Красная Армия, да такая, что с нею и не совладать. Так оно и нам, про стым

людям, спокойней будет. Глядишь, менее беспутствовать будут ироды сатанинские, боязно

будет им руки-то распускать. Прав я, аи не прав? - И, приблизившись к самому моему лицу,

Евлан тихо добавил: - А касаемо вашей землянки, то ее почти от земли и не видно. Вот только

днем в ведрую погоду вы лучше не топите. А то смотрю как-то, а елка дымит в небо, как

труба самоварная. Вы больше по ночам обогревайтесь. Ну а если днем, то поманеньку,

сухими дровишками, чтоб дыму меньше. А вообще знай, дорогой товарищ командир,

случись на деревне какая тревога, враги против вас что удумают, Евлан бро сит свою хату,

пусть горит или в тартарары провалится, все бро сит Евлан и первым побежит упредить вас.

Спро сишь, почему? Да потому, что все понимаем так: вы тут о стались наша единая защита,

наша надежа. Без вас мы и вовсе о сиротеем. Вот так, мил человек, товарищ красный

командир.

* * *

Еще когда мы только по строили землянку, Лев Астафьев проник в заброшенный

деревенский клуб и в куче хлама нашел старенький радиоприемник. И хотя питания к нему не

было, он его забрал. А теперь Евсеев и Сычев принесли ему батареи. "Одолжили" у

гитлеровцев, проезжавших по шо ссе на легковой машине.

- Ну а сами-то гады где? - первым делом спро сил я.

- Кончили воевать, отдыхают в кювете. Не волнуйся, командир, на этот раз мы учли все

прежние промахи. Засаду устроили в лесу, где огромные деревья подступают к самой дороге.

Каждое дерево - крепо сть! Гранату я бро сил с точным расчетом. Ну да это все теперь

позади! - отмахнулся Иван. Пусть Лев скорее налаживает радио. А мы его заранее премируем. -

И он до стал из трофейного рюкзака добротные сапоги.

Лев благодарно обнял его. Но сапоги пока отложил, а кинулся к приемнику и стал

прилаживать батареи.

Лев Анатольевич Астафьев до войны был начальником радио станции артиллерийского

полка. И вот теперь на него были все наши надежды. Мы окружили его и с нетерпением

ждали, что будет, заработает ли наше радио? Затаив дыхание, смотрели мы на радиста,

расположившего ся на полу нашего жилища. Лев что-то подвинчивал, подкручивал, даже на

язык пробовал проводки и ни слова не отвечал на наши нетерпеливые вопро сы. И вдруг,

словно струна лопнула, - что-то взвизгнуло, зашипело, затрещало. У нас, казало сь,

о становило сь дыхание. Но треск быстро умолк. И это нас бро сило в холодный пот. Волнение

у всех было такое, будто мы на диком о строве, а единственный корабль уплывает, не заметив

нас.

Астафьев рукавом выцветшей гимнастерки вытерт взмокший лоб: он-то волновался

больше всех. И опять присел над приемником, лизнул один, другой проводок, где-то

подкрутил, где-то подстукнул, и вдруг... ударили куранты.

Все, кроме самого радиста, встали, подтянулись, словно выстраивались на какой-то

очень торжественный парад.

Бой часов Кремлевской башни кончился, но мы не шевелились, и вот, как бурный

водопад, как фронтовая канонада, обрушилась на наши головы дотоле не слышанная нами

песня:

Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Лица моих боевых товарищей бледны, сурово сдвинуты брови, а в глазах Баранова слезы.

Музыка и слова этой песни удивили нас, взбудоражили, слили воедино с огромной,

поднявшейся на смертный бой Родиной.

Когда песня кончилась, заговорил диктор: "От Советского информбюро! Передаем

вечернее сообщение от 11 августа. В течение 11 августа наши войска продолжали бои с

противником на Смоленском, Белоцерковском и Уманском направлениях...

За 10 августа уничтожено 39 фашистских самолетов. Наши потери - 25 самолетов. По

уточненным данным, во время налета фашистских самолетов на Мо скву в ночь с 10 на 11

августа сбито не 5 фашистских самолетов, как сообщало сь ранее, а 6 самолетов..."

Было ясно, что бои идут жестокие, кровопролитные. Но главным было то, что Мо сква

стоит, что Мо сква сражается...

Нашей радо сти не было конца. Мы со слезами на глазах обнимали друг друга, тискали

нашего радиста.

Мо сква наша!

Почти всю ночь не спали, находясь под впечатлением услышанного.

А Льва Астафьева мы прозвали с тех пор "Кренкелем".

* * *

Однажды Иван Павлович Крисковец сообщил мне, что группа партизан из коммунистов

Кличевского района хочет установить связь с нашей группой. Мы обрадовались этому

сообщению.

Встретились в доме Ивана Павловича. Он стал знакомить нас с местными партизанами,

которые пришли всем отрядом.

Командиром Кличевского партизанского отряда был Игнатий Зиновьевич Изох,

представительный мужчина лет сорока. И манерой держаться, и речью, и ро стом Изох

производил впечатление человека солидного, внушительного. Он спокойно и деловито

рассказал о жизни его партизанской группы, изложил свое мнение о дальнейшем

развертывании партизанского движения в районе. Он считал перво степенным вовлечь в

партизанскую деятельно сть как можно больше людей, активизировать борьбу с оккупантами.

На этом же настаивал и комиссар отряда Яков Иванович Заяц.

По сле недолгих разговоров договорились о совместных действиях.

Через несколько дней отряд Кличевский расположился недалеко от нас, по другую

сторону деревни Великая Старина. Теперь мы перестали чувствовать себя одинокими. В

случае тревоги можно будет действовать совместно.

Между тем фашисты разворачивали бурную деятельно сть: забирали хлеб и скот у

крестьян.

Объединенными силами двух отрядов мы начали отбивать увозимый в Германию хлеб и

возвращать его крестьянам.

Однажды ночью мы с отрядом Изоха вошли в большое село Воевичи. Открыли амбары с

зерном, подготовленным для отправки в Германию, и стали раздавать его жителям. Люди всю

ночь закапывали зерно в ямы. Старо сте мы решили выдать расписку о том, что хлеб

реквизирован партизанами. Однако многие крестьяне считали, что старо ста Харламп Тимоха

их предаст. Он пошел на службу к фашистам добровольно.

Группа партизан направилась к его дому. Вызвали ничего не подозревавшего Харлампа на

улицу. Скрутили его, объявили приговор партизанского суда. Грянул выстрел, и фашистский

холуй получил то, что заработал.

* * *

Однажды я пришел в землянку Изоха и застал у него незнакомого партизана с ручным

пулеметом. Это был высокий, красивый боец с доброй веселой улыбкой.

- Леонид Горбачевский, - представил мне го стя Изох, - у него шесть бойцов. Про сится в

отряд. Его направил сюда Иван Павлович. А у меня видишь, - Игнатий Зиновьевич повел

руками по землянке, чуть нес до ставая до стены, - сами с трудом втискиваемся на ночь.

Переговорив с Изохом обо всем, за чем шел, я повел Горбачевского к себе.

Когда вышли из землянки, Горбачевский тихо свистнул, и тотчас из заснеженного

орешника вышло шестеро так же, как и сам Леонид, тепло одетых бойцов. Они оделись - как

он сам сказал - за счет фашистского обоза, увозившего награбленное.

- Ну, у вас про сто Петродворец в сравнении с Изоховой землянухой! громко во скликнул

Горбачевский, переступив порог нашей землянки.

По одну сторону землянки тянулись нары. К правой стене было прижато наскоро

отесанное бревно, служившее скамьей. У оконца - стол из горбыля на подставке из двух

поленьев. В печке как раз жарко пылали дрова, и по всей землянке обильно шло тепло. На

столе - разобранный приемник, над которым колдовал наш "Кренкель".

Бойцы из группы Горбачевского быстро нашли общий язык с моими товарищами. Сидя

рядком и покуривая, они расспрашивали друг друга о прошлом, искали земляков, знакомых.

Еще по дороге в наш отряд Горбачевский рассказал мне, что война застала его в

автобатальоне, расположенном недалеко от границы. Он служил шофером. Тяжело раненный,

он долго лечился в лесу, где за ним ухаживали деревенские подро стки. А потом ушел с

такими же, как и сам, окруженцами к линии фронта. В деревне Березово Болото прожили

неделю на чердаке, и Крисковец по советовал присоединиться к партизанам.

Имея пулемет и пополнение, наш отряд стал сильнее. Нам не терпело сь начать активные

действия против оккупанто|. Наш порыв горячо одобрял Иван Павлович Крисковец.

Но это оказало сь делом не таким уж про стым, как мы поначалу думали. Как правило, в

больших селах фашисты о ставляли хорошо вооруженные гарнизоны.

Только зимой, накопив оружия и хорошо подготовившись, мы решились на длительный

рейд по окрестным селам с целью разгрома фашистских гарнизонов.

На рассвете 22 декабря наш отряд, объединившийся с партизанами Изоха, подошел к селу

Заполье, которое было центром воло сти. Но тут дело обошло сь без боя. Бургомистр Иван

Жлукто был своим человеком. Он ждал нашего прихода и сразу же передал нам четыре

винтовки, много патронов и ключи от склада с хлебом. До рассвета жители села разобрали

весь хлеб и попрятали по своим ямам.

Ранним морозным утром мы пошли дальше, на Орлино и Лютино. В деревне Орлино

жители рассказали, что в Лютине есть полиция, набранная из каких-то бандитов и изуверов.

- Там о собо лютуют братья Галацевичи, - сообщил нам самый старый житель села.

В середине дня двумя группами подошли мы к этой деревне. Чтобы не вспугнуть

полицаев, командиры групп решили пойти на хитро сть. Четверо бойцов во главе с

отчаянным партизаном Кучеруком из группы Изоха надели на рукава полицейские повязки и

пошли в деревню. А о стальные о стались на опушке леса.

Наши по сланцы незаметно вошли в деревню, спро сили, где живет начальник полиции, и

зашли в хату к Галацевичу. Тот сидел за бутылкой самогона и жареным гусем.

- Ты начальник полиции? - грозно спро сил Кучерук.

- Я, я, я! - дрожащим голо сом ответил полицай, поглядывая на висевшую около порога

винтовку.

- Не дрожи, вояка! Возьми оружие и не будь разиней, не о ставляй его у порога.

Партизаны у тебя под но сом, а ты самогонку глушишь! - С этими словами Кучерук снял со

стены винтовку, передал ее Галацевичу и приказал: Через десять минут чтобы все твои вояки

с оружием были тут. Есть очень важное дело.

- А вы кто же будете? - о смелился спро сить фашистский холуй.

- У тебя что, глаза повылезли, не видишь? - и Кучерук показал на полицейскую повязку на

рукаве. - С Осипович мы. В вашем лесу напали на партизанский след. Но их много. А нас, сам

видишь, четверо. Не одолеем. Позвонили шефу, он приказал привлечь вас в помощь. А у вас и

телефона нету. Вот и пришло сь тащиться. Шеф требовал к вечеру до ставить ему партизан

живых или мертвых. А ты знаешь, что если не выполним этот приказ, то мертвыми будем мы

сами.

Тон Кучерука подействовал лучше всяких документов. Галацевич быстро собрал свою

шайку в одну хату, а тут как раз весь наш отряд вошел в деревню...

Полицаев же судили сами жители деревни и воздали каждому по заслугам.

Утром о сновная часть объединенного отряда перешла по льду Березину и направилась в

Осиповичский район, где решила разогнать и уничтожить другие полицейские гарнизоны. Но

мне не повезло - я был ранен случайной пулей одного немецкого холуя.

Вернулись мои товарищи из этого рейда уже в начале января 1942 года. Я радовался их

успехам и переживал, что из-за ранения не мог быть вместе с ними.

Этот рейд нас вдохновил, вселил веру в победу.

Но тогда мы еще не могли оценить главного итога его. Мы поняли это лишь к весне,

когда везде, где прошел в начале года наш отряд, возникли партизанские отряды, большие и

маленькие.

И снова в бой...

Еще в декабре 1941 года по направлению Ивана Павловича Крисковца к нам прибыло

семеро хорошо вооруженных бойцов во главе с кадровым командиром старшим лейтенантом

Василием Павловичем Свистуновым. Эта группа уже отличилась в борьбе с фашистами -

разбила грузовик с боеприпасами, совершила несколько налетов на полицейские участки.

Пришли они к нам с предложением совместно разоружить полицаев в Бацевичах. Я принял

предложение Свистунова, выделил ему несколько человек из нашего отряда, и они

отправились на операцию...

Глядя на энергичного, хотя и немного запальчивого Свистунова, с которым охотно

отправились наши ребята, и даже Баранов, в Бацевичи, я подумал, что, если этот старший

лейтенант сумеет провести операцию в Бацевичах так, что наши бойцы признают его

командиром, то я буду рекомендовать избрать его командиром нашего отряда.

Полиция в Бацевичах была уничтожена. Наши партизаны охотно приняли мое

предложение и избрали Свистунова командиром отряда. А меня - комиссаром. И я наконец-то

занялся своим "родным" делом - ведь я был политруком!

Наш отряд быстро разрастался. В середине января в отряд влилась молодежная группа из

местных жителей, но во главе ее стоял девятнадцатилетний Борис Шумилин.

В Кличевский отряд вошла еще одна группа из местных партизан во главе с Николаем

Но сковым. Изох назначил его командиром роты. Однако воевал с нами Николай недолго, в

одном из боев он погиб смертью героя.

С ро стом отряда появились новые проблемы - в землянках, отрытых о сенью, все не

помещались. Самые закаленные спали в шалашах. Но это был не выход из положения. Нужно

было срочно решать вопро с о размещении, да и питании такого большого количества людей.

К этому времени я стал уже понемногу ходить. Возле землянки у нас всегда стояла

наготове лошадь, запряженная в сани. На них вместе с Горбачевским я не раз выезжал в

разведку. Положив в сани пулемет, мы объезжали окрестные леса, о сматривали деревни,

которые были очищены нами от немецких ставленников и холуев. Эти поездки подсказали

тактику партизанской борьбы в зимних условиях. Решили весь отряд по садить на сани и

совершать объезды деревень и сел района. Там, где есть немецкие комендатуры или

созданные немцами полицейские участки, - уничтожать их.

Свистунов и Крисковец одобрили это предложение.

...Разгромив ближайший немецкий гарнизон, мы с неделю пожили в о свобожденном селе.

А когда узнали, что идет крупный карательный отряд, перебрались на санях в другое село, в

которое на автомобилях проехать было невозможно. Гужевым транспортом немцы тогда еще

пользовались очень редко. Таким образом родная зимушка нам помогала.

Передвигаясь от села к селу, наш отряд, как снежный ком, обрастал людьми. Мы

становились сильнее. Однако нам не хватало боеприпасов. По сле нападения на несколько

гарнизонов у нас о стало сь по двадцать патронов на каждого бойца и на пулеметы, которых у

нас было теперь четыре.

От одного из лесников мы узнали, что в сорока километрах на месте большого боя

наших войск с гитлеровцами закопано много оружия. Решили попытать счастья: отыскать

этот драгоценный клад.

...Про снулись рано. Проверили оружие, разделили патроны и к во сходу солнца были

готовы в путь. Целый день обоз двигался по лесам, а на ночь о становился в деревне Печкуры.

Фашисты узнали об этом и двинули на нас роту вооруженных до зубов солдат.

Мы издали заметили черневшие на снегу цепи немецких солдат, с трех сторон

надвигавшихся на нас, и заняли оборону.

Свистунов, командир нашего отряда, с группой партизан расположился в той половине

деревни, которая прилегала к лесу. Другую половину деревни о стальные партизаны, ими

командовал я - комиссар. По отряду был передан строгий приказ вести только прицельный

огонь. На каждый патрон - по одному фашисту!

Оккупанты открыли огонь из автоматов. Видно, надеялись взять на испуг, ибо огонь

этот не был прицельным, а так, в "божий свет".

Засевшие за домами и сараями партизаны скупым, но метким огнем расстреливали

наступавших. Пулеметчики Вася Вороненко, Николай Дмитриенко заставили гитлеровцев

залечь в глубоком снегу. Молчал только пулемет Горбачевского, устроившего ся рядом со

мной за сараем. Я сдерживал Леонида до решительного момента.

Немного отлежавшись, фашисты вдруг усилили огонь из пулеметов, автоматов и

винтовок. И снова полезли по снегу. Вот-вот они ворвутся в деревню. Особенно много их

двигало сь по дороге со стороны Кличева и с огородов к центру деревни. Леонид теребил

меня, про сил разрешения дать очередь. Я молчал. И лишь когда гитлеровцы поднялись в ро ст

для атаки, я махнул Леониду:

- Давай!

Короткими меткими очередями Леонид ско сил бегущих фашистов.

А на другом конце деревни в это время раздался голо с Свистунова:

- Не пускать гадов!

Меткий огонь партизан и там о становил атакующих.

Через некоторое время мы с Леонидом Горбачевским увидели, как по дороге со стороны

Кличева на полном галопе к нам скачет лошадь с санями. Мы притаились и стали наблюдать

за приближавшейся упряжкой. Но вскоре поняли, что в санях никого нет. Остановив бегущую

лошадь, мы были удивлены: в санях на сене лежал немецкий ручной пулемет, патроны и

несколько винтовок. Видимо, кто-то из партизан прицельным огнем уложил фашистов,

управлявших этой упряжкой, а лошадь была, наверное, местная, вот и бро силась домой,

привезла нам трофеи. Как это было своевременно и кстати!

Леонид Горбачевский и Вася Вороненко, у которых пулеметы были немецкие, запаслись

трофейными патронами, а стрелки разобрали винтовки. Трофейный пулемет мы передали

самому меткому стрелку Грише Бойко, он тут же стал расстреливать наседавших полицейских

и немцев.

А в это время по огороду, скрываясь за плетнем, к нам метров на пятьдесят приблизился

вражеский пулеметчик. Он укрылся за большой вербой и повел ураганный огонь по центру

деревни.

_ Вороненко, срежь пулеметчика! - закричал Свистунов.

Вася Вороненко дал длинную очередь, и вражеский пулемет замолчал. Наступила

тишина.

Считая, что пулеметчик убит, партизан Сергей Мелезиков бро сился к вербе, чтобы взять

трофейный пулемет. Но, не добежав до плетня метров десять, Сергей был скошен длинной

очередью хитрого врага.

Пулемет, установленный за вербой, снова начал поливать нас свинцовым огнем. Мы

укрылись за домами и сараями, и я приказал не высовываться, не лезть без прикрытия под

вражеский огонь. Но партизанам очень уж хотело сь завладеть этим пулеметом. И как только

он смолк, из-за сарая выбежал ро слый партизан Иван Липухин. Он по снегу пополз к

вражескому пулемету. Но тоже был сражен.

Не успели мы опомниться от новой потери, из-за того же сарая выскочил Борис

Шумилин. Он полз не напрямик. То укроется за бровкой огородной межи, то прижмется за

кочкой. Партизаны затихли, замерли от волнения. Сможет ли товарищ добраться до цели? Не

по стигнет ли и его горькая участь тех двоих? А Борис все ближе и ближе подползает к

плетню. Еще несколько метров, еще немного... Но пулеметчик за вербой снова застрочил,

теперь уже в упор. Шумилин притих, распластавшись в снегу, и тотчас вокруг него снег стал

алым.

- И этого! - крикнул кто-то рядом со мной.

Но Борис вдруг выстрелил, и пулеметная очередь врага оборвалась. Шумилин стал

отползать назад, о ставляя на снегу кровавый след. Но вот и он застыл на месте.

Вражеский пулемет больше не стрелял из-за вербы. Но немцы с поля открыли по нашему

сараю перекрестный огонь. И все-таки двое друзей Шумилина сумели подползти к нему и

утащить в безопасную зону. Раненый истекал кровью, и я поручил заботу о нем нашей

санитарке - студентке Вере.

А Сергей Лобанов пополз с веревкой в руке к пулемету, чтобы довести до конца дело

своего раненого товарища. Он добрался до старой вербы, захватил концом веревки пулемет и,

несмотря на обстрел, притащил его к нам.

Бой длился около шести часов. Фашисты так и не смогли подняться в решительную

атаку. Под редким, но метким прицельным огнем они пролежали на снегу целый день. Мы

уже готовились к тому, чтобы в ночной темноте окружить противника и полно стью

уничтожить. Однако к вечеру мы узнали, что к врагу идет большое подкрепление, да еще и с

двух сторон. Мы вынуждены были покинуть деревню.

С наступлением сумерек отряд двинулся по болотам, где немцев, по данным разведки, не

было. Враг разгадал наше намерение и открыл огонь теперь уже и с северной и западной

стороны. Видно, прибыло какое-то подкрепление. Сергей Лобанов вызвался о статься с

пулеметом для прикрытия отхода. К нему присоединились еще два пулеметчика, Леонид

Горбачевский и Николай Дмитриенко. Задержав противника до того момента, когда отряд

отошел от деревни на порядочное расстояние, пулеметчики догнали нас. Через несколько

дней мы были в Осиповичском районе.

Склад боеприпасов, который мы искали, оказался взорванным полицией всего лишь день

назад. Мы вернулись в свою "родную" деревню Великая Старина, довольствуясь только

трофейным оружием и боеприпасами.

До боя в Печкурах мы считали, что дело партизан только из засады, молниено сным

налетом громить врага. А теперь убедились, что мы можем вести серьезный и длительный

бой. Были бы только патроны в до статке!

* * *

В начале 1942 года на Могилевщине появило сь много небольших партизанских групп. В

большинстве случаев они стремились к совместным действиям с крупными отрядами или

присоединялись к ним. Стали прибывать новички и к нам.

Однажды мы с командиром сидели за столом в небольшой белорусской хате, как вдруг

раскрылась дверь и вошли несколько человек в военной форме. Впереди стоял суровый

коренастый сержант лет двадцати. Он был в кожаной тужурке, в шлеме летчика, в летных