Курс N by E

I

Озэбл-Форкс, Нью-Йорк

Январь, 1929

А мой сын, — сказал Артур Аллен, расправив плечи, став на каблуки и приблизив сплетенные за спиной пальцы к огню, — а мой сын собирается в Гренландию на маленьком боте. При этом он глядел мимо меня вдаль такими восторженными глазами, словно там находился сам бог.

— Господи! А можно мне с ним поехать?

— Можно, если он согласится.

II

Артур С. Аллен, младший.

Родился в 1907, умер в 1929 г.

Сэм Аллен пришел ко мне. Вот это был красавец! Высокий, больше шести футов росту, сильный и гибкий, с медлительными движениями, с учтивой медленной речью и очень спокойный. И если даже это спокойствие объяснялось флегматичностью, оно придавало его осанке достоинство, свойственное командирам. Передо мной стоял капитан, и к тому же хороший. Он был опытным моряком и обладал той безмятежной уверенностью в себе, которую придают иным людям пережитые ими события. Море он любил и был создан для моря. Сэм Аллен и море — две стихии; они были способны созерцать друг друга до бесконечности, но ни одна из них так и не смогла понять другую.

III

Джордж Б. Смит

Сделано в США

Жил да был в пригороде Нью-Йорка один человек. В течение многих лет он каждый день поутру садился в поезд, который отправлялся в город в 7.45, и каждый день в 5.15 возвращался домой. Ему, надо полагать, принадлежал маленький домик с печкой, которая была предметом его забот во время зимы, и палисадником, который он обрабатывал летом. Был у него радиоприемник и автомобиль, да еще жена. По вечерам они играли в бридж или ходили в кино, а в воскресенье после обеда отправлялись на прогулку в машине. Казалось, что так будет продолжаться всегда, до самой его смерти, — в этом и заключалась бы прожитая им жизнь.

Однако есть в южных морях такие острова, которые находятся так далеко, что решительно все люди считают их земным раем. На этих островах царит вечное лето. Там в тени прохладных рощ отдыхают прекрасные юноши и девы, беспрерывно вкушая радость существования и оставаясь благодаря этому вечно молодыми.

Как только видение этих островов посетило нашего владельца сезонного билета, тотчас же тесный круг его деятельности показался ему невыносимым. Воображение разгоралось, и в отсветах этого пламени он видел себя моряком, бронзовым от загара, переплывающим ширь Тихого океана и высаживающимся на цветущем берегу одного из коралловых островов. Он закрывал глаза, газета падала из рук. Любовь, пылкая любовь, охватывала его; нежные руки и губы ласкали его, воздух был полон сладкого аромата и пения птиц. О, райское блаженство!

Итак, необходимо было построить судно, но он ничего не понимал в этом. Тогда он начал учиться. С немеркнущей целью перед глазами погрузился он в чтение авторитетов по части судостроения и долго начинял себя теорией и фактами, изучал каталоги, осматривал суда и, в конце концов, начал кое-что понимать в них. Более того, он начал понимать, что именно ему требуется. Ему нужен был бот, небольшой, но широкий и вместительный: надежный бот, с хорошей остойчивостью и быстрым ходом. И он начертил план.

Киль судна был заложен на маленькой верфи в Гудзоновом заливе. Начиная с этого дня и вплоть до завершения работ, конструктор наблюдал за своим детищем с жадным вниманием человека, который, собравшись плыть в рай за семь морей, следит за рождением волшебного корабля. Он перерыл все лесные склады, отбирая доски и бревна самого крепкого дерева, когда-либо росшего в лесу, не спускал с них глаз, когда они перешли в руки плотников, смотрел, как бревна были распилены и соединены как требовалось и закреплены болтами на своих местах. Ни одна малейшая деталь не могла укрыться от его испытующего ока, никакой изъян не прошел незамеченным.

А сколько все это стоило! И с каким трудом ему удавалось оправдываться в этих расходах дома! Что он мог сказать, чтобы скрыть свои истинные возвышенные планы?

Так летели годы, и, по мере того как продвигалось дело, волнение его все возрастало. Наконец, бот был почти готов. Какой надеждой, должно быть, сияло лицо владельца сезонного билета, предвкушавшего близкое блаженство! И если, пытаясь скрыть свои чувства, он бывал особенно ласков дома, то как раз это-то и выдавало его. Да разве и сам бот не обнажал его духа, не был раскрытой книгой его грез, тем понятным для внешнего мира символом, в котором вещественно воплощалась его сокровенная сущность?

И вот, подобно тому как и каждый из нас когда-нибудь должен будет сбросить с себя серые одежды мира сего, чтобы облачиться в сияющие ризы вечности и на миг предстать пред творцом во всей своей наготе, так в тот самый момент, когда наш бедняга собирался ступить на свой лебединый челн, перед ним — мы, конечно, только строим догадки — как из-под земли выросла его супруга.

— Что ты думаешь делать с этим ботом? — спросила она, уперев руки в бока.

— Я думал, — ответил он со спокойной решимостью, — отправиться на нем в ра… в южные моря.

— Так забудь об этом!

На этом, правдива она или нет, кончается одна из печальнейших в мире историй.

IV

Длина 33 фута 0 дюймов.

Осадка 6 футов 0 дюймов[11]

Бот был уже почти достроен, когда Артур Аллеи купил его и сам занялся тщательной отделкой. Все, что было сделано хорошо, он улучшил, а самое лучшее сделал вдвое лучше. Так что, когда к дубовому килю прикрепили болтами трехтонный чугунный фальшкиль, мы решили — теперь не сдобровать тем скалам, на которые натолкнется наш бот. Затем он был спущен на воду и получил имя.

На мой взгляд, в этом имени было что-то неприятное, я еще не мог тогда сказать — зловещее, однако последовавшие события теперь побуждают меня к такому толкованию. Название бота, являвшее волю человека, было вторжением в специальную и исключительную сферу действия богов. Прикиньтесь беззаботным, беспечным и веселым, и вас полюбит сама стихия. Назовите свой корабль «Маргаритка» или «Бесшабашная Бесс» — и живительные лучи солнца будут искриться в волнах все время, пока он, подгоняемый веселым попутным ветром, бежит по своему курсу.

— Главное, что необходимо человеку в жизни, — сказал Артур Аллен, — это direction — направление. Так мы и назовем наш бот.

И вот «Дирекшн» — с этим именем, выведенным золотыми буквами по обеим сторонам кормы, — стоит на якоре на широкой реке. Яркое солнце начала мая сверкает на полированном дереве и начищенной меди. Легкий ветер лениво треплет желтоватые паруса. Всё уже на борту, пока еще не уложено, но всё здесь. Если Артур Аллен отдал максимум забот судну, то и я не поскупился, запасая провизию.

Из экономии места большая часть продуктов была в сушеном виде. Мы везли с собой сухое молоко, сухие фрукты, сушеные бобы, горох и другие сушеные овощи, отдав им предпочтение перед консервированными продуктами, хотя у нас был и небольшой запас консервов, на случай, если бурная погода помешает нам готовить горячую пищу. Яиц взяли двадцать четыре дюжины. Купили их прямо в деревне свежими, только что из-под кур, и во избежание порчи обмакнули в «жидкое стекло». У нас было много картошки, луку и капусты, одна корзина апельсинов и немного сладкого. У нас были дрова и уголь для отопления, и керосин для освещения и, наконец, табак и сигареты. Впрочем, нет, этот груз опоздал. Мы приняли его на борт в Новой Шотландии.

Итак, «Дирекшн» отправляется в Новую Шотландию. Там мы — шкипер Сэм и я — должны погрузиться на бот, привести в порядок судно и оттуда плыть дальше. Для Артура Аллена выход бота в первый рейс был волнующим событием. Редко люди так всецело отдаются какому-то делу, как это было теперь с Артуром Алленом. В конце концов, бот был его достижением, результатом его стараний ради сына. Очень льстило ему то, что в этот день друзья собрались вокруг него в ожидании отхода судна.

Ботом управляет помощник капитана, с ним на борту еще двое. Концы отданы. За кормой расходятся волны.

Помощник спускается вниз.

— До свиданья! До свиданья! — слышится отовсюду.

Вдруг помощник снова выскакивает наверх.

— Слушайте, — кричит он во все горло, — где же сигареты, черт их дери?!

V

Из Парижа в Нью-Йорк

Из Нью-Йорка в Баддек

По решению капитана Сэма, наш экипаж в окончательном виде должны были составить три человека: он, я и еще некто, по имени Купидон, находившийся в Париже. «Ладно, — написал последний в ответ приятелю, — на этот раз я, так и быть, поеду». И в конце концов, действительно раскачался и приехал.

Это был здоровенный парень, прямо гигант, с массивными мускулами, заключенными в оболочку из жира. У него были золотые кудри и лицо, соответствующее его имени, но с выражением обиды и подозрительности.

Он был опытным и знающим моряком и мог рассуждать о навигации с обескураживающей фамильярностью, употребляя при этом столь сложные специальные термины, что мне, штурману-самоучке, каким я себя считал, оставалось только, запинаясь, признаться в своем невежестве. Поэтому я очень удивился, когда Сэм, которому была хорошо известна образованность приятеля, сделал штурманом не его, а меня. Зато из Купидона вышел блестящий помощник капитана. Он был отвратителен по своим человеческим качествам; как финансовый компаньон сперва разочаровал нас, а под конец превратился в обузу.

После того, как мы расстались с «Дирекшн», бот, подчиняясь прихотям Купидона, направился прямиком к Новой Шотландии. Сначала в проливе Хелл-Гейт он врезался носом в большую баржу и повредил ее. Затем Купидон сунул свой нос в Вестпорт, чтобы пару деньков там поразвлечься, а после — в Провинстаун для знакомства с местным колоритом и выпрашивания сигарет. Потом в Галифаксе помощник позолотил картушку компаса под руководством местного мастера. В конце концов за два дня до нас «Дирекшн» прибыл в озеро Бра д’Ор и стал на якорь у Баддека.

Там пришлось недельку поработать. Бот вытащили на сушу, починили, ошкрабили и окрасили заново. Шкипер трудился над корпусом и оснасткой, я делал полки и стойки для припасов и укладывал провизию, моя милая жена наводила блеск и чистоту, а помощник грузно перебирался с койки на койку, когда его об этом просили, да покуривал. Ничто так не бесит окружающих, как чья-то инертность. Купидон своим присутствием мозолил нам глаза и мешал работать, к тому же нам пришлось расправляться с беспорядком и грязью, горой немытой посуды — воплощенным результатом целого месяца беспробудной лени Купидона. О том же свидетельствовали и опустошения в продовольственных запасах: половина яиц и большая часть консервов были съедены, в то время как скоропортящиеся продукты мокли на дне трюма.

В соответствии со своим темпераментом шкипер не выказал ни малейшего намерения взяться за дисциплину на корабле даже тогда, когда бунт и мятеж казались неминуемыми. А дело шло к этому. В самом начале путешествия, во время которого три человека на протяжении недель должны были жить в тесных границах маленького суденышка и с утра до вечера представлять друг для друга все человечество, вдруг обнаружилось, что один из этих людей — подлый лентяй, настолько увиливающий от всякой ответственности и работы, что это угрожает моральному духу всей экспедиции. Хоть бы уж отплыть, думал я, может быть, тогда дело пойдет иначе. И в надежде избавиться от этой занозы, портившей мне настроение, от этой туши, мешавшей нам передвигаться, я потребовал, чтобы, пока я нахожусь на борту, помощника там не было. И он действительно не появлялся. Вот теперь можно было работать! И даже петь при этом.

Белье было выстирано и развешано. Постельные принадлежности проветривались, подмокшие продукты сушились на солнце, после чего снова упаковывались в жестяные банки и убирались на место. Мы сделали удобнее главную каюту и так переоборудовали предназначавшееся мне узкое и мрачное помещение на баке, что разве только последние предсмертные конвульсии судна могли бы нарушить порядок, царивший там на полках.

Слишком часто пренебрегают внутренним устройством судна, хотя именно этим определяются жизненные удобства. Разумеется, необходимо, чтобы дом имел крепкую крышу, однако едва ли этого достаточно. Мы принимаем это как должное, а затем переходим к устройству всевозможных удобств и уюта внутри, хорошо зная, что с ними очень тесно связано наше счастье. Основа, конечно, важна, однако она лишь то, на чем мы воздвигаем наше здание, и сама по себе имеет мало значения. Какой вам прок от фундамента, поставленного на скале, если вы не выстроите на этом фундаменте дом, не превратите его в родной очаг, не приманите к этому очагу женщину, не народите детей и не положите тем самым начало цепи архангелов, которая будет продолжаться до бесконечности? Какой прок в том, что на море вы только чувствуете себя в безопасности? Постарайтесь придать вашей бесфундаментной постройке на поверхности этой беспокойной стихии весь необходимый комфорт, который позволил бы вам хоть иногда углубиться в думы, не опасаясь, что вся на свете посуда, еда и разное барахло обрушатся на вашу голову.

Итак, используя до предела короткое время и немногочисленные материалы и инструменты, имевшиеся в моем распоряжении, я за те часы, когда помощник изгонялся из каюты, устроил себе надежное и уютное маленькое убежище на узком баке. С тех пор в любую свободную минуту, выпадавшую на мою долю днем или ночью, я мог удалиться туда, чтобы избежать нудного общества Купидона, что я и делал.

VI

46°08′00″ северной широты

60°30′00″ западной долготы

Мы отплыли 17 июня в 4.30 пополудни. Досадное промедление, отодвинувшее наш отъезд до этого дня, а в этот день до этого часа, дурные предчувствия, которые имелись у меня насчет помощника капитана — все было забыто в момент прощания. Нас озаряло яркое солнце; озеро под западным ветром было все синее. Вода переливалась и сверкала. Ах, как она сверкала! Точно сам далекий мир, представлявшийся нашему воображению. Это красочное настоящее походило на линзу из цветного стекла, сквозь которую мы видели нашу будущую жизнь. По мере того, как расширялось водное пространство за кормой, а сердечные струны натягивались до того, что готовы были лопнуть, к нам приближалось и окутывало нас золотое будущее, заставляя наконец-то — и так скоро! — забыть обо всем, кроме волшебных чар предстоявшего приключения. И пока один мир уменьшался, сужался и, наконец, исчез совсем, впереди все ближе разворачивался новый мир, готовый раскрыться перед нами. Кто может отказать человеческой душе в ее извечной потребности узнавать неизвестное? Причем она стремится к этому не ради самого знания, не для того, чтобы получить какие-то сведения и стать знающей или мудрой, но единственно для того, чтобы удовлетворить самую потребность в знании. И что такое эта потребность, если не голод воображения, которому необходимы новые, еще не обработанные материалы для его созидательного труда. Мы должны извлечь из доступных и известных нам вещей и явлений как можно больше, чтобы наполнить этим свое существование. Пусть это банальная истина, но ею определяется ценность жизни. Мы живем ради тех фантастических и нереальных мгновений ощущения красоты, которые мозг выхватывает из сменяющейся панорамы нашего жизненного опыта.

Вскоре все, что мы когда-либо видели до сих пор, осталось позади, и земля с полями, лугами и пастбищами, лесами, равнинами и изгибами холмов поплыла мимо нас, вся в сочном блеске догорающего июньского дня, зеленая, чистая и прекрасная. Мы сбросили с себя одежду и ринулись головой вниз в синюю воду. Поймав на лету конец, мы ухватились за него и поплыли в кильватерной струе. Было очень тепло — теплая вода, теплый воздух раннего лета. Вот так, голышом, мы проведем все лето и станем загорелыми и могучими.

Я приготовил ужин: бисквит из концентрата и… не помню, что еще. «Вот это кок!» — восхищались остальные. Затем вымыл посуду и убрал в каюте. «Люди такие милые, — думал я, — мир прекрасен! Я счастлив! Бог милостив!».

VII

17 июня 1929

Пролив Кабота

Сумерки, океан, восемь часов; я становлюсь на вахту у руля. Ветер усилился, горизонт черной полосой выделяется на фоне синевато-серого неба. Холодно. В последующие месяцы мне ни разу не придет в голову, что хорошо бы раздеться. Я не увижу больше ни зеленых полей, ни цветущих усадеб, ни людей — разве лишь на короткий срок, чтобы тут же с ними расстаться. И хотя теперь июнь, не увижу даже лета; не увижу ничего этого на протяжении тысячи миль.

Постепенно темнеет, появляются звезды, и кажется, ничто не нарушает черноты моря, кроме непрерывных колебаний его собственной поверхности; наконец и в каюте гаснет свет, и тогда внезапно я оказываюсь один. Меня охватывает почти ужас; теперь я ощущаю одиночество, ощущаю пучину внизу под килем судна и другую над головой, и себя, со всех сторон окруженного необъятностью.

Как странно, что я здесь, на этом маленьком боте! И, главное, не случай забросил меня сюда с затонувшего корабля — я нахожусь здесь с обдуманной целью! Что за цель, кем она поставлена? Когда припоминаю, сколько я прочел о Гренландии, как в течение многих лет мечтал попасть туда, как с волнением читал и перечитывал исландские саги, как был взволнован удивительной историей первых гренландских поселений, их трагическим концом, очарованием и таинственностью этих приключений, как плыл вслед за Лейфом[12] и вместе с ним открыл Америку и как в результате у меня родилась потребность узнать эти края, самому ступить на эту землю, коснуться древних каменных оград, плавать по тем же морям и воображать себя таким же викингом, как они, — когда вспоминаю все это, я готов похвастаться, что мой собственный замысел и моя воля привели меня сюда. И однако, все опровергается вот этой самой минутой. Тьма и ветер. Непостижимая необъятность пространства и стихий! Мои слабые руки сжимают румпель, глаза то прикованы к звездам над пляшущей верхушкой мачты, то следят за волной, которую разрезает нос корабля. Я только держу бот на курсе. У меня нет ни желания, ни воли, ни сил изменить курс.

Подходит полночь, и я бужу капитана. Продрогший до костей, спускаюсь вниз, варю кофе, умываюсь и ложусь. Замерзший и еще более усталый, я засыпаю.

VIII

Пролив Кабота

Курс N by E

Из своего сумрачного угла на баке я вхожу в каюту, освещенную утренним солнцем. По ту сторону открытого люка, обхватив руками румпель, сидит помощник в блестящем от брызг желтом клеенчатом комбинезоне. Время завтракать.

— Попьем кофейку? — и я протягиваю помощнику чашку.

— Момент, — отвечает он как-то странно торопливо приглушенным голосом и вдруг перевешивается через борт. — Ладно, — говорит он минуту спустя, выпрямляясь и утирая рот, — теперь можно. — И он пьет свою порцию.

Гора одеял на капитанской койке превращается в капитана, который, не прерывая сна, поглощает основательный завтрак и опять натягивает на себя одеяла, вновь становясь горой. Наверно, именно так ведут себя умершие, которым их заботливые друзья кладут в могилу пищу и вино. Именно так может вести себя и каждый из нас, считая, что живет, но я не признаю такой жизни.

Уже восемь, и я сменяю на вахте помощника. У-у-у! Какой холодный северный ветер, все море в белых барашках. Что это? Сон? Передо мной действительность, настолько реальная, что пробирает до самых костей. Мы в самой гуще бешено мчащихся белогривых чудищ Нептуна. Они вскидывают к небу свои хребты и бросаются на нас, стремясь затопить, швыряют взад и вперед. Но, оседлав их, мы удерживаемся на их спинах и неуклонно продолжаем свой путь на Чаннел[13]. Ветер крепчает, приходится взять рифы. В десять мы убираем грот и идем под стакселем. Так проходит время моей вахты.

IX

55°45′20″ северной широты

59°45′00″ западной долготы

За пять минут до полудня капитан сменяет меня. Я иду вниз. С трепетом, который я стараюсь не показать, и упираясь всем телом, чтобы противостоять броскам бота, осторожно открываю квадратный ящик из полированного дерева и вынимаю оттуда мой прекрасный и любимый секстан, стараясь не задеть пальцами его серебряную дугу.

К крышке ящика изнутри прикреплена карточка, гласящая:

Государственная физическая лаборатория контрольное свидетельство класс А

Далее, после различных сведений о секстане, в том числе подтверждения, что «щитки и зеркала в порядке», сообщается, что поправка его равна нулю.

Секстан принадлежал мне уже много лет, но я ни разу им не пользовался, даже не знал, как это делается. Меня радовал сам факт обладания. Я часто открывал коробку, чтобы поглядеть на прибор, такой прекрасный и по замыслу и по исполнению, любовался четкостью мельчайших делений на его блестящей дуге. Однажды я обнаружил, что кто-то прикладывал к нему свою лапу — на серебряной поверхности чернел крупный отпечаток чьего-то большого пальца. Но я не рискнул дотронуться до дуги, даже ради того, чтобы вычистить ее, потому что эта операция, возможно, принесла бы градуировке больше вреда, чем само пятно.

И вот теперь, в полдень, 18 июня 1929 года, после того, как я почти сорок семь лет колесил по свету, побывав на востоке и западе, севере и юге, на горах и в долинах, и в результате тоже несу на себе какие-то отпечатки и более или менее запачкан, но зато — слава богу — не подвергся чрезмерной шлифовке, я, наконец, решаюсь взять в руки мой секстан. Осторожно пробираюсь по уходящей из-под ног, взлетающей и падающей палубе нашего маленького суденышка и влезаю на самое высокое место у мачты. Затем я упираюсь плечами в фалы, обвиваю их ногами и, уставившись, как положено, одним глазом на солнце — эту постоянную точку Вселенной, а другим на неизменный горизонт нашей земли, сделав необходимые расчеты, определяю свое местонахождение. Но поскольку я, приложив к своим данным все допускаемые формулой поправки, предпочитаю обнародовать результат лишь в таинственной терминологии градусов и минут, видно, что я не слишком горжусь этим местонахождением.

По моим расчетам, я находился, то есть мы все находились, на 45°55′20″ северной широты. Что же касается ошибки в расчете почти на 60 миль, то могу оправдываться единственно тем, что я никогда еще не делал подобных вычислений.

Вообще говоря, обычная практическая навигация — наука несложная. Ее без труда усваивает всякий обладающий здравым логическим умом. Однако именно эта здравая логика способна помешать вам получить хотя бы минимальное представление о навигации со слов любого работающего по старинке штурмана. Сколько раз, пользуясь привилегией бывать на капитанском мостике, я пытался узнать у помощника или у капитана хоть что-нибудь об их искусстве. Большей частью удавалось получить такие произвольные и чисто эмпирические правила, что они привели бы в отчаяние всякого, кто захотел бы узнать, почему это делается так. А когда однажды я сам без всяких правил и учебников придумал систему, которую мог бы понять даже ребенок, капитан отверг эту «ересь» и сурово оборвал меня как безнадежного грешника. Поскольку все капитаны на один лад, а все учебники составлены капитанами, я, наверно, в конце концов совсем бы отчаялся, если бы не знал одного поэта, который был одновременно помощником капитана, а сверх того еще датчанином по национальности. Для него каждое слово было образом, и ум его свободно играл со звездами. Он поучил меня денек, и отсюда все мои познания в навигации. Познания эти невелики. Я могу определить долготу и широту, могу найти точку их пересечения и узнать, где я нахожусь. Могу проложить курс по дуге большого круга и затем, учитывая девиацию и склонение моего компаса, проложить его на карте, и это все. Однако я встречал людей, которые, изучив как свои пять пальцев все системы на свете, умели меньше меня.

— Что же вы не испробуете вашу линию Сомнера или Сент-Илера? — спросил я помощника капитана «Дирекшн».

— Зачем? — отозвался тот и повернулся на другой бок.

X

Ветер N by W

Барометр 29,9

Весь день ветер не прекращался, барометр продолжал падать[14]. В четыре часа мы поставили грот, взяв два рифа, продвигаться вперед было невозможно. Внизу в каюте все нарастал беспорядок, обнаруживая недостатки построенных по стандарту полок и ящиков. Вся природа ополчилась здесь на человека; хаос против порядка, вода и ветер, сила тяготения и центробежная сила против хрупких материалов, изготовленных человеческими руками. И в борьбе с такими противниками мы должны были не только сохранять свои позиции, но еще продолжать созидательную работу; нужно много мышц и крови, костей и нервов, чтобы противостоять и мгновенным ударам и разъедающему действию времени. Как все живое, мы время от времени чувствовали голод и должны были питаться. И если когда-нибудь меня призовут на небесный суд и потребуют отчитаться в том, как я в бытность на этом свете выполнял обязанности стюарда, я скажу: «Господи, вспомни, что когда ты измывался надо мною сильнее всего, когда ты спускал на меня всех чертей, чтобы мешать выполнению моих обязанностей, когда ты гасил огонь в печи, душил меня дымом, швырял мне на ноги горячие красные уголья, опрокидывал мои котлы, окатывал меня кипящим супом, когда, не довольствуясь этим, ты еще пинал, колотил меня и, свалив с ног, тыкал во все это носом, то все равно именно там, тогда и точно вовремя я каждый раз подавал на стол горячую пищу, и притом неплохую».

Но если божественное правосудие существует и по какому-то недосмотру помощник капитана предстанет перед ним, миновав полицейские кордоны у преддверия вечности, я уверен, что приговор будет гласить: «Ты посмел есть яйца и консервы в проливе Лонг-Айленд».

XI

Пролив Кабота

18 июня 1929

В ночь ветер и волнение усилились, если это еще было возможно. Мне, неподвижно сидевшему в узком кокпите, вымокшему до нитки под дождем ледяных брызг и продрогшему от ветра, четыре часа вахты показались вечностью. Мимо нас, курсом на запад, прошел пассажирский пароход, направлявшийся в Сидней, — медленно покачивающийся карнавал огней, — прошел и словно провалился за край света. Ну и темень! Каюта едва освещена, да слабый огонек горит в нактоузе. От порывов ветра лампа мигает и почти гаснет. Звезд не видно. Слежу за картушкой компаса, и кажется, весь остальной мир состоит лишь из звуков и ощущений. Ощущения — это ветер, сырость, холод, крутые взлеты и спуски вместе с волной, падения, когда ветер внезапно сшибает с ног… А звуки? Скрип вант, дробный стук брызг, барабанящих по натянутым парусам, шум воды, выливающейся из шпигатов, рев урагана, взрезающего измученные волны.

Полночь. Шкипер сменяет меня. Внизу я застаю погасшую печку. Мое пристанище — холодный бак, наполненный промозглой сыростью; вода, просочившаяся через люк, пропитала мои одеяла, но когда так устанешь, все это не производит впечатления. Да и одеяла мои обладают волшебным свойством: едва я успел натянуть их, как меня охватил сон.

Вскоре после полуночи мы заметили огни на мысе Рей. Встречный ветер отнес нас на столько миль восточнее нашего маршрута, что мы уже не могли проскочить мыс и в последующие часы только старались как-то выправить курс и двигаться более круто к ветру.

Перед нами стоял выбор: либо войти в гавань, либо изменить направление и взять курс на запад, в открытое море. Ветер уже достиг силы урагана, но молодость безрассудна — мы оставались в море. И когда в восемь утра я принял вахту, то за кормой и против правого борта лежал Ньюфаундленд.

Не тот Ньюфаундленд, каким я увидел его впервые, на рассвете, много лет назад. Тогда это была золотая и коричневая земля, солнце горело на поверхности гор и в шпилях Чаннела. А теперь перед нами был незнакомый мрачный край, окутанный бегущими облаками, серо-стальной на фоне низко нависшего темного неба. Это небо не угрожало, оно просто выполняло свои обещания. Северный ветер в неистовстве разбивал горообразные волны, хлестал по гребням, рассеивая их в пар. Ярость его возрастала с каждым часом. Трудная и долгая работа — пробиваться против ветра в такую бурю! Долгая и, как показал результат, бесполезная.

С уютом на судне было покончено, и об этом никто уже не думал. Во время вахты каждый из нас стоял, вцепившись в румпель, и терпел все, что выпадало на его долю. Сменившись с вахты, мы валились в постель. Все наши вещи промокли насквозь, и, когда бот накренялся, трюмная вода заливала в каюте полки над койками. А он здорово накренялся! Накренялся до того, что его ходовые огни оказывались под водой, и продолжал плыть в таком положении. А мы в это время, вцепившись во что-нибудь, могли только гадать, выпрямится ли он снова.

А качка! Море подхватывало и несло бот по частым крутым волнам. Он взбирался на их верхушки, а затем, потеряв равновесие, с тяжелым всплеском от удара широких скул и всей тринадцатитонной массы об воду падал носом вниз в ложбину между двумя волнами. А я, сидя на баке, думал: «Фальшкиль бота отлит из стали и весит три тонны. Он прикреплен к корпусу вертикальными железными болтами; на концах болтов тонкая резьба, на которую навинчены гайки. Эта-то резьба и не дает фальшкилю отделиться от бота. Господи, и это все!»

Задолго до полудня мы уже настолько отклонились к востоку от мыса Рей, что могли лишь тешить себя надеждой обогнуть его с наветренной стороны. Мы изменили направление. Последующие часы показали, что при таком ветре и волнении бот «Дирекшн», несмотря на гордый вид, с которым он будто бы держал курс на север, на деле мог перемещаться лишь в восточном или западном направлении, но не больше.

Океан имеет три измерения; и если бот был способен преодолевать лишь одно из первых двух, то удивительно, что нам не пришлось изведать третье. Убрав паруса, за исключением грота со взятыми двумя рифами, мы продолжали борьбу. Бот испытывал удары и падения и смело шел вперед. Когда к вечеру этого дня мы входили в маленький Чаннелский порт, солнце, близившееся к закату, как раз прорвалось сквозь тучи, и мы предстали перед толпой зрителей, озаренные славой.

XII

Октябрь 1910

Август 1915

О Ньюфаундленд! Как я был молод, когда приехал сюда впервые, и как теперь, в этот новый приезд, во мне, как укор, возникают воспоминания о тогдашних иллюзиях. Я был уверен, что здесь, в этом отдаленном и малоцивилизованном крае, непременно живет народ, добрый уже в силу необходимости, простой и мудрый, сильный, мужественный и смелый и вообще хороший от природы. Да и самый день, когда я впервые увидел эту страну, придал ей обаяние. Было раннее утро, безоблачное и безукоризненно ясное. Далеко впереди, над синей равниной океана поднималась земля, она светилась и искрилась на солнце, а высокие горы, увенчанные свежевыпавшим снегом, казались эмблемами той высоконравственной красоты, которой я в моих пылких мечтах наделил эту страну. Он так и стоит у меня в памяти, этот рай! И после того как я сошел на берег и побродил по стране, оказалось, что у всех людей во всех окрестных деревнях было радостно на сердце, потому что стояла осень и мужчины, проведшие месяцы на рыбных промыслах, как раз вернулись домой. Они убирали урожай, прятали сети, чинили дома, а невесты и жены готовили постели для долгих зимних ночей, полных любви. Разве удивительно, что я остался жить в этой стране!

Назовем это первой картиной в драме моего разочарования, и пусть теперь мои воспоминания перенесут нас к концу драмы, ее последнему акту, последней картине. Место действия — Сент-Джонский порт. На заднем плане — город, грязный и живописный. Над ним в августовском воздухе завеса из сажи и копоти. С пристани толпа провожающих шлет свои прощальные приветы и напутствия пассажирам, собравшимся на палубе большого нью-йоркского парохода. Лишь ко мне все это не имеет никакого отношения. Я стою в полном одиночестве, если не считать низенького коренастого человечка с большими черными усами, как у Ника Картера[15], с сигарой в зубах и в котелке, сдвинутом на ухо.

— Вы что же, пришли проводить меня? — спрашиваю я, заметив его присутствие.

— Да, — говорит он. — Решил, что лучше удостовериться в вашем отъезде. — Вид у него слегка смущенный.

— Вы очень любезны, — говорю я. — Надеюсь, что это доставило вам массу хлопот. Надеюсь, что сигара у вас отвратительная. Надеюсь, она обожжет вам нос. Надеюсь, вы поскользнетесь на сходнях и свалитесь в воду. Надеюсь, что немцы поднимут на воздух вашу проклятую страну. Надеюсь…

Второй гудок.

— До свидания, — и мы машинально пожимаем друг другу руки.

Потравливают швартовые, затем отдают их, пароход отходит, унося на борту «немецкого шпиона».

Это было мое последнее свидание с Ньюфаундлендом в дни войны.

С тех пор прошли годы, а в мирное время Ньюфаундленд, должно быть, такой же, каким был двести лет назад. Жители говорят на том же языке, что их предки, верят сказкам и в знак приветствия качают головой из стороны в сторону. Встречаясь, они твердят: «Добрый день, добрый день», а по вечерам: «Добрый вечер». Если же ветер с воем гуляет по улицам, всегда найдется убежище, где приятно светит теплое солнце. Вот и сейчас все они там, ньюфаундлендские мужчины.

— Добрый день. Каков ветерок-то, а?

— Ну, ребята, такое не часто приходится видеть.

— Здорово вы вошли в гавань вчера вечером! И лодочка у вас хороша!

Один сообщает, что ветер был 10 баллов (хотя это не так), а второй — что ветер дул со скоростью 90 миль в час (чего не было), потом кто-то рассказывает о том, как вчера одна шхуна терпела бедствие и какой-то контрабандист был совсем недалеко от берега, но не нашлось смельчаков ни спасать людей, ни ловить контрабандиста. После всего этого наш шкипер гордо приосанился, помощник казался по-прежнему безразличным, а кок записал эти разговоры, чтобы преподнести их с гарниром своим читателям.

XIII

Чаннел. Ньюфаундленд

21 июня 1929

Однако, — рассказывает Робинзон Крузо о стряпне, — он велел положить в горшок несколько сухарей, чтобы они размякли и пропитались мясным отваром; это называется соус. В Ньюфаундленде принято замачивать в воде на ночь черствый хлеб и потом тушить его с соленой треской и соленой свининой. Здесь именно это называется соусом и считается национальным блюдом. Не знаю, с этим ли блюдом или с чем-нибудь еще связано большое количество заболеваний бери-бери[16] среди ньюфаундлендской бедноты, но вкус у него приятный. Во время непогоды экипаж «Дирекшн» превратил его в интернациональное.

Впрочем, в Ньюфаундленде знают не только это средневековое кушанье. Там есть картошка, репа, капуста и треска, а кроме того, как открыла нам миссис Мэри Томас, бывает еще и жирная птица.

Позднее мы узнали, что у миссис Томас столовалось не самое избранное общество Чаннела. Приезжие (то есть джентльмены) предпочитали большой дом на холме. Дом миссис Томас был невелик. Это было жилье бедной вдовы, маленькой, но закаленной жизнью женщины. Мы вошли в низкую кухню, наполненную паром готовившейся пищи и дружелюбием хозяйки. Там уже сидело трое крупных мужчин, которые, как и мы, пришли сюда пообедать. Их фигуры казались черными против света. Это были капитаны трех судов, задержанные, как и мы, непогодой и тоже направлявшиеся к Лабрадору. Никогда еще не собиралось вместе шестеро людей, имеющих более общую цель. А так как общая цель, подобно общему горю или общей радости, связывает людей и приводит к согласию, то мы все дружно, как один, сначала уделили внимание обеду, затем мореходным картам и, наконец, уже на борту «Дирекшн», крепкому ямайскому рому, самому общедоступному, самому плебейскому из всех напитков, какой только можно было достать среди подонков Чаннела и какой люди еще могли пить, оставаясь при этом в живых.

Мы советовались о маршруте.

— Ни в коем случае, — сказал один из капитанов, — не входите в пролив, если не рассчитываете ночью быть в порту. — И оба других важно кивнули в подтверждение.

Потом мы пили ром. Вдруг тот капитан, который предостерегал нас, обнял Сэма за плечи и повторил:

— Не входите в пролив, если не рассчитываете ночью быть в порту.

Наконец, мы распростились. Редкие звезды почти не убавляли темноту ночи. Совсем рядом с нами лежал уснувший город. Мы пожали друг другу руки, и шлюпка отвалила от нашего борта. Внезапно весла остановились и в тишине раздался голос:

— Смотрите, ребята, не забывайте, к ночи будьте в порту! Счастливо!

После этого в тишине порта до нас еще долго доносился шум весел.

XIV

22 июня. Слабый ветер

Северный ветер, сделав свое дело, оставил нас в покое. Воздух был свежий и прозрачный, как стекло, а с безоблачного неба мирно взирало на нас раннее утреннее солнце. Море сверкало в его лучах и манило нас. Солнце осветило берег и придало ему летний вид, скрыв тенями снежные наносы в лощинах. Будь там деревья, они только заслонили бы от нас и этот прекрасный ландшафт и все великолепие сиявшего на солнце города. Итак, хотя земля звала «останьтесь!», мы все же пустились в плавание, помахав на прощание последнему платочку, трепетавшему в чьей-то руке у порога последнего дома на самом краю берега.

Нас нес на запад легкий переменчивый ветер, и мы приблизились к мысу Рей только после полудня. Хотя в более защищенных водах море было уже спокойно, здесь оно все еще волновалось после только что пронесшегося шторма, тяжко вздымаясь и ворочаясь, словно северный ветер слишком бурным налетом лишь пробудил в нем мучительное желание. Ветер дул с кормы, и была сильная бортовая качка. Земля ползла мимо так же медленно, как солнце. Из длинных томительных часов кое-как все-таки составился день, и, когда последняя золотая полоска заката исчезла с поверхности гор, мы вспомнили предсказание чаннелского шкипера: «На западном побережье погода ясная, тумана не будет!».

XV

23 июня 1929

Залив Святого Лаврентия

Густой туман. По временам он расступается и тогда виден берег, изрезанный горными хребтами. Зрелище это внушает ужас, но полно зловещего очарования. Ничто не смягчает впечатления дикости и уединения. Если там, на берегу, и есть города или фермы, все они спрятаны в глубине заливов. Сколько-то лет назад в эти горы отправился некто, желавший в глуши исчезнуть для остального мира. Здесь он жил, ничем не выдавая своего существования, только изредка приходил в город за провизией. Здесь, в горах, он и умер. Держался он замкнуто, но дружелюбно, а если ему порой случалось навлечь на себя насмешки каких-нибудь нахалов, то в конечном счете всегда завоевывал уважение. Его прозвали Безумным Отшельником. Возможно, у него действительно было какое-то легкое помешательство, подтверждавшее это прозвище.

Впервые он появился в этих местах, уже перешагнув средний возраст, но за семь лет пребывания здесь почти не изменился. Только голова и борода побелели, а лицо приобрело от загара коричневый оттенок — больше ничего. Смерть его обнаружили охотники, которые как раз пришли в горы и наткнулись на его убежище и останки.

Дом или, вернее, хижина стояла на высоком выступе горы, откуда было видно море. Выстроенная из камней и торфа, она, по-видимому, обладала необходимыми качествами, чтобы противостоять и налетам ветра, и зимним холодам. Внутри было темно, так как дом имел лишь одно маленькое окно, обращенное к морю. У окна был пристроен стол, и на нем-то он и лежал, упав лицом на вытянутые руки.

Вещей в хижине почти не было, во всяком случае, ничего такого, что позволило бы установить личность этого человека. Не нашлось даже книги, которая помогла бы догадаться, кем он был.

Воспоминание об этом происшествии возникло у меня при виде пустынных гор, на которых в тот час лежал отпечаток какого-то особого величия. Я рассказываю об этом не только потому, что считаю воспоминания путешественника неотъемлемой частью его повествования. Услышав рассказ о смерти отшельника, я представил себе ее еще до того, как случайно узнал о его прошлой жизни.

На основании того, что знаю теперь, могу прибавить: думаю, нет ничего невероятного в том, что в последний миг своей жизни отшельник пламенной силой воображения, составлявшего весь его мир, вызвал в себе такое полное и острое ощущение счастья, что должен был воскликнуть: «Мгновение, ты прекрасно! Остановись!» И, выразив так свою волю к бессмертию, он умер и достиг его.

XVI

23 июня. Китовый риф

Никаких перемен. Густой туман, попутный ветер и гористый берег, возвышающийся стеной совсем рядом, но невидимый, как присутствие Иеговы. И днем и ночью нашими глазами был компас. Можно было бы усомниться в здравомыслии того, кто проложил наш курс так близко от берега. Но мы не сомневались. Короткие мгновения, в течение которых был виден берег, вгоняли в дрожь, но ведь для этого мы здесь и находились. Поскольку пребывание там-то тогда-то почти роковым образом связано с нашим теперешним пребыванием здесь, то будь мы склонны к философии, мы могли бы воспринять это как иллюстрацию к вечной проблеме о том, что пребывание где бы то ни было является лишь моментом продолжающегося движения. «Не бойся риска!» — вот что было бы для нас подходящим девизом. И как бы в подтверждение этого, мы поставили еще спиннакер, чтоб уж, если врезаться в берег, то на всех парусах.

Приближался конец моей утренней вахты. Мы находились в окрестностях бухты Бон и шли со скоростью 5 узлов при сильном волнении. Капитан сменил меня. Туман немного поднялся, открыв далекую полоску берега. В самой отдаленной его точке, там, где силуэт берега вырисовывался на фоне неба, виднелся мыс, который в отличие от близлежащих массивов опускался плавной вытянутой кривой, далеко выдающейся в море. Похоже было, что мыс там не кончался и что конец его терялся за дымкой горизонта. Было ли это обманчивое впечатление, вызванное формой мыса, или я видел правильно, но так или иначе, я сделал вывод, что поперек нашего курса лежит земля, и со всей убежденностью постарался обратить на это внимание капитана. Но он думал иначе. Тут нас снова окутал туман, и мы продолжали идти тем же курсом.

Это произошло несколькими часами позже, уже после полудня. Я вышел из своего помещения на баке, чтобы проверить печку и поглядеть, как тушатся бобы. «Неплохо, — решил я, облизав ложку, — пожалуй, маловато патоки». Добавил ее и поглядел на часы. Только половина четвертого! Бобы будут готовы слишком рано. В этот самый момент крышка люка распахнулась.

— Купидон, — сказал капитан чрезвычайно спокойно, — поднимись-ка лучше наверх и убери спиннакер.

Я поглядел на помощника: тот грузно скатился со своей койки и тянулся за сапогами. Однако в голосе капитана мне почудились предостерегающие нотки, и я бросился на палубу. Густой туман и ветер; в ста ярдах от носа по правому борту земля! Спиннакер был закреплен на крюк. Кое-как нам удалось освободить его, что было необходимо для маневра. Все это продолжалось несколько секунд; до берега оставалось едва 50 ярдов. Отошли влево — самую малость.

Рифы слева! Спокойно. Проскочим посередине.

Затем внезапно обозначился ряд рифов, преграждающих нам путь. Теперь рифы окружали нас со всех сторон, только за кормой их не было. Мы оказались в положении зверя, загнанного собаками. Так мы чувствовали себя, вернее, должны были чувствовать, потому что раздумывать об ощущениях было некогда.

Оставались только две возможности — румпель до отказа и попытаться проскочить, лавируя между рифами, или сделать поворот через фордевинд с риском наткнуться на риф у правого борта. Проходят доли секунды. Мы поворачиваем. Бесконечно тянется мгновение, пока бот движется прямо на скалу. Грота-шкот задрожал, затем оттянутый назад грот надулся, поднял гик кверху и лег на левый борт, потянув за собой весь бот. Мы отчаянно натянули шкот, чтобы выровняться. Еле-еле успели. Бот тронулся, набирая скорость. Поднятые им волны смешались с пеной волн, разбивающихся о рифы. Наполовину спущенный спиннакер трепетал. Борясь с ветром, мы опустили его на палубу, свернули. Все пришло в порядок. Земля еще не успела скрыться в тумане, как мы свободно вздохнули после миновавшей опасности.

«Послушайте, что это?»

Как будто ничего.

Я на бушприте. Прислушиваюсь, вглядываюсь в туманную мглу с напряжением, в котором, очевидно, воплощается мой страх. Вслушиваюсь, чтобы среди мириадов звуков, из которых складывается тишина, сквозь скрип снастей, бурление воды, шорохи ветра, стук моего сердца услышать один, более слабый звук. Вглядываюсь, стараясь различить что-то в этой серой пелене, столь тонкой, что, кажется, достаточно взмаха моих ресниц, чтобы разрушить ее тесный покров.

И вдруг внезапно, непостижимо на серой плоскости возникает светлое пятно, белая движущаяся полоса — появилась и пропала и опять появилась.

— Земля впереди, по правому борту!

Мы меняем направление. Низкий риф остался за кормой. Туман снова окутывает нас. Мы продолжаем плыть в тревоге и молчании.

На сей раз слышен гул и виден риф.

— Земля слева! Вперед!

Снова проскочили.

И пока я стою так на самом кончике бушприта, не видя, как другие управляют ботом, не имея касательства ни к чему, мне кажется, что это ветер меняет свое направление, а земля то приближается ко мне из тумана, то вновь отступает. Я то высоко взлетаю над водой, то быстро и плавно опускаюсь, так что ноги мои касаются ее поверхности. И это мерное раскачивание в пространстве убаюкивает меня, словно я лежу в гигантской колыбели. Божественное движение! Как сон под наркозом, оно уносит меня за пределы грозящей сейчас опасности.

Однако угроза, отчаянная опасность, которой мы подвергаемся с того момента, как наткнулись на рифы, продолжает надвигаться со всех сторон, становясь все ближе и неотвратимее с каждым самым незначительным галсом. Мы вслепую лавируем среди сплошных рифов, которые сидят так близко друг к другу, что нам едва удается развернуться. Сомнений нет, мы в ловушке.

После того как промежутки, через которые мы вновь и вновь приближались к земле, в своем однообразном повторении превратились для нас в нечто привычное, а наши попытки лавировать казались уже только бессмысленным оттягиванием неизбежной катастрофы, у нас, напряженно вглядывающихся и вслушивающихся во тьму, возникло своеобразное физическое ощущение досады на то, что в этом установившемся ритме запаздывает один удар.

Однако ожидаемого не случилось. Прошло немало времени, пока мы, не доверяя показаниям часов, решились допустить мысль, что все уже позади. Мы вышли в открытое море!

Именно так, незаметным образом, зачастую кончаются крупные события, как, например, сама жизнь. И чтобы смягчить это неприятное сознание, был подан грог.

А кок, высунув голову из каюты, осведомился:

— Ну, друзья, как насчет хорошей порции горячих бобов?

XVII

24 июня. Залив

Эти рифы, похожие на спины китов, излечили нас от интереса к земле. Старательно избегая берега, словно он мог пуститься за нами в погоню, мы теперь проложили совсем иной курс. Час ясного рассвета застал нас так далеко в море, что ни один самый высокий пик нигде не нарушал далекой и четкой линии горизонта. Тут же как зрительное подтверждение того, что мы находимся как бы нигде, накатился туман, а ветер спал. Хотя были все основания считать, что мы находимся в сфере приливного течения в проливе, но довольно точные данные о нашем местонахождении, полученные путем счисления, с каждым часом теряли свою ценность. Впрочем, окутанные со всех сторон туманом, мы все же не были лишены благодатного солнечного тепла, могли растянуться на мокрой палубе и глядеть в голубое безоблачное небо, возвышавшееся над слоем тумана.

Это было, собственно, все, что нам оставалось делать. Ветра на протяжении многих часов едва хватало на то, чтобы мы могли держаться на курсе. Наконец из тумана вынырнули и поплыли мимо небольшие айсберги. Движение их было, как нарочно, столь медленным, что не давало и намека на то, что мы двигаемся на восток или на запад.

«Кукурузные лепешки, — записано в судовом журнале у капитана. — Ветер переменился на юго-западный. Лед. Кукурузные лепешки. Туман». Однообразные события на фоне отсутствия событий.

Но даже в самой мрачной ситуации человек направляет взор к своей цели. Поэтому мы повернули «Дирекшн» носом в ту сторону, где, по расчетам, должен был находится Белл-Айл.

XVIII

24 июня. Пролив

«Запомните, ребята, ночью будьте в порту!» Было четыре часа пополудни. Ветер и погода переменились. Туман, лежавший над водой рыхлой массой, был теперь плотно сбит, словно увязан для отправки. Готов! С северо-востока налетел свежий ветер, поддел плечом тюки облаков и поднял их. Справа от нас тянулся длинный скучный северный берег Ньюфаундленда, слева — Лабрадор. С точностью, явившейся комбинированным результатом наших собственных вычислений и милости божьей, мы так ловко вошли в пролив Белл-Айл, словно встретившиеся нам перед тем айсберги служили баканами в проливе.

Уточнили свое местоположение по маяку на острове Гринли и, так как до наступления темноты располагали еще четырьмя часами, мы подтянули паруса и направились в залив Форто, к ближайшему лабрадорскому порту в наветренном направлении. Едва Ньюфаундленд исчез за кормой, как уже новый берег поднял перед нами свое длинное и низкое нахмуренное чело.

Коричневая земля, темная на фоне вечернего неба, лишенная растительности и безмерно мрачная. Обнаженные участки скал походили на каменную дамбу, сложенную из таких огромных плит, что, бессознательно приложив к себе их мерку, мы почувствовали себя невообразимо маленькими.

Вошли в полосу тени, отбрасываемой берегом. Было холодно. Волнение и ветер усилились, приближалась ночь, а залив Форто находился от нас в четырех милях в наветренном направлении. В двух милях к западу лежала гавань Блан-Саблон, где, по логике, нам следовало бы ночевать. Однако шкипер настроился плыть в наветренном направлении, и вопрос был исчерпан. Впрочем, тем, что рассвет, разыскивая нас вдоль побережья Лабрадора, все же обнаружил наш бот где-то на морской поверхности, мы были обязаны тому же шкиперу, руки которого сумели вывести нас оттуда, куда завела его молодая прыть.

До того как поднялся ветер, мимо в порт прошли две шхуны. Команда, выстроившись вдоль борта, прокричала нам «ура!». Еще бы! Было за что.

XIX

24 июня. Пролив

Нам надо пройти всего четыре мили: курс на восток, сильный ветер — с востока-северо-востока. А течение! Нам-таки пришлось испытать его силу!

Сперва у нас появилась счастливая идея пробраться вперед короткими галсами под защитой берега. Но наш бот, не отличаясь хорошим ходом и при попутном ветре, еще меньше мог продвигаться, выходя на ветер, даже если он умеренный и море спокойно. Сделали попытку. За четыре часа с лишним, пока еще тянулись сумерки, путем повторных визитов в места, непосредственно примыкающие к берегу, смогли изучить его до мельчайших подробностей на протяжении примерно 100 ярдов. Мы с изумлением взирали на эту циклопическую стену. Могучие холмы, возвышавшиеся над ней, являли картину такой полной дикости и запустения, что она казалась творением больного мозга. Редко встречается пейзаж настолько голый и безжизненный, что теряешь всякую надежду увидеть за ним что-то иное. Поверх этих холмов вела куда-то цепочка крошечных столбиков. Мы могли даже различить на фоне неба протянутую между ними проволоку. Итак, на Лабрадоре живут люди! У подножия естественного волнолома были нагромождены большие глыбы льда; одна из них, лежавшая отдельно, напоминала своими очертаниями моржа. Спустя некоторое время мы почувствовали некую привязанность к этому «моржу». Возвращаясь к берегу после очередного галса в море, мы оказывались то чуть впереди, то немного позади него. Он играл с нами вперегонки, этот неподвижный зверь.

XX

24 июня. Пролив

Течение было нам навстречу. «Может быть, — думали мы, — дальше оно слабее». Дул крепкий ветер, и в проливе, широко открытом навстречу атлантическим просторам, уже началось неприятное волнение — короткая предательская зыбь, которая непрерывно окатывала нас брызгами.

Что ж, за этим мы и приехали.

Ударил шквал и уложил бот набок. Сколько ярости в этом шуме! Вой ветра над головой, вода, бурлящая на затопленной палубе. А какое зрелище! Корабль, накрененный так, что его ванты затоплены на длину человеческого роста; черные волны, обрушивающиеся на судно; зловещий мрак, водовороты белой пены вокруг и, наконец, ощущение собственной неподвижности среди всего этого. А потом еще злобное хлопанье паруса, когда мы отпускаем шкот, чтобы дать боту выпрямиться.

Слишком много всего! Приходится взять рифы, а это не большое удовольствие. Пальцы немеют от лютого северо-восточного ветра.

Итак, до Лабрадора далеко. Залив Форто, обозначенный незажженным маяком к востоку от нас, лежит прямо на траверзе. Нам удается в конце концов повернуть, и мы плывем к нему.

Борьба с бурей продолжается. Над нами по-прежнему маячит черный берег, а по краям водного пространства груды грязно-белого льда, оттесненного сюда во время зимнего ледохода и оставшегося на мели. Но что это? Сомнений нет, всего в нескольких ярдах от нас опять наш приятель морж!

Казалось бы, теперь по всем правилам здравого смысла мы должны были быстро покончить со своим ночным приключением и отправиться на ночевку в Блан-Саблон. Но нет. Мы — упрямые, доблестные и бесстрашные, мы — полоумные, с сердцами, как из дуба, снова пустились в море, держа курс на залив Форто. И если я сам умудрился принять позу морского волка, то лишь для того, чтобы скрыть свою мелкую душонку, которая, устав бунтовать против бога, жаждала только одного — укрыться в первой попавшейся береговой щели и спать.

XXI

24 июня. Пролив

Та же ночь и те же декорации. Те же черные воды пролива, но еще более, бурные. Тот же угрюмый лабрадорский берег, но опять отодвинувшийся вдаль. Мы угадываем его лишь по огням маяка мыса Амор в заливе Форто, которые наконец-то зажег ленивый сторож. Тот же крепкий ветер, только еще более разгулявшийся, набравшийся сил и уверенности.

Время — после полуночи. Тьма, хоть глаз выколи, ни звездочки. Кок направляется вниз. В каюте полный разгром: одежда, сапоги, книги, посуда и все содержимое ящика с инструментами перемешано и раскидано вокруг. Кок в довольно странном положении — под невероятным углом к палубе готовит горячую чечевичную похлебку. (Рецепт: два стакана чечевицы, четверть стакана риса, картошка, морковь, лук. Медленно кипятить, добавляя компоненты через положенные промежутки времени, заправить и затем — счастливая идея! — перед подачей на стол влить ром. Потрясающе вкусно!) Итак, кок подает похлебку помощнику и шкиперу, которые по очереди спускаются вниз поесть и обогреться.

— Что это там за порт к западу? — спрашивает капитан. — Где он находится?

— С подветренной стороны, в четырех милях от нашего теперешнего местонахождения и в двух от того места, где мы были шесть часов назад, — отвечает штурман. — Неплохой порт. Надо держаться южной стороны пролива, пока не покажется маяк на острове Гринли, над вершиной острова Вуди, затем повернуть и, идя прямо на восток, войти в гавань.

— Ладно, — говорит шкипер. — Я думаю, мы туда и направимся.

— Ура! — восклицают в один голос штурман, кок и матрос.

XXII

24 июня. Пролив

Теперь во тьме мчимся на запад так, словно фурии гонятся за нами по пятам. Вскоре мы уже можем различить контуры земли, еще более черной, чем сама ночь. С правого борта длинной низкой полосой тянется материк, слева впереди маячит масса острова. Между рифами и мелями осталась проходимой лишь узкая полоса вдоль самого берега острова. Когда мы вошли в этот проход, скорость наша была, вероятно, узлов семь, а из-за темноты казалось, что мы идем еще вдвое быстрее. И вдруг нас со всех сторон окружили гигантские призрачные фигуры, смутно белевшие во тьме: льды! Ни уменьшить скорость, ни изменить направление было уже невозможно, мы неслись прямо на айсберги. Помощник бросился на нос.

— Поворачивай, ради бога! — завопил он. — Надо выбираться! Нельзя же…

— Заткнись, — ответил капитан.

Хотя и казалось, что айсберги стоят сплошной стеной, как раз вовремя для нас открылся какой-то проход, и мы прошли через него; вокруг кипел белый ледяной прибой. Здесь как будто были сотни айсбергов, светившихся во тьме зеленоватым и мертвенно-голубым светом. Мне надо было справиться по карте, и я поспешил вниз, чтобы хоть на миг оторвать глаза от этого жуткого зрелища.

Мы все же прошли сквозь лес айсбергов. Нас снова окружала лишь ночная тьма да берег, черневший с подветренной стороны. И вдруг из-за холмов острова прорвался огонь маяка на острове Гринли. Теперь приятный момент маневрирования был уже близок! Берег постепенно понижался, пока не превратился в низкую отмель, едва различимую на черном фоне моря. Где же она кончается! Как определить координаты маяка? Это было невозможно. Я выждал, пока мы не приблизились к берегу вплотную.

— Готово, — крикнул я, — давай!

Мы рванулись против ветра. Паруса забились с бешеной силой, полотнища грота со свистом хлопают по палубе, яростно трещат блоки — адский концерт! Бот замер на повороте, затем большая волна ударила в нос с правого борта и снова отбросила нас назад. Маневр не удался.

К моменту, когда бот набрал разбег для второй попытки, мы были у подветренного берега материка. Снова бросок навстречу ветру, наперекор его яростным воплям. Но теперь к ним прибавился еще рев прибоя. Помощник, обхватив ногами ванты, повис на шкоте с левого борта, отчаянно вцепившись в рвущийся из рук стаксель. Налетевший шквал уложил нас на левый борт, и помощник, не выпустивший стакселя из рук, оказался по шею в воде. Маневр сорвался вторично.

Теперь мы находились так близко к скалам, что поворот через фордевинд был уже невозможен. Оставалась последняя надежда: якорь. Бросили его за борт, размотав вслед 10 саженей троса. Якорь коснулся дна. Прибавили еще две сажени. Бот остановился и стоял теперь на якоре в толчее прилива, в сорока футах от подветренного берега; кругом бушевал шторм. Что же дальше?

Среди моего имущества была одна пара вязаных варежек с рисунком в виде сердечка. В ту ночь их надел шкипер, и каким-то образом я заметил, что в суматохе и тревоге последних минут он стащил одну варежку и кинул ее на палубу. Мысль о том, что ее может смыть волной в море, так мучила меня, что, как только спустили парус, я, тщательно скрывая от других свои намерения, отправился на розыски. Я нашел ее. И душа моя обрела покой в надежной гавани.

XXIII

25 июня. Залив Брадор

Приливное течение неслось на восток, штормовой ветер дул с востока; ночь была наполнена шумом раздираемой бушующей воды. Бот бросало с борта на борт между ветром и течением. Весь залитый водой, он находился в плачевном состоянии. Это место не было приспособлено для стоянки.

Не успели мы закрепить грот онемевшими от холода пальцами и убрать с палубы все лишнее, как сразу же подняли якорь и по-прежнему в кромешной тьме вновь пустились в море. Шли под стакселем, по ветру, держа курс на запад, вначале и не думая ни о чем, кроме того, чтобы как-то выбраться из затруднительного положения, в котором очутились.

Затем внезапно мрак стал рассеиваться и вокруг начал медленно выползать день. Мы снова увидели этот богом забытый, длинный, угрюмый берег Лабрадора, увидели себя самих, то есть друг друга, с ввалившимися глазами, увидели наш бот и белую пену, которую он оставлял за кормой на темной поверхности воды. Увидели, как ветер гонит по заливу серо-зеленые волны с белыми гребнями, увидели айсберги, разбросанные там и сям, словно дикие арктические цветы. А вот и скрытое солнце выбросило свои лучи из-за пузатых облаков. Рассвет и шторм. Свинцовое небо с красными, как раскаленное железо, полосами и айсберги, загорающиеся от прикосновения солнечных лучей бледно-голубым и изумрудным светом.

На выступе берега деревушка — рассыпанная кучка домов и церковь со шпилем. Она выглядит такой заброшенной и безжизненной в этот ранний рассветный час.

Парус! На юго-западе от нас шхуна под малыми парусами пробирается в Брадор. Мы пошли за ней следом. Далеко в самой глубине залива бросаем якорь и стоим бок о бок, словно утка с утенком. Долгая ночь кончилась.

XXIV

Остров Монхеган

Залив Брадор

Однажды много лет назад в Мэне в холодный зимний день ко мне в дом вбежал мальчишка.

— Велели тебя позвать, — сказал он, — хотят, чтобы ты взорвал могилу для старой миссис Смит.

Дело в том, что в те времена делать дыры в земле было моей специальностью: я копал колодцы. Итак, надев рукавицы, кепку, захватив восьмифунтовый молот и длинный бур, сунув в карман несколько шашек динамита вместе с прочими принадлежностями, я стал подниматься на холм, где находилось кладбище. Там мои приятели могильщики безуспешно ковыряли замерзшую землю.

— Дайте-ка покажу, как это делается, — сказал я.

Мы вместе с напарником Хирамом Касальесом, который придерживал бур, вогнали его в землю на три фута. Я вставил шнур в капсюль, крепко сжал капсюль зубами и попытался засунуть его в динамит. Ничего не вышло. Динамит замерз. Тогда я перочинным ножом проделал в динамите углубление, положил туда капсюль со шнуром, замазал отверстие мылом и, опустив готовый заряд в яму, придавил его землей. Затем спичкой поджег шнур, и все мы удалились на приличное расстояние, чтобы оттуда любоваться фейерверком.

Секунда, минута, две, наконец пять… Через некоторое время с затаенным страхом опять приблизились к могиле.

— Попробуем еще раз, — сказал я.

Опять осечка.

— Динамит у тебя замерз, — сказал Эрнест Уинкапо, который как раз в этот момент подошел к нам. — Пошли, будем его оттаивать.

И мы стали спускаться вниз с холма к аккуратному маленькому домику Эрнеста. На кухне его молодая жена жарила оладьи; здесь же подле нее играли ребятишки.

Эрнест открыл дверцу печки, положил туда динамит и снова закрыл дверцу. Мы уселись ждать. С этого момента я следил за каждым своим движением или словом, стараясь казаться абсолютно спокойным.

Динамит в конце концов взорвался. Правда, это произошло не раньше, чем мы благополучно поместили его в землю.

Но вернемся опять в кухню. Я получил романтическое воспитание: я привык считать, что с любовью, с жизнью и с динамитом шутить не полагается и что положить динамит в печку — значит идти на верную смерть. И что же, разве я сидел безучастно, ожидая неминуемой гибели? Какая чепуха! Просто я хорошо знал этого человека. Знал, насколько он опытен в подобного рода вещах, а поэтому был убежден, что никакая опасность мне не грозит. Именно такая уверенность в ком-нибудь или в чем-нибудь, такая надежда на бога, счастье, на судьбу или на самого себя кроется за большинством отважных поступков.

Итак, события последних сорока часов увеличили мое уважение к морской сноровке нашего капитана и поколебали мое мнение о его разумности. Поколебали настолько, что я, дорожа своей жизнью не больше, но и не меньше, чем большинство людей, решил обратиться к нему примерно с такой речью:

— Послушайте, Сэм, мы за два дня дважды чуть не разбились. Не слишком ли много за такой период? Ведь мы хотим доплыть до места да еще вернуться.

— Вот и я так считаю, — серьезно отозвался капитан.

В заливе Брадор есть почтовое отделение. «Мы разобьемся прежде, чем достигнем цели», — написал я, но разорвал письмо.

XXV

Залив Брадор.

Лабрадор, Канада

На берегу залива Брадор есть маленький летний лабрадорский поселок. В домах тепло и уютно. Кухни и спальни оклеены веселыми картинками из воскресных приложений к газетам. Деревянная мебель и утварь выкрашены в ярко-голубой и красный цвета, на крашеном полу постланы вязаные дорожки с изображениями кораблей, собак и птиц. На спинке качалки и на столе вышитые салфетки. Печь блещет чистотой, кастрюли и сковородки сияют. Вещей в домах немного, зато все, что есть, свое, большей частью сделанное своими руками, и несет на себе отпечаток домашнего уюта. Лабрадорцы — народ бедный, преимущественно потомки французов, поселившихся здесь несколько поколений назад. Каждый год на исходе весны из своих домов в глубине материка они перебираются сюда целыми семьями — мужчины, женщины, дети и собаки — на все лето охотиться на тюленей и ловить рыбу.

Залив Брадор служит также местом встреч ньюфаундлендских рыбаков. Их суда стоят на якоре в маленькой бухте против поселка. Рыбаки приезжают из далекого внешнего мира, и если у лабрадорца в кармане грош, то у них, по крайней мере, два; кроме того, они произносят французские названия Блан-Саблон, Анс-о-Лу и Иль-о-Буа как Блэнк-Салмон, Нэнси-лу и Айлибай. Поэтому они считают себя гораздо выше лабрадорцев и не очень дружат с ними. Но при всем этом они добродушны, отважны и ничуть не хуже своих соседей.

Островок, на котором расположен поселок, всего-навсего бедный, непритязательный клочок земли без единого деревца, но для нас, нашедших здесь освобождение из морского плена, в нем заключено все, что может дать человеку любая суша и даже родная земля. Маленькие холмики представлялись нам горами, и мы взбирались на них, чтобы обозреть мир. Узкие ущелья казались надежной защитой от ветра, пруды превратились в озера, в которых можно было купаться, а уж как мягок бы А мох под нашими босыми ногами!

Мы провели в уютной островной бухточке три ночи. Сначала был ветер и дождь, потом выглянуло солнце и стало тихо. Оба дня мы делали попытку отплыть, однако каждый раз удавалось дойти лишь до скалы, называвшейся Бульдог. Там мы толклись часами. Причем иной раз нас прибивало так близко к скале, что приходилось пускать в ход весла, чтобы не налететь на нее. С наступлением темноты мы каждый раз возвращались назад и снова бросали якорь в глубине бухты. После этого шли в гости или принимали гостей у себя.

В один из вечеров у нас состоялась памятная беседа. С нами обедали два капитана, Эндрюс и Барбур, из залива Тринити. За бобами и ромом они рассказали нам о тяжкой жизни на тюленьих промыслах Ньюфаундленда, о бедствиях и опасностях, которым подвергаются охотники. Когда они дошли до трагических событий весны 1914 года, я, припомнив свои тогдашние записи, в свою очередь рассказал, что мне было известно. Позже нашел среди бумаг эти записки. Вот они.

XXVI

Бригус, Ньюфаундленд

Март 1914 г.

Держу в руке письмо и читаю:

«Милый, у нас в Нью-Йорке снежный буран, и мы со страхом думаем о том, что приходится выносить тебе на Ньюфаундленде. Если у нас снегу нападало несколько футов, а двадцатиградусные морозы причиняют столько страданий, то у вас теперь, должно быть, целые горы снегу и такой холод, какого мы даже представить себе не можем. Береги себя. Одевайся потеплее. На ночь непременно надевай шерстяные носки и шапку, которые я тебе связала».

Ха! Я сижу в прогретой солнцем тени на пороге старого дома, перестройкой которого занимаюсь, и с улыбкой читаю эти предостережения. Последний день февраля, завтра — начало весны. Солнце еще низко, но светит уже почти с 6 до 6. С каждым днем оно все больше растапливает снег, размягчает коричневую землю. Ручьи полны, и воздух звенит от их журчания. Поют морские птицы. На моем уютном холмике, обращенном к югу, уже весна!

В марте все дни были, как этот первый, и даже лучше. Солнце подсушило землю и вызвало на свет из влажных участков почвы зеленые ростки травы. Я распростился с тяжелыми кожаными сапогами и бегал уже в легкой обуви. Дом был почти достроен и радовал глаз. Вокруг я поставил забор, сделал из шпангоута арочные ворота. Над входом в дом прикрепил вырезанную из дерева фигуру девушки. Прежде она украшала нос какой-то старинной шхуны. У нее были такие черные волосы, такая белая шея и такие румяные щеки, что она ни в чем не уступала первым красоткам Ньюфаундленда.

Почти ежедневно ко мне приходили гости из порта, по большей части старики, потому что вся местная молодежь охотилась на льду. Гости стояли подле меня на солнечном склоне и, должно быть, вспоминая свою молодость, рассказывали, какое это прекрасное место для весеннего гулянья.

— Ты погоди, вот когда вернутся с промысла ребята да начнут приходить сюда с девушками, уж тогда скучно не будет. Здесь очень рано появляются одуванчики. Нравятся тебе одуванчики? Вот это красота, когда они покроют здесь все до самой воды.

Мой дом стоял на отшибе, словно оглядываясь на город, оставшийся позади, на другой стороне гавани. Отсюда были видны суда, спокойно стоявшие на якоре: пока еще не началась суета перед отплытием к Лабрадору. На противоположном берегу виднелись холмы такие же, как мой, только более мрачные, потому что они были обращены на север. На моем холме между камнями попадались лужайки и в траве росли дикие ягоды. Когда они поспеют, тут будет полно ребятишек.

Гости мои были очень любезны и заботились о моих нуждах. Один притащил хлеб, пирог и молоко в бутылке из-под рома, другой пару козьих шкур, чтобы постелить на пол, третий, услыхав, что я сплю на голых досках, так как постель моя еще не прибыла, принес на голове перину и подушку, завернутые в парус. Я отпетый безбожник, но все воскресные вечера проводил в уютной методистской церкви вместе с моим плотником и приятелем Робертом Перси. В конце концов, почему не пойти, если это приятно? Там все очень приветливы, а от старых гимнов становилось тепло на сердце.

Вечером в воскресенье 29 марта я отправился с Робертом Перси в англиканскую церковь — церковь моего детства. Накануне местный священник нанес мне официальный визит и заявил на меня права. В этой церкви было уютнее, чем в большом молитвенном доме методистов, но нестерпимо скучно. Может быть, возвращение молодежи с охоты и оживит эти богослужения. Мы вышли из церквушки поздно вечером. Воздух был холодный, а небо все усыпано яркими звездами. За нашими спинами слева висел молодой месяц, только что собравшийся закатиться. Все это показалось мне на редкость красивым.

— Плохой месяц, — сказал Роберт Перси, — будет шторм. Гляди-ка, на него можно повесить рожок с порохом.

Действительно, тонкий полумесяц лежал почти горизонтально. Но я не хотел верить дурным предзнаменованиям и стал допытываться, почему он так думает.

— Эта примета никогда не обманывала, — ответил он.

Дома у него мы застали бабушку, одиноко сидевшую в кухне. Один ребенок спал в своей постели, старший был в церкви с матерью, а младшая, Грэйс, черноволосая и очень румяная, уснула на кушетке в кухне. Бабушка освободила нам место у печки. Это необычайно впечатлительная женщина: она сразу помрачнела, услыхав, что месяц лежит на спине. Вскоре вернулась жена Роберта Перси и приготовила чай. Каждый вечер в ее доме настоящий пир для меня. У нее такой вкусный хлеб! Тем более что мой недостроенный дом пока еще ожидает своего хлебопека.

В понедельник вечером, по дороге в гавань, я снова увидел над холмом молодой месяц. Воздух был еще прозрачнее, чем накануне, но, несмотря на это, вокруг серпа был заметен ореол. Видно было всю луну, слабо освещенную светом земли. Я опять подумал о дурном предзнаменовании насчет рожка с порохом, и оно опять показалось мне неправдоподобным. Увидим, сказал я себе и вступил в длинную полосу тени, отбрасываемой холмом. В голове у меня мелькнула строка из Вордсворта: «Какие тайны знает страсть!»[17].

На другой день проснулся в шесть утра. Высунул нос из-под одеяла и, выглядывая из-за стоящей горой перины, постарался определить, какая будет сегодня погода. Через верхнюю часть маленького окошка, вырубленного под самым карнизом, мне виден берег на той стороне гавани. Если бы погода была ясная, я узнал бы об этом прежде, чем успел бы отыскать глазами далекие холмы и дома, потому что моя комната была бы залита отраженным солнечным светом. В тот же вторник, в последний день марта, в шесть утра, сквозь три узких стекла в верхнем оконном переплете я увидел только унылую серую пустоту. Лишь спустя некоторое время можно было различить слабые очертания холмов. Между мной и ними опустилась снежная завеса. Я встал, развел огонь, внес в дом запас угля, дров и воды на тот случай, если начнется шторм. Воздух был ледяной, влажный; сильный порывистый ветер гнал по двору снег.

Мой дом защищен холмом и обычно недоступен ветрам ни с востока, ни с запада, ни с севера; они могут задеть его лишь короткими разрозненными порывами. Но сегодня ветер разыгрался не на шутку. Яростно набрасываясь на стоящие позади холмы, он не пропускал ни одного закоулка и залетал рикошетом в места, в которые у него не было прямого доступа. Сидя в доме, я мог судить об этом по печной трубе. Сначала зарычал огонь в топке, затем ветер ворвался в дымоход и наполнил всю комнату облаками дыма, смешанного с мелкой угольной пылью. Я терпел это в течение часа, а потом, взяв с полки зубную щетку, бритву, блокнот, в котором теперь описываю эти события, и томик под названием «Старые верования в новом освещении», которым ссудил меня методистский пастор, по возможности укрыв все остальное от проникновения сажи, отправился в гавань.

По пути я начал постигать серьезность шторма. Снег уже толстым слоем покрыл землю, и сильно мело. Дувший в спину ветер подгонял меня без всяких церемоний, то и дело швырял в сугробы и стал по-настоящему опасен там, где дорога шла по скале, нависшей на высоте 50 футов над гаванью. Недалеко от города я увидел человека, идущего навстречу против бури. Поджидая меня, он остановился под защитой скалы. Это был сапожник, который нес мне отремонтированные башмаки, увязанные в красный носовой платок. Я подозреваю, что он предпринял этот поход не столько ради заказа, сколько в предвкушении удовольствия поболтать. И мы с четверть часа болтали с ним, стоя в расселине скалы. Этот человек чинил обувь, рыболовные сети, цирюльничал, брался за любую несложную работу и получал за все это очень мало. Он показал мне свой карманный ножик, зазубрившийся в прошлом году при падении на камни, когда он и получил увечье, вынудившее его взяться за починку обуви.

Я провел в гавани почти весь день. Обедал с Робертом Перси и его семьей, отработал им малую толику, срезая сучки с еловых ветвей, предназначавшихся на подстилку корове. Во второй половине дня я вернулся домой, хотя хозяева просили меня остаться. Шторм достиг большой силы, поэтому у всех в поведении проскальзывал страх и стремление удержать человека под крышей. Я выдержал настоящее сражение, покуда достиг дома. Ветер перехватывал дыхание и жалил лицо колючим снегом. Смотреть вперед было невозможно, но временами удавалось все же бросить взгляд за пределы тропинки, по которой я с усилием продвигался, и я различал в воздухе снежные валы, гонимые бурей.

Добравшись до дому, затопил было печь, но тут же поспешно загасил, так как кухня сразу же наполнилась дымом. Пришлось оставить дом и вернуться в гавань. Обратно я шел по ветру, и это было легче. По дороге я обратил внимание на ручьи, которые так весело журчали во время недавних весенних дней. Теперь они были погребены под снежными наносами толщиной в шесть футов.

Когда я, отряхнув снег в передней, вошел в дом Перси, раздался общий возглас облегчения. Для этих людей всякая буря связана с океанским штормом и вызывает ужас. До этого времени я никогда так ясно не понимал, что шторм всегда влечет за собой чью-нибудь гибель среди семей, связанных с морем.

На тюленьих промыслах нажиты целые состояния. Города построены и процветают на доллары, которые в былое время парусный флот привозил с ледяных полей. Эти города пришли в упадок после того, как сталь и пар свели на нет вложенный в них капитал и положили начало торговому флоту Сент-Джонса. Теперь люди редко садятся на судно в собственной гавани, но вслед за своими капитанами отправляются в столицу и поступают там на службу либо под начало тех же капитанов, либо куда-нибудь еще.

К флоту Сент-Джонса принадлежали пароходы «Флоризель» и «Стефано» с линии Красного Креста, «Бель-авантюр» и «Бонавантюр», «Эрик», ходивший на север с Пири, а также «Терра Нова» героического капитана Скотта, «Саузерн Кросс» Шеклтона, «Нептун», «Викинг», «Ньюфаундленд» и другие[18]. Судов много, но и они не могут вместить те армии людей, которые стекаются в Сент-Джонс. Люди приезжают по железной дороге и морем или приходят пешком, сотнями наводняя город. Улицы заполнены моряками в высоких сапогах. Места на пароходах нарасхват, так что заранее заказанные билеты перепродаются за 5, 10 и даже 15 долларов. Я беседовал с одним человеком, который заболел и продал забронированное за ним место за 35 долларов. Это половина той суммы, которую можно заработать за месяц охоты на тюленей. Как-то я зашел в почтовое отделение в Сент-Джонсе, чтобы телеграфировать в Нью-Йорк относительно моего рабочего ящика. Там же был один матрос, который отправлял телеграмму следующего содержания: «Миссис Джон Берне. Купил билет на «Саузерн Кросс», отплываю завтра вечером».

— Вы можете прибавить еще одно слово.

— Тогда припишите: «Прощай», — сказал матрос.

Я не охотился на льду, но уверен, что во всем мире всякая физическая работа одинаково изнурительна, потому что люди в одном краю не храбрее и не сильнее, чем в другом. Их заработок составляет лишь небольшую часть стоимости их труда, за риск же они ничего не получают. Поэтому опасность в расчет не принимается. Местом для охоты на тюленей служат ледяные поля, проплывающие каждой весной через залив Святого Лаврентия в Атлантический океан у восточного побережья Ньюфаундленда. Группы охотников с утра до вечера бродят в поисках тюленей, удаляясь на несколько миль от своего судна. Человек может сломать ногу на неровной поверхности или свалиться в море, перебираясь через открытые пространства воды. Льдины часто трескаются, и тогда образовавшийся проток преграждает обратный путь к судну; порой поднявшаяся метель скрывает все от глаз и заставляет человека блуждать в одиночестве. 80 лет тюленьих промыслов обошлись во много сотен жизней.

Я уже стоял в кухне, когда Роберт Перси проговорил:

— «Саузерн Кросс» прошел Чаннел в понедельник.

Эти слова вызвали в семье общее волнение. Раздались горестные вздохи и восклицания, и, взглянув на них, я сразу почувствовал, насколько неприятно это известие.

— Утром пароход прошел Сен-Пьер и Микелон, но маловероятно, что он заходил в эти пункты.

Ураган был ужасный, замерзшие стекла затемняли комнату и скрывали от глаз бурю. Ветер зловеще завывал в трубе, старый дом скрипел, как древний корабль. Мы все сгрудились у печки, думая только о буре и судьбе «Саузерн Кросс». Особенно примечательно держалась бабушка. После первых же сообщений о «Саузерн Кросс» она сочла корабль погибшим. Меня всегда поражало благородство осанки и лица этой женщины. Сейчас в предвидении несчастья, исполненная суровой печали, она напоминала героиню греческой трагедии.

Ко времени вечернего чая зашел человек и принес с телеграфа свежие новости. Собственно, они заключались в том, что о пропавшем судне больше не слыхали ни звука.

— Да, — сказал он, — здесь у нас порядком поредеет после этого дела.

Бабушка застонала и вышла из комнаты.

Вечером я поднялся было, чтобы уйти, но никто и слышать не хотел об этом. Какая-то старушка, которую я никогда раньше не видел, узнав о том, что я нахожусь у Перси, тоже сказала: «Не отпускайте его домой». Я недавно подружился с этими людьми, но, если бы теперь ушел, ни одна из женщин не сомкнула бы глаз. Они ни за что не хотели разрешить мне расположиться на кушетке в кухне. Меня уложили вместе с Робертом Перси, так что я смог полюбоваться его старыми вязаными кальсонами розового цвета. На полу в передней всю ночь горела лампа, равномерно освещая все комнаты; старые часы в передней били каждый час и полчаса, как отбивают склянки на корабле.

Утром в среду ветер дул с неменьшей силой, но теперь уже с запада. День во всем походил на вчерашний. Можно было лишь догадываться, что где-то над несущимися серыми снежными облаками существует ясное небо. Я отправился на розыски своего дома. Дом, разумеется, стоял на том же месте, но издали был совершенно невидим. По пути выросли сугробы невероятных размеров; дом занесло по самые окошки, так что внутри царил мрак, хоть лампу зажигай. А мой ручей! Исчезли даже покатые склоны ложбины, служившей ему руслом, снег заполнил ее до краев. За один только день мы очутились снова среди глубокой зимы. Без воды жить было неудобно, и я снова возвратился в гавань. Поднимаясь по дороге к дому Перси, я увидел кучку людей, столпившихся перед входом. Какую ужасную новость они принесли! Никогда мне не забыть этого. Прошлой ночью все 160 человек, находившиеся на пароходе «Ньюфаундленд», замерзли во льдах.

Нелегко представить себе подобную смерть, но в это утро один человек в лавке рассказал такую историю. В 1898 году после охоты на льду они вошли в порт Сент-Джонс в радостной и твердой уверенности, что прибыли первыми. Но у причала уже высились мачты другого промыслового судна: их опередили. Бросили якорь, послали на берег боцмана с небольшой группой людей, в числе которых находился и рассказчик. На пристани было полно народу, у многих повязки на руках и ногах. С судна на берег выносили трупы замерзших. Почти все тела были совершенно голые, так как после смерти их одежду забрали для спасения других. Трупы сохраняли самые разные положения: одни скорчены, чуть не сложены пополам, другие вытянулись во весь рост. Глаза широко открыты, как у живых, на лицах застыли гримасы. Трупы пришлось откалывать от ледяной горы на корме. На этом судне, называвшемся «Гренландия», погибло 48 человек.

В ночь со среды я опять спал вместе с Робертом Перси. Ветер дул с силой урагана, и снег несло сплошной стеной. Я мог бы вернуться домой, потому что дорога была уже испытана, но остался, чтобы мои друзья не волновались. Прошли четверг, пятница и суббота. Погода по-прежнему стояла суровая. Я разрыл сугроб и нашел воду. Уголь у меня кончился, я с трудом приволок по снегу мешок из города. Все дни с утра до вечера помещение телеграфа в порту было битком набито людьми. Телеграммы доставлялись моментально, дети выполняли роль посыльных, они тут же сами переписывали их и разносили. Выяснилось, что кое-кто на «Ньюфаундленде» выжил, и список погибших сократился наполовину по сравнению с первоначальными сведениями. И все же трудно было поверить в это, настолько все было ужасно.

О «Саузерн Кросс» по-прежнему не поступало никаких известий. В газетах Сент-Джонса был напечатан список офицеров и команды, число их доходило до 170. Мне показали дома некоторых из них. Опасения, что пароход погиб, перешли почти в уверенность. Всякое упоминание о доме, жене, детях, о надеждах и планах кого-нибудь из находившихся на корабле звучало трагически. Когда погибает сотня людей, эта жизненная драма заключает в себе целый мир. Тут все: материнская любовь, годы юности, история любви и женитьбы. Эта драма задевает всю гамму эмоций десятка тысяч живых людей.

Священник посетил жену и дочь капитана «Саузерн Кросс». Жена наплакалась до изнеможения, а девочка лежала в полубреду и звала отца. Дела по дому были заброшены, и всю неделю никто почти ничего не ел. Во вторник в доме сделали уборку, все помыли, приготовились к приезду отца. Это происходило как раз в тот день, когда другие уже знали, что капитан никогда не вернется. Был и другой дом, в котором тоже мало ели в эти дни из-за горя и бедности. Мать лежала в постели, не оправившись от рождения семимесячного ребенка, которого она родила одна, без всякой помощи. У нее было еще несколько маленьких ребятишек и никого из взрослых, чтобы поддержать ее. Гибель «Саузерн Кросс» неминуемо должна была свести ее с ума, потому что она и так была очень слаба, а после родов мысли ее еще сильней путались.

В пятницу пришла весть, что в заливе Пласеншия замечено трехмачтовое судно. Возможно, это «Саузерн Кросс». Новость дошла частным путем до аптекаря. Его просили никому ничего не говорить, пока не придет какое-нибудь подтверждение. Разумеется, весть разнеслась по городу с быстротой лесного пожара. Не прошло и часа, как известие опровергли: то было не «Саузерн Кросс», а другое судно. Последняя новость дошла и до дома Перси. У них не было близких родственников на «Саузерн Кросс», но эти люди горюют не только о тех, с кем они тесно связаны. Еще после первого известия бабушка отправилась в дом капитана, к его жене и ребенку, и вернулась, совсем упав духом. Там было много народу, и хотя посетители вскоре узнали, что слух о спасении опровергнут, они не решились лишить бедную женщину этой надежды. К вечеру страх вернулся к бедняжке, и она со слезами стала умолять сказать ей правду. Как ужасны ложные надежды!..

Рассказывали про другую женщину, которая в своем отчаянии утешалась лишь тем, что ей не явился дух покойника.

— Не верю, не верю! — кричала она. — Я бы увидела знамение!

Можно ли верить знамениям?

В 1872 году пароход «Вилледж Белл» находился во льдах. Как-то ночью жена одного из моряков проснулась. Ей чудился топот ног на улице, ведущей от берега к дому: это люди несли на плечах сундучок ее мужа и у ворот тяжело опустили его на землю. Женщина вскочила с постели, подбежала к двери, распахнула ее. Стояла тихая ночь, нигде не было слышно ни звука. Ни людей, ни сундука. В эту ночь муж женщины и еще одиннадцать охотников погибли на льду.

Третья женщина, муж которой пропал, возвращаясь с Лабрадора, мечтала хотя бы о каком-нибудь знамении. Она вставала по ночам и, достав из шкафа одежду мужа, бродила по дому и звала его.

— Вы бы заговорили с мужем, если бы он вот так явился вам ночью? — спросил кто-то из присутствующих.

— Я бы побоялась, — взволнованно сказала молодая жена Роберта.

Снова мы заговорили о несчастных жене и дочери капитана и спросили бабушку, состоявшую с ними в дальнем родстве, не собирается ли она навестить их завтра.

— Нет, — ответила она. — Я уже была у них сегодня, сказала девочке, что она потеряла лучшего на свете отца, но на то божья воля.

Наступил понедельник 6 апреля, и вот наконец светит солнце, проливая на землю бальзам возвращающейся весны. На рассвете я нагишом стоял возле дома, всем телом ощущая солнечное тепло; воздух был наполнен звуками капели. Еще несколько дней — и с земли исчезнут последние следы этой второй зимы. Возобновится рост травы, на старом кусте сирени будут продолжать наливаться почки, и можно будет ожидать обещанного появления одуванчиков в июне. Город на той стороне гавани станет опять таким же безмятежным и красивым, как в весеннее утро неделю назад. И впредь, во все времена года, он будет твердо стоять, обратив к морю свое обветренное лицо, и, если не считать упадка его могущества, ничем не выдаст, какие несчастья поразили его в самое сердце.

XXVII

Бригус, Ньюфаундленд.

Нью-Йорк

Что касается фигурки девушки, украшавшей вход в мой ньюфаундлендский дом, то с горечью должен добавить следующее: я нашел ее в 1914 году на одном корабле, пострадавшем от бури, в куче разного хлама. Я забрал ее, помыл, выскоблил и отполировал. Покрасил ей лицо и шею белой, щеки розовой, а волосы блестящей черной краской. Украсил ее ожерельем, золотыми сережками и поставил так, чтобы все мужчины могли любоваться ею.

Позже, когда я покидал Ньюфаундленд, мне хотелось взять фигурку с собой. Я предложил за нее владельцу столько, сколько мог. Но мог я немного, так как был беден. Пришлось оставить ее там.

Прошло еще десять лет, и вот однажды в Нью-Йорке, зайдя в модный антикварный магазин, я обнаружил ее. Из гущи редких шкатулок, стульев, старинных часов и фарфора — обветшалого фамильного имущества разорившейся аристократии — эта матросская подружка равнодушно взирала на окружающее, словно и комната, и город, и весь мир были частью тех необъятных морских и небесных просторов, среди которых она родилась. Когда я обернулся и подбежал к ней, сладкие воспоминания, чуть ли не любовь, теснились и звучали в моем сердце, в мозгу. Но едва протянув руку, чтобы дотронуться до фигурки, как бывало, я внезапно почувствовал, что это невозможно; я понял, какую работу произвело здесь время, и мысленно обругал себя.

— Где вы нашли ее? — шепотом спросил я у продавца.

— В Бостоне, — ответил он также шепотом.

И я, даже не рискнув выяснить ее городскую цену, на цыпочках вышел из магазина.

XXVIII

Залив Брадор. Штиль

Но в этот вечер рассказов за бобами и ромом случилось еще одно событие, которое наводило на мрачные размышления и, возможно, привело к столь трагическим последствиям в дальнейшем. Хотя оно так и осталось загадкой, я все же перечислю факты и вкратце изложу сопутствовавшие им особые обстоятельства, как обычно делают в начальных главах своих произведений авторы романов, наполненных тайнами и ужасами.

В силу необходимости моя штурманская подготовка к этому плаванию прошла самым спешным образом. За короткое свободное время, имевшееся у меня перед отплытием, я постарался овладеть решением кое-каких простейших задач, чего, по моим представлениям, на первый случай было достаточно. Для того чтобы понять их, я. бегло, но достаточно четко разобрался в основах сферической геометрии, на которых строятся формулы для решения этих задач. Не рискуя полагаться только на свою память и в то же время считая ниже своего достоинства списывать с учебника, я выбрал основные формулы и положения, переписал их себе в специальную тетрадь, расположив, как мне было удобно. Затем, чтобы придать тетради вид, подобающий мореходному руководству, я на настоящий морской манер обернул ее клеенкой.

Мое первое упражнение во вновь изученном искусстве дало, как уже говорилось, ошибочные результаты, и я был этим серьезно сконфужен. Поэтому дальше я упражнялся и проверял себя при каждом удобном случае, пока наконец не достиг того, что в часы, когда мы бездействовали, дрейфуя возле залива Брадор, мог уже с абсолютной точностью производить наблюдения солнца. Даже умел доказать, что мы действительно находимся в заливе Брадор, если бы кто-нибудь в этом усомнился. При всех вычислениях я пользовался своей клеенчатой тетрадью и даже изобрел способ высчитывать, накладывая кальку поверх написанных в тетради формул. Должно было казаться, будто вся моя штурманская деятельность целиком зависит от этой магической книги.

Назначение штурманом такого неопытного человека, возможно, выглядело чересчур поспешным действием, особенно принимая во внимание выдающиеся, согласно его собственной оценке, данные помощника.

— Я, — заявил он напыщенно, — прочел абсолютно все, что издано по навигации.

— Никто не читает книг по навигации, — воскликнул я с возмущением, — точно так же, как не читают учебников арифметики. Обычно их изучают.

Случилось так, что первый триумф моей точности совпал с днем нашего обеда с капитанами. День был безукоризненный — безоблачный, тихий и ясный, и мы «так удачно продвигались», что в четыре часа дня находились на том же месте, где были в полдень. Я засек время. Затем взял высоту солнца в полдень по расчету, а в четыре или около того, поймав солнце зеркалом, медленно склонял его, пока солнце не коснулось моря. Я поймал этот самый момент, как кинооператор, и сделал расчет — абсолютно точно.

На клочке бумаги записал: 28 июня, местонахождение в 4 часа дня: 51°28′35″ северной широты, 57°13′41″ западной долготы.

— Проверьте, — сказал я, бросая листок на столик с картой перед капитаном, и понес драгоценную тетрадь обратно к себе на бак, где она всегда стояла на полке, четвертой в ряду других десяти книг.

Капитан в два счета нанес мои данные на карту и заявил:

— Мы сейчас налетим на скалу Бульдог. Доставайте весла.

В тот вечер была основательная выпивка. Как только удалились оба шкипера, я залег спать. Спал таким крепким сном, какой может подарить человеку лишь чистая совесть в сочетании с ромом.

Встав поутру, я увидел следы настоящего побоища. Всюду валялись осколки. Даже стекло лампы, висевшей высоко над столом, по-видимому, пало жертвой чьего-то широкого жеста.

Это было в день нашего отплытия. Погода стояла ясная, и я сделал наблюдения. Затем отправился к полке за тетрадью, однако тетрадь исчезла. И хотя с тех пор я день за днем часами обыскивал тесное помещение, так больше ее и не видал.

Кто мог ее взять?

XXIX

29 июня. Залив Сен-Клер

В 2.30 пополудни мы снялись с якоря. Нельзя сказать отплыли, потому что нас тащил буксир. Устав дожидаться ветра, стыдясь долгого бездействия, а еще больше повторения наших преждевременных прощаний, мы стремились хоть как-нибудь выбраться отсюда в море. Вблизи от входа в залив находится симпатичный островок, под названием Паракет. Там под защитой власти и могущества Канадского доминиона занимаются ухаживанием, любят друг друга и выводят птенцов самые занятные из мелких морских птиц. Это рай топорков[19].

В виду островка мы распили прощальный кубок с капитаном Барбуром.

— До свидания! Счастливого плавания! Легкий ветер подхватил нас, бот набрал ход, и снова мы трое представляли друг для друга весь человеческий мир.

Затем легкий ветер подул сильнее, а с приближением вечера небо омрачилось черными тучами, предвещавшими непогоду. Два кашалота вынырнули с подветренной стороны. Подгоняемые крепчайшим северо-восточным ветром, мы влетели в залив Сен-Клер и стали на якорь вблизи поселения. Мы научились осторожности.

Боже, что за место! Круглая бухта, открывающаяся к югу навстречу всем ветрам и волнам, которые могут прийти оттуда. Ровная однообразная линия берега с крутыми склонами окаймляет эту каменную чашу и прерывается лишь там, где мрачная долина ведет в глубь еще более мрачного материка. На северной стороне холма, поднимающегося уступами, беспорядочно рассыпаны потрепанные бурей хлипкие деревянные домишки, окруженные частоколами. Шаткие пристани и рыбачьи домики, похожие на клети, выброшенные бурей на берег, лежат у самой воды. Всем этим человек словно повторил в миниатюре ужасное безобразие, созданное здесь природой. Причем, безобразие настолько полное и не смягчаемое хотя бы самой маленькой, но приятной сердцу вещью, что все эти детали в целом создают картину абсолютного запустения и заброшенности. Вдобавок, перекрывая даже шум ветра, с берега доносился вой доброй сотни псов.

Вскоре на лодках приехали гости. Они заполнили палубу и затем спустились вниз. Каюта была битком набита гостями; одни неуклюже стояли, другие расположились на неудобных сиденьях, держа на коленях руки с зажатыми в них шапками. И эти люди, потомки потомков живших здесь поколений, родившиеся здесь, чтобы прожить всю жизнь и умереть в заливе Сен-Клер, ни разу не увидев ни дерева, ни поезда, ни города, ни обработанного поля, ни вообще ничего, кроме того, что окружало их, были совершенно такими же, как повсюду, только чуть-чуть робели. Как они могли выдерживать такую жизнь!

На следующий день, в воскресенье, мы отправились с визитом на берег. Как бедны были эти люди! Но как опрятно, чисто и уютно у них в домах, как удобно жилось там среди вещей, сделанных своими руками. По дороге я вдруг заметил в окне девичье лицо. Это длилось всего мгновение: постеснялся разглядывать девушку. Но, подумал я, как чудесно было бы жить здесь и не уезжать, жить здесь вечно!

Вечером к нам на борт явился молодой человек. Его беспокоили глаза, болевшие от снежной слепоты. Мы дали ему борной кислоты для промывания. Это был ладный симпатичный парень.

— Женат? — спросил я.

— Нет, — ответил он, — здесь девушек почти нет.

— Вон там, — сказал я ему, — в том квадратном низеньком домике, как раз за поворотом живет девушка. Будь я молодым, я бы не знал покоя ни днем, ни ночью, пока не добился бы ее.

— Да ну, — сказал он. — Успеется.

Норд-ост, бушевавший весь день и ночь, утих лишь в понедельник после полудня. Небо немного прояснилось, с северо-запада подул легкий ветер. Мы отчалили, и я думал о том, что никогда больше не увижу девушку в низеньком домике у поворота дорожки.

XXX

1 июля. Пролив

Не успели мы выйти из залива Сен-Клер, как нас окутал туман. Под этой непроглядной завесой, то при переменном ветре, то при штиле, во власти сильных течений, учесть которые у нас не было возможности, мы на протяжении 18 нескончаемых часов играли в жмурки с препятствиями в виде льдин и скал. Только случайное везение спасло нас от столкновения с ними. Через несколько часов после того, как спал туман, ленивый сторож маяка на мысе Амор зевнул, потянулся и пустил в ход свои колеса. В течение всей вахты я слушал доносящийся издали унылый рев диафона, смешанный с еще более унылым шумом дождя. Мы медленно дрейфовали по кругу, и лишь короткие толчки ветра по временам выправляли наш курс. Затем, около полуночи, совсем близко раздался долгий пугающий рев, какой бывает вокруг бурунов. В конце концов, определили, что это шум прибоя на западной стороне залива Форто. Таким образом, мы достигли места, где собирались заночевать неделю назад!

Итак, извлекая урок из опыта той ночи, попробуем выразить условия сохранения статус кво для каждого человека следующим уравнением: а+в+С=Х (где а и в — присущие нам сила и выносливость, С — божественный промысел, а Х — сумма дьявольских сил). Тогда, чтобы получить формулу преодоления жизненных трудностей, мы должны только найти коэффициент уменьшения С или увеличения Х, или лучше то и другое одновременно. Таким образом, жить становится просто, надо лишь поближе познакомиться с богом и с дьяволом.

Однако туман разрушил все наши расчеты. Утро застало нас в полном неведении насчет того, продвинулись мы к востоку или к западу, или, в известных пределах, к северу или к югу от нашего прежнего местонахождения.

— Мы дрейфовали на юго-запад, — изрек помощник, — и теперь вернулись назад в залив Святого Лаврентия.

Но хотя никто из нас не был склонен настаивать на том, что мы сильно продвинулись, подобная перспектива была уж чересчур мрачной, чтобы осуществились надежды, которыми были полны наши сердца. И так как ветер окреп и дул в нужном направлении, солнце пригревало и пар стлался за нами по воде, мы бодро поплыли на восток, готовые к любой счастливой вести, кроме той, которую будто устами архангела Гавриила послал нам бог. В ушах внезапно раздался идущий одновременно с запада и с востока трубный глас (назовем его так) — звук сигнальной сирены. Пока мы затаив дыхание вслушивались, стараясь понять это таинственное явление, звуки быстро приближались, как нарочно все время сливаясь друг с другом, словно специально для того, чтобы помешать распознать их.

Затем вблизи послышался шум воды, но ничего еще не было видно. Вдруг совсем близко с оглушительным гудком, прямо у кормы из тумана вырос пароход, колоссальный и страшный для нашего маленького суденышка. Разрезая волны и оставляя за собой широкий пенящийся след, он миновал нас. Туман снова сомкнулся, гудки становились все слабее и наконец совсем затерялись вдали. Мы опять остались одни. Бот слегка покачивался на волнах, оставленных пароходом. И тут впереди, с правого борта, отчетливо и ровно раздался гнусавый рев сирены маяка. Мыс Норман! Мы прошли пролив.

Туман рассеялся. Мы увидели белый столб света и сигнальную будку под красной крышей, это был Белл-Айл — открытое море.

Попутный ветер и сорок миль до Батл-Харбора!

XXXI

2 июля. Батл-Харбор

Близ юго-восточного угла Лабрадора, чуть севернее той неопределенной линии, за которой пролив Белл-Айл становится Атлантическим океаном, лежит остров Карибу. У северо-западной оконечности острова, так близко к нему, что их разделяет не более ста ярдов в самом широком и всего несколько футов в самом узком месте, расположен остров Батл. Узкий рукав воды между ними и есть Батл-Харбор.

Весь день держалась хорошая ясная погода, около полудня ветер принес нас к самому Лабрадору. В течение четырех часов мы наслаждались развертывавшейся перед нами панорамой вытянутого дикого берега, превращенного низкими лучами солнца в волшебно-прекрасную страну. И наконец, когда на нас уже стали покушаться длинные тени гор, а надвигавшиеся сумерки окутали прохладой, как раз тогда, когда мы больше всего на свете нуждались в гавани, горячем ужине и спокойном ночлеге, перед самым нашим носом оказались узкие ворота прохода Батл-Харбор — его черный ход. Однако проход этот был настолько узким, что мы никогда не рискнули бы войти в него, если б не дружеская помощь рыбака, оказавшегося поблизости.

— Подойди к нам! — крикнули мы.

И десять минут спустя, следуя на буксире за его моторной лодкой, мы полным ходом вошли на рейд Батл-Харбора, бросили якорь и уселись пить кофе с горячими оладьями, какие пекут на Аляске.

XXXII

52°15′30″ северной широты

55°34′40″ западной долготы

Острова Самоа, их природа, быт и нравы островитян настолько часто описывались, что я позволю себе опустить это и продолжаю рассказ о самом путешествии. Пусть эти слова, принадлежащие храброму капитану Фоссу, позволят и мне избавить читателя от повторения всего, что можно сказать о Батл-Харборе, о местном населении, промыслах, пристанях, сушилках для рыбы, лавках, складах и Гренфельской миссии. Можно добавить, что столь же много написано и о гостеприимстве, о благах цивилизации, о друзьях, об удовольствии, которое все это может доставить избитым и истерзанным странникам, и что непозволительно рассказывать об этом даже в таком частном повествовании. В самом деле, уже так много написано решительно обо всем, что, если в полной мере уяснить себе значение мудрых слов старого капитана Фосса, все писатели могли бы спокойно отложить в сторону перо и, полагая, что для достижения всеобщего взаимопонимания (этой предпосылки общественного благополучия и счастья) уже сделано все возможное, угомониться, начать выращивать и пожинать плоды этого счастья, подобно всем простым смертным. Однако писатели исходят из представления об исключительности своего бренного существования и продолжают писать. Таким образом, все это пустозвонное искусство становится лишь формой распространения предполагаемой исключительности или способом самовыражения. Позвольте же и мне, выступающему в роли писателя, облачиться в мантию собственного изготовления и, вполне довольствуясь доставшейся мне скромной долей в общем величии литературы, продемонстрировать низшую сторону моего «я», в расчете скорее на симпатию, нежели на похвалу.

Я недолюбливал помощника, мне не нравились его лицо, рост, фигура, его манера двигаться, говорить. Господи! Что за самодовольное нечленораздельное завывание! Это звуковое выражение тупого застоявшегося ума, загроможденного непереваренными фактами. Штурман! «Журналист» по паспорту, да еще студент к тому же. Что он мог изучать, этот студент? Этот игуанодон[20] с Ривьеры, все время стремившийся лишь к тому, чтобы поскорее уложить куда-нибудь огромную массу своего тела. Эта кукушка в нашем гнезде, огромный изнеженный сластена, живущий под чужой крышей и на чужих харчах.

— Довольно, — заявил я капитану. — Вот уже две недели, как я изо дня в день, за исключением трех раз, готовлю еду и мою всю посуду. Я выполняю всю работу, какая есть на борту, кроме работы матроса, но и в ней тоже участвую. Я целиком выстаиваю свои вахты.

— Это верно, — ответил капитан слегка виноватым голосом и с минуту поразмыслил. — Что, если мы сократим время вахты?

— Нет уж, — сказал я. — Я хочу нести вахту полностью.

И было решено так: я остаюсь коком, но они оба должны выполнять обязанности судомойки. С тех пор каковы бы ни были мои духовные услады, но мученичество было исключено из их числа. И если в результате грязные тарелки болтались в бадье по 23 с половиной часа в сутки, меня это не касалось, как, впрочем, не касалось и помощника, поскольку время от времени тарелки мыл шкипер. Лишь однажды кок позлорадствовал. Созвав экипаж к обеду и дождавшись, пока все удобно уселись, подоткнув под подбородок салфетки, глотая слюнки в предвкушении пира, он провозгласил:

— Ну, давайте ваши тарелки!

А в это время все решительно тарелки и блюдца, ножи и вилки лежали грязные в бадье на палубе.

4-е июля. Уже четыре дня сидим без дела. Оправданием служит сильный встречный ветер. Мы рассчитываем ночью отплыть. Запасы пополнены, кроме угля и воды, пополнить их должен был помощник, а теперь этим занимаемся мы с капитаном.

Вдруг я замечаю на пристани высокого худощавого старика с белой бородой, в голубой офицерской фуражке — капитан Мозес Бартлетт из Бригуса на Ньюфаундленде! Я подбегаю к нему и трясу руку старому приятелю.

— Ты ужасно изменился, — говорит он, — постарел.

Я окидываю его беспристрастным оком и от жалости могу сказать только одно:

— А ты, как всегда, молод и прекрасно выглядишь.

— У твоего бота, — говорит он, — слишком тяжелая оснастка. Боковая качка, должно быть, кошмарная.

Что ж, он прав.

Он продолжает:

— Чего теперь надо остерегаться, так это льда. Когда уйдете отсюда, держитесь вдоль берега до острова Раунд-Хилл, а там уж идите своим курсом по дуге большого круга до Гренландии.

XXXIII

От Батл-Харбора до острова Раунд-Хилл

5 июля при тусклом свете раннего утра весь экипаж поспешно встал и вылез на палубу. Было холодно. На фоне предрассветного неба чернел силуэт безмолвного городка. На темном берегу бледно светились сидящие на мели айсберги. Усеянное звездами чистое небо и попутный юго-западный ветер!

Бесшумно, словно стараясь незаметно удрать, поставили мы парус, подняли якорь и отплыли, без прощальной суеты и крика. Так же тихо, как приближавшаяся заря, вышли на простор океана.

И если мы не чувствовали себя уничтоженными при одном лишь представлении о масштабах этой авантюры, то только благодаря мудрой предусмотрительности природы, которая, щадя человеческий разум, позволяет нам сохранять беспечность перед лицом необъятной стихии.

XXXIV

1000 г. н. э.

1929 г. н. э.

Вышеупомянутый разум тем временем занимался непосредственными проблемами плавания и питался различными фактами, относящимися к суше, морю и ветру, не только потому, что они ежечасно давали о себе знать, но и потому, что их природа, история и поведение были обозначены в лоцманском руководстве и на картах.

В общем и целом, препятствия, которые мы преодолевали во время плавания, были, учитывая наше снаряжение, не больше и не меньше тех, какие почти 1000 лет тому назад стояли перед Лейфом, сыном Эрика. Возможно, что наш бот обладал лучшими мореходными качествами, зато корабль Лейфа был больше. Мы шли на парусах; у Лейфа кроме парусов была дополнительная мощность. Неважно, что создает дополнительную мощность — мотор или люди. И то и другое равно можно считать факторами, способствующими безопасности плавания. В нашем распоряжении был компас, у Лейфа — Полярная звезда, солнце и вдобавок вся мудрость опыта многих поколений, позволявшая ему читать по звездам. Они служили ему достаточно хорошим руководством. Поэтому, если бросить на одну чашу весов двух неопытных матросов и кока, а на другую тридцать пять закаленных морем норманнов Лейфа, то тому, кто пускается в плавание через Девисов пролив, следовало бы предпочесть корабль Лейфа.

Весна высвобождает в арктических водах западнее Гренландии большое количество льдин, пакового льда и айсбергов, которые сносит течением к берегам Лабрадора и Ньюфаундленда. В июне и в начале июля у этих берегов полно льда, который частично прибивается к суше, частично уносится в море западным или восточным ветром. В течение этого времени лед образует непроходимый барьер между Лабрадором и открытым морем.

Вдоль восточного побережья Гренландии проходит полярное течение. Оно огибает мыс Фарвель и поворачивает на запад и на север, доходя почти до Готхоба, все время следуя за линией берега и забивая эти воды льдом: с конца марта и по август включительно. Это означает, что южные порты в этот период закрыты для навигации. Сам лед представляет не менее ощутимую опасность, чем если бы все рифы и мысы на побережье снялись со своих мест и носились вокруг по воле ветра и течения.

Проблема заключалась в том, чтобы одновременно избежать столкновений и с лабрадорским льдом, и со «сторис», как принято называть гренландский лед. С этой целью мы решили воспользоваться открытой водной полосой вдоль берега Лабрадора, которую расчистили для нас недавние юго-западные ветры, и на протяжении 80 миль держать курс на север до острова Раунд-Хилл, а оттуда на N by E до Готхоба. Итак, если днем будет светить солнце, а в течение коротких ночных часов луна и звезды, если удержится попутный ветер, если лед не будет выходить за пределы отведенных ему границ, тогда мы сможем оказаться в Готхобе быстрее — разумеется, по сравнению с вечностью, — чем успеешь сказать «Робинзон Крузо». Там мы и оказались, но какой ценой!

Благодаря нашим картам, мы точно знали места, в которые держали путь, вплоть до мельчайших подробностей береговой линии и промеров глубины, и так же точно, в градусах, минутах и секундах широты и долготы; мы знали, на каком именно из 16600160000 пересечений градусной сети, отражающем наши представления о Земле, находится тот железный болт с кольцом, к которому мы сможем пришвартоваться, если на то будет милость божья и соизволение датчан.

Зная это, мы знали то, чего не знал Лейф, и по сравнению с ним были почти богами.

XXXV

Суббота, 5 июля

Первый день в открытом море

В это, прекрасное утро 5 июля, по мере того как мы все дальше заплывали на север, близкий берег, золотисто-коричневый в лучах поднявшегося солнца, очень скоро начал отступать и превратился сначала в ряд синеющих вдали пиков, которые затем стали казаться островами и наконец — прощай, Америка! — исчезли совсем. Мы шли под крепчавшим ветром на всех парусах со спиннакером; измерение скорости показало 6 узлов. Затем появился туман. На часах восемь. Темнеет. Я становлюсь к рулю. Высчитав, что остров Раунд-Хилл у нас на траверзе, прокладываем курс в Готхоб на N by E.

Но тут ветер спал и в течение часа наступил штиль. Ни одного живого звука, ни легкого бурления и бормотания перекатывающихся волн, ни малейшего шороха в вантах — полнейшая тишина, только вялое поскрипывание бездействующего судна. И вокруг меня не темнота и не свет, а мутный сумрак, угрюмый и зловещий. Затем на севере встала стеной огромная бурая туча, которая начала расти и расползаться, пока не закрыла все небо. Внезапный порыв ветра рванул гик. «Ну, началось!» — подумал я.

И снова тишина, но какая ужасная, угрожающая тишина! Крадучись, словно подготавливаясь к единственному, но безошибочному, страшному сокрушительному удару, этот бурый мрак подступил со всех сторон, охватил и сдавил меня, застилая все кругом. Боже, какая тьма, и главное — безмолвие. Хотелось закричать, чтобы разрушить этот кошмар, пронзительным воплем разорвать тишину, чтобы наконец разразилась так долго сдерживаемая катастрофа, какая бы она ни была.

Снова подул ветер, и грота-гик с грохотом откачнулся назад к правому борту. Затем внезапно свершилось чудо: словно от жалости ко мне, такому ничтожно малому и напуганному, такому беспомощному на беспредельной шири океана, весь этот ужас заплакал, и капли слез в виде дождя стали падать на воду и на меня. Пока мрак плакал вместе со мной, наконец наступила полночь. Конец моей вахты — спать.

XXXVI

Полдень: 54°28′ сев. широты

55°00′19″ зап. долготы

Второй день! Безоблачное небо, до полудня легкий западный ветер, затем все замерло. Солнце и тишь, почти невозможно поверить в существование холода или бури, так спокойно и так скучно. День перешел в вечер, а вечер во все сгущающийся сумрак ночи. Время моей вахты. Ни малейшего дуновения ветра, но все паруса наготове, словно вымаливают его.

До сих пор условия для наблюдения солнца оказывались благоприятными, хотя за все путешествие я ни разу не видел во время ночной вахты Полярной звезды. С наступлением темноты небо неизменно затягивало туманом или облаками. И вместо того чтобы восторгаться великолепием звездного неба, я во время этих бесконечных часов дрожал от холода, не в состоянии размышлять о чем-либо и лишь непрерывно напрягал мозг в поисках средства, которое помогло бы убить время или как-то достичь спасительного неверия в реальность моих телесных страданий. Ух, и отчаянный же холод был там!

Мы скоро научились искусству носить на себе все свое имущество, надевая одежду слой за слоем в последовательности размеров, так что каждый из нас являлся на вахту, напялив все, что можно, укутанный одеялом и в непромокаемом плаще. Довольный и согретый, он усаживался в тесном кокпите, закуривал трубку и обращал свой ум к приятным и полезным размышлениям. Но как бы мы ни одевались, не проходило и часу, как сырой холод проникал до самых костей. Начиная с этого мгновения жизнь превращалась в пытку, которую непременно надо было вынести. На дневной вахте все было иначе — всегда происходило что-нибудь отвлекающее внимание. Даже в волнах у носа и у кормы судна можно было найти повторяющийся ритм и пенный рисунок, радовавшие глаз и придававшие какую-то особенность каждому мгновению в зримом калейдоскопе времени.

Мы вообще мало разговаривали друг с другом, а серьезных бесед у нас и вовсе не бывало, поэтому я отказываюсь повторять здесь утомительную болтовню моих товарищей по плаванию о яхтах и парусном спорте, так же как не менее решительно отверг бы передачу моих собственных рассуждений, скажем, о длине и качестве свиной щетины в кисти художника. Если кто-нибудь из нас и обладал знаниями и остроумием, то он хорошо скрывал это. Что же касается интимных признаний, которые могли бы оказаться серьезным препятствием для поддержания вынужденного товарищества, то их, кроме рассказов помощника о его пляжных подвигах на Ривьере, по счастью, не было.

Один раз мы поспорили.

— Когда я говорю север, — заявил помощник, — я имею в виду то место, куда указывает компас.

— А когда я говорю север, — возразил я, — то имею в виду север.

Через три четверти часа этот спор принял ужасающие формы.

«Как это похоже на жалкого сластолюбивого лентяя — путать местные магнитные залежи с Северным полюсом, заставляя землю вращаться вокруг маленькой и переменчивой точки притяжения! Только ветер обозначают по магнитным румбам. Эх ты, пустозвон несчастный, надутый болван!»

Все это было у меня на языке, когда шкипер, почуяв, что пахнет убийством, вмешался и положил конец спору, сказав:

— Оба правы! А теперь держите на N by E!

Я выполнил команду, и мы, держась круто к ветру, продолжали благополучно следовать своим курсом — N by E — в Готхоб.

XXXVII

53°51′45″ западной долготы

55°40′48″ северной широты

Время шло, и наши мысли наконец были избавлены от тревог по поводу лабрадорского льда. Когда утром 7 июля, пройдя сквозь поле разреженных айсбергов, мы снова вышли на чистую воду, то почувствовали уверенность, что опасность уже миновала.

Ветер теперь был северо-западный, умеренный, мы хорошо продвигались. Мои наблюдения показывали, что нас сносит дальше к востоку, чем это допускал курс, проложенный шкипером по счислению. Намеченные на карте карандашом два различных курса были лишь проявлением мудрой предосторожности на случай ошибки, которая могла оказаться в вычислениях штурмана, по вине неверных хронометров. Как бы то ни было, хотя ветер заходил все более, к северу, мы держались настолько круто к ветру, насколько это позволяло нам продвигаться.

Седьмого в 5.40 я сделал последние наблюдения для определения долготы. Согласно им мы находились на 53°33′15″ западной долготы.

В полдень следующего дня был хороший горизонт для вычислений по солнцу. Они показали 57°15′17″ северной широты.

А дальше мы плыли вслепую.

XXXVIII

8–9 июля. 4-й и 5-й день в океане

8 июля было холодно и ненастно. К ночи подул с северо-запада сильный ветер, по морю ходили опасные короткие высокие волны, все указывало на приближение бури. Чувствуя это, я, отправляясь на вахту, попросил зарифить грот. Но грот не зарифили.

По-прежнему шли под всеми парусами, сильно накренясь и подвергаясь беспорядочным толчкам волн. Бот то зарывался носом в воду, то высоко вздымал его к облакам, и тогда вода двумя потоками сливалась с бортов, а брызги били шрапнелью в тугие, как барабан, паруса, сухие под градом брызг, и ни одна капля воды даже не коснулась палубы. Никакой опасности, ни малейшей!

Однако легко было представить себе ужасную картину, как кто-то из нас, находясь ночью один на палубе, пока двое остальных спят внизу в закрытой каюте, станет закреплять отвязавшийся конец или подтягивать парус и невзначай поскользнется или потеряет равновесие. Тогда в этом дьявольском хоре волн и ветра никто не различит его слабого вскрика. Кто-то предложил, чтобы рулевой обвязывался веревкой. Однажды мы испробовали этот способ, а потом отказались. Рисковать было легче. Мы приладили на носу и на корме постоянные леера, и они оставались там во время всего плавания. Часто по контрасту с почти полной беззаботностью, с какой я обычно передвигался по узкой палубе, мне казалось, будто бы мы живем, балансируя между двумя бесконечными пространствами — под и над нами, огражденные от бездны поручнями из каната.

2 часа утра, на вахте стоит шкипер. Ветер зюйд-ост. Грот с двумя взятыми рифами. Но уже час спустя мы идем под стакселем — крепкий ветер и сильное волнение.

Рассвело. Ветер все еще сильный, но худшее уже позади. В 5.30 утра снова поставили зарифленный грот. Нас сносит ветром, и мы медленно продвигаемся. После полудня поставили кливер. Ветер, превратившись в легкий попутный, утих. Но море продолжало волноваться, Оно старалось сохранить разбег. Так полуугрозой, полунадеждой окончилось 9 июля — наш пятый день в открытом море.

XXXIX

Четверг, 10 июля

6-й день в океане

Теперь ветер дул с юга и был совсем слабым. Мы поставили спиннакер. Но на нас ополчилось море: толчея закончилась и образовавшийся водяной вал равномерно набегал с северо-востока. Затем начался шторм. Большой спиннакер раздувался на ветру, как нижняя юбка какой-нибудь старой девы. Он взлетал и бился, натягивая тонкий шкот. Треснул ус гика; но ничего, он все еще держался.

В десять утра мы его убрали. К полудню ветер значительно посвежел, но мы все еще плыли и притом под всеми основными парусами.

На вахте шкипер. Скорость ветра — 40 миль или больше. Мы на всех парусах делаем 5–6 узлов.

Затем волны приходят в бешенство, а ветер переходит в штормовой. Бот ныряет в самую глубь, но выныривает. Как красиво! И разорванная волна потоками окатывает палубу.

6-7 узлов. Все еще на плаву. Не слишком ли долго?

Внезапно наступает момент, когда нам остается срочно сделать только одно — лечь в дрейф. Привязавшись к цепям, помощник по пояс в зеленой воде — его то выбрасывает, то вновь окунает — закрепляет гик. Грот сопротивляется нам, как взбесившееся животное. Четыре тысячи фунтов ярости против тридцати наших пальцев! Но мы отвоевываем у грота дюйм за дюймом, и в конце концов нам удается закрепить его.

Каюта маленького бота, дрейфующего во время шторма в открытом море. Вся команда внизу. Полнейший хаос и неразбериха, мокро и холодно. Люк закрыт. Полумрак. Шкипер и помощник втиснулись в свои наклоненные койки, кок, скорчившись на полу, поперек каюты, читает вслух «Энн Веронику»[21].

XL

Продолжение «Энн Вероники»

Продолжение шторма

Топить углем печь на море во время шторма! Помилуй бог того, кто на это отважится. Не успел я разжечь ее, как — ффу-у! Из открытой дверцы повалил дым, из всех щелей ударило пламя, словно из паяльной лампы. Наконец печь задуло. И вот я, задыхаясь, стою на лесенке и сверху, сквозь палубу, на меня сочится вода.

Начинаю снова: руками выгребаю уголь и растопку, закладываю еще больше газет, настругав лучин из мягкого соснового поленца, добавляю их туда, кладу сверху отборнейшие сухие и легкие дрова, решив на этот раз обойтись без угля, выливаю четверть чашки керосина и разжигаю печь.

Уу-у! Как заревело! Затем внезапно все, что скопилось в печи — пламя, дым, сажа, — разом извергается в каюту, словно из пасти дракона. Дым, слезоточивый газ и огонь вместе обрушивались на человека, ввергая его, полузадушенного, в немое отчаяние.

Однако и в самом плохом есть хорошее. Учитывая факторы, благодаря которым мы стали людьми, понятно, что каждому рано или поздно приходится научиться прямо хватать быка за рога. Печка не хотела гореть. Что ж, мы были близки к тому, чтобы изобрести примус, если бы он не был уже изобретен. К счастью, у нас имелся примус.

Вскоре, когда он был закреплен на полу и над его горелкой приятно бурлил обед, кок, удерживая одной рукой кастрюлю, взял в другую книгу, и «Энн Вероника», как ни в чем не бывало, опять принялась надоедать ему.

XLI

Пятница, 11 июля

7-й день в океане

Лежим в дрейфе в течение всей ранней утренней вахты. Туман; море бурное; ветер приближается к умеренному. Шкипер убирает в каюте, сушит промокшую одежду у жаркого огня печи, в которой каким-то чудом появилась тяга. Время от времени он высовывает голову наружу и принюхивается к погоде. Нет, решительно шторм прошел.

С рассветом, поставив грот и стаксель, снова пускаемся в путь. Внизу топится печь, наверху — попутный ветер и дневной свет. Барахтаемся среди больших волн где-то в Девисовом проливе, окутанные туманом, но движемся своим курсом. Все хорошо.

Середина моей утренней вахты. Бот сильно качает и бросает из стороны в сторону, гафель злобно колотится, и вот — трах! Тяжелый ус раскололся. Нам удается лечь в дрейф и спустить грот без осложнений. Затем я четыре часа кряду бьюсь над тем, чтобы сделать новый, более крепкий, ус из запасного румпеля.

При этом судовой плотник получил большое удовлетворение, когда, заметив помощника, минуту пораскинул мозгами и затем, отложив в сторону инструменты, которые никто не потрудился наточить для него, сказал, вытесывая топором новый ус: «Помощник, наточить долото!» И тот повиновался.

Затем только из-за того, что бот немного качало, тот, кто в этот полдень исполнял обязанности кока, выбросил дюжину яиц в виде двух приправленных ругательствами омлетов а ля Ривьера в ящик с углем и лишь после этого приготовил третий уже для нас.

Пять часов пополудни, сильный ветер в борт, густой туман, тяжелые маслянистые перекаты волн. Внезапно, непонятно как и откуда, рядом с ботом с наветренной стороны возникает серый силуэт парового траулера и исчезает опять.

Земля? На каком расстоянии от нас?

XLII

Суббота, 12 июля

8-й день в океане

Ветер, который ночью дул нам навстречу, на рассвете перешел на северо-северо-западный, а затем отклонился к северу. По-прежнему густой туман. Сразу после полудня появился мелкий лед и вода приобрела цвет молочного нефрита, словно в море влились ледниковые потоки.

Вдруг откуда-то появились две маленькие птички и стали кружить над нами. Словно оброненные ими, проплыли водоросли, похожие на оливковые ветви. И вот земля! Так внезапно! Она в один миг выросла с подветренной стороны и впереди. Рифы и темные массивы островов призрачно вырисовывались в тумане. В тот момент нам казалось, что за туманным покровом для нас таится скорее неизбежность кораблекрушения, чем обетованная земля. Приближаемся. Берег, словно разозленный зверь, показывает свои клыки, вокруг них кипит белая пена бешенства. И прежде чем замерли отголоски нашего первого крика «земля!», мы повернули назад и обратились в бегство.

XLIII

Воскресенье, 13 июля

9-й день в океане

То были холодные часы, холодные дни и ночи. Мы сражались с берегом. Ледяная волна и густой сырой туман вокруг. Иногда промокшую палубу освещало яркое солнце. Холодные лучи света протягивались к нам с безоблачного неба; тогда туман, лежащий на воде, становился ослепительно белым и еще более непроницаемым для глаз.

Мы уже пять дней не делаем наблюдений солнца и полагаемся только на счисление. Это, вместе с учетом таких факторов, как встречные ветры и недавний шторм, давало возможность лишь предполагать, что мы находимся где-то к югу от Готхоба. Но где именно и не заплывем ли слишком далеко к северу до того, как рассеется туман, мы никак не могли выяснить.

Мореплавателю, впервые приближающемуся к Гренландии, рифы и острова, лежащие на подходе к ее юго-западному побережью, так же как очертания гор на берегу, кажутся столь однообразными и непрерывными, что попытка установить между ними разницу представляет нелегкую задачу. Рука всевышнего щедро, как из перечницы, усыпала эти места препятствиями, так что вы основательно подумаете, прежде чем рискнете искать здесь гавань в туманную погоду. Да и самый вид берега не внушал нам желания отдохнуть под его сенью: вокруг плоские рифы и возвышающиеся башни скалистых островов. Крутые склоны скал давали мало надежды на благополучную высадку, а их лишенные растительности вершины к тому же делали такую надежду мало привлекательной.

13-го поднялся ветер, заставивший нас взять вторые рифы. Это было больше, чем хотелось бы, учитывая, что желанный порт, возможно, лежал у нас на траверзе. Но мы толклись у берега, то приближаясь к нему, то отходя назад, все время зорко следя за своим береговым галсом. Зачастую, прежде чем открывался берег, приходилось миновать бесчисленное множество островов, которые, когда мы поворачивали назад, преграждали путь к морю.

К счастью, уже наступил полярный день. В эту ночь, когда бот лежал при полном штиле, я во время вахты закрепил гик в средней части бота, привязал румпель и, завернувшись в одеяло, сидел, спустив ноги в теплый люк, ведущий в каюту, и читал до самой полуночи.

XLIV

Понедельник, 14 июля

Последний день в океане

Ранним утром южный ветер окреп, и мы снова взяли курс на берег. Туман, еще более плотный, чем обычно, набросил на воду сумрачный покров, видимость сократилась до каких-нибудь 200 ярдов. Внезапно у самого борта обозначилась скалистая масса, и вслед за ней еще и еще, повсюду, и с левого и с правого борта. Мы, как сквозь строй, прошли среди рифов, выбираясь назад в море.

Эта история начинала действовать на нервы. Не успели мы отступить перед чересчур яркой реальностью берега, как уже снова пустились в обратный путь, пытаясь как-то покончить с утомительной невозможностью попасть куда бы то ни было. Благоразумие — скоропортящаяся добродетель.

Был час дня, когда задул сильный ветер. Убрав кливер и грот, двигались к берегу только под стакселем, впервые подогреваемые твердой решимостью, — которую, по-моему, разжег стыд, — добиться, наконец, выхода из этого положения. Судьба нам, видимо, благоприятствовала.

По мере продвижения мы, казалось, выходили из тумана в более чистую атмосферу. Наши органы чувств как-то уловили эту незначительную перемену еще до того, как она дошла до сознания. Сразу же в мрачное окружение, в котором мы пребывали, проникло почти восторженное ожидание и уверенность, что теперь-то наконец мы увидим прекрасную страну, ради которой забрались в эти широты.

И вот она появилась перед нами, но не сразу и не вплотную. Без пугающей внезапности, она постепенно возникала вдали — низкие острова и длинный пологий берег, серевший в серебристом тумане. Потом весь пейзаж разом прояснился, когда солнечные лучи прорезали туман и осветили участки земли, полосу белой пены вдоль берега. Туман отступил и висел теперь гигантской стальной тучей где-то позади гор. «Вот она, Гренландия, — думали мы, — такая дикая и прекрасная!»

Но в то же время и облака начали принимать грандиозные формы, словно стараясь умалить землю в наших глазах и отвлечь внимание к их собственным превращениям. Густой туман непрерывно уплотнялся, собираясь в горообразные массы. Иллюзия горных хребтов стала полной, если не считать фантастической вышины этих облачных вершин. Мы поверили в невероятное и сидели, ошеломленно созерцая голубой барьер гранитных гор, вздымающих свои увенчанные облаками снежные пики на четыре и более, тысяч футов над уровнем моря.

Там и сям между вершинами белели далекие покрытые снегом поля материкового льда. Глетчеры застывшими потоками извивались в глубоких долинах или свисали со склонов гор. Гранит и лед, а перед ними широкая прибрежная полоса с редкой растительностью, только принимающей зеленую окраску лета.

Но вместе с уверенностью, что мы стоим наконец у порога Гренландии, сейчас же возник вопрос: а где же именно?

XLV

Последний день в океане

Координаты найдены

Карты находятся в таком же отношении к зрительным географическим представлениям мореплавателя, как геометрия четырех измерений к проблемам повседневной жизни: они изображают в двух измерениях то, что глаз на море видит только в одном измерении.

Самые фантастические зазубрины и выступы берега, которые штурман должен учесть, определяя положение судна, представляются глазу прямой сплошной линией, отделяющей землю от водной равнины. Не удивительно поэтому, что, имея перед глазами панораму берега и карту, на которой там и сям многообещающе обозначены поселения и почти всюду отмечены бухты или якорные стоянки, мы были не менее растеряны, чем если бы карт вовсе не существовало.

Точно так же, как после нашего решения добраться до берега, он сразу открылся перед глазами, так и теперь, когда необходимо было узнать, где мы находимся, выглянуло солнце. В тот же миг тяжелый туман, лежавший над морем, поднялся, и впервые за много дней перед нами открылся чистый горизонт.

Я кидаюсь за секстаном. Опершись на фалы из-за сильной боковой качки, ловлю солнце и наклоняю зеркало, пока отражение не касается западного края океана.

Помощник стоит с хронометром. Я окликаю его:

— Приготовиться!

Проходят секунды. Багровое солнце все ближе и ближе клонится к изумрудной поверхности океана.

— Давай! — кричу я.

Помощник записывает на листке: 3 часа, 47 минут, 23,9 секунды.

И не успел я еще спуститься с палубы, как снова потемнело.

Нас больше интересует широта, а наблюдения и цифры получены лишь для долготы. Я старательно вычисляю и получаю 51°35′11″ западной долготы. С этим результатом направляюсь к карте. Предположив, что мы находимся в 3 милях от берега, я прочерчиваю линию нашего курса. Ее пересечение с линией долготы дает наше обсервованное место. До Готхоба менее 50 миль!

XLVI

Первый… и последний порт

Эта весть казалась, пожалуй, слишком хорошей, чтобы быть абсолютно верной. Несомненно, в быстроте, с какой остальные отступились, предоставив с этой минуты мне одному отвечать за правильность нашего курса, чувствовался насмешливый вызов: хоть умри, а сделай. Ошибись я в определении нашего местонахождения — и мне угрожало прозвище «Готхобского Кента», которое следовало бы за мной как символ вечного позора до конца жизни.

Наше повествование уже так близко подошло к развязке, что каждое событие и чуть не каждая мысль приобретают особое значение, поскольку все они так или иначе способствовали тому, что мы в конце концов оказались там, где этого требовало развитие драмы. Отнесемся поэтому к деталям с тем интересом, который мог бы проявить Верховный адмиралтейский суд Южной Гренландии, чего он милостиво не сделал во время состоявшегося впоследствии разбирательства. Мы же приступим к перечислению мельчайших происшествий с серьезностью, которую полностью могут оценить лишь те, кому известны волнующие последствия этих событий.

Мы шли уже не менее двух часов курсом на Готхоб, когда появился первый признак приближения к населенным местам: впереди на возвышенности маленького острова стоял сигнальный знак в виде креста.

Согласно карте теперь перед нами открывались два возможных курса: идти до Готхоба открытым морем или же вдоль берега, по проливу между цепочкой островов и материком. Курс, проложенный в открытом море, был длиннее, к тому же предвиделась ненастная погода, тем не менее мой выбор пал именно на него. А поскольку я как раз стоял у руля, то и повернул в море.

Шкипер с помощником изучали карту.

— Если мы, по вашим словам, приближаемся к Готхобу, — произнес шкипер, — то не можем ли мы проплыть этим проливом?

— Можем-то можем, но…

— Ну тогда так и сделаем, — заключил он, и мы повернули в сторону материка.

Оставив слева группу островов с сигнальными знаками, вошли в защищенные воды. Ветер здесь был слабее. Поверхность пролива, если не считать легкой ряби, поднятой ветром, была такая же гладкая, как у какого-нибудь пруда с пресной водой. Как приятно плыть так ровно, так спокойно и снова слушать плеск воды о борта бота! И снова видеть землю так близко! Ощущать дружелюбное соседство этого величественного дикого края, его безмерный и надежный покой. Еще несколько часов — и мы войдем в Готхоб, бросим якорь! Люди толпами высыпят на берег встречать нас. Все будут говорить, какие мы молодцы! Будут осматривать наш бот и дивиться, какой он маленький, прочный, какой чистый да красивый! Ах, какие вы храбрецы! И даже мужчины, эти отважные датчане, будут восхищаться и завидовать, а девушки — милые, нежные, голубоглазые датские девушки — просто влюбятся в нас!

«Надо прибраться», — думаю я.

— Прибавим-ка скорость, — говорит шкипер и достает спиннакер.

— Стойте, ради бога! — кричу я протестующе, — нельзя этого делать.

Берег мрачно выставил нам навстречу скалистые выступы. Узкие ущелья с обрывистыми стенами, как растопыренные пальцы гигантской руки, указывают на ледяные поля в центре материка, на это гнездовье арктических бурь. Аляска, мыс Горн — вот что сродни здешним местам. Там я испытал силу этих грозных «валли» — внезапных шквалов, которые со зверской яростью кидаются вниз с вершин гор и исхлестывают все море в пенистые клочья. Они так молниеносны и ужасны!

Мы поставили спиннакер. Ветер, словно смеясь над моими страхами, упал до легкого.

— Держитесь курса, пока не поравняемся с тем островом, похожим на улей, а потом круто берите влево, — сказал я и отправился вниз готовить ужин, наводить порядок.

Ужин в этот вечер был роскошный: кукурузные лепешки, рубленая солонина и оладьи. Затем, не без мысли о придирчивом взгляде датских хозяек, я принялся чистить и скрести наше кухонное хозяйство, которое весьма нуждалось в этом после долгих дней и ночей на море. Так прошли часы.

Тем временем ветер переменился и дул отчасти навстречу. Результатом была перемена курса и отход от той простой, но, как я теперь знаю, верной инструкции, которая была моим последним словом. Меня вызвали на палубу, но я мог только взирать на незнакомые очертания берега и вместе с остальными недоумевать, куда это мы попали.

Хотя наш курс оказался теперь не слишком ясным, это было не так важно, потому что ветер спал. Уже вечерело, небо было так густо затянуто тучами, что нас окружали глубокие сумерки. Начал моросить дождь. Шкипер направил бот к лежавшему впереди маленькому фиорду. Пользуясь слабым ветром, которого едва хватало, чтобы медленно толкать нас вперед, в таком глубоком молчании, что слышался ропот дождя, мы обогнули мыс, остерегаясь приближаться к нему чересчур близко, и вошли в фиорд. Едва мы оказались в покое и безопасности между стенами гор, нас охватило благоговение перед величием и тишиной этих мест. Все трое почувствовали одно простейшее, но редкое желание; жить здесь, просто жить бесконечно долгое время.

Мы никак не могли решиться бросить якорь, и я так и не знаю точно, где именно мы его бросили. Песчаное дно фиорда быстро мелело. В одном месте бот даже слегка зацепил дно, но нам удалось натолкнуться на достаточно глубокое место близ южного берега. Снизу из каюты я услыхал всплеск брошенного якоря и воспринял этот звук как сигнал к ужину.

Какое тепло, чистоту и уют они застали в каюте! Все было принаряжено для захода в гавань. Гавань — какое слово! А сегодня можно спать.

— И утром тоже встанем, когда захотим, — добавил шкипер.

Но еще целый час после того, как остальные улеглись, я сидел в своей маленькой нарядной каморке на баке и писал именно эти страницы моего дневника, которому суждено было потом превратиться в книгу; писал в благодатной ночной тишине, под звук дождя, мягко падавшего на палубу.

О том, как много значило для меня наконец попасть туда, в этот гренландский порт, можно судить по последней строке моих записей: «Завтра, — говорилось там, — я буду писать этюд».

XLVII

63°56′40″ северной широты

51°19′00″ западной долготы

Меня разбудила качка. Где я нахожусь? Припоминаю. Дневной свет слабо проникал сквозь отверстия в баке, которые заслоняла шлюпка. Часы показывали 10.30 утра. Вот это поспал! Качало отчаянно; размашистый удар — крен на правый борт. С палубы доносились шаги, голоса, звук разматываемого каната. Ну, ничего, мы на якоре; к тому же никто не зовет. Я уперся коленями в борт койки — лежать иначе было невозможно.

Внезапно бот накренился так сильно, что я чуть не вылетел на пол. Встал, поспешно оделся и открыл дверь в каюту. Она была освещена ярким дневным светом. Шкипер еще не вставал.

— Бот сносит при двух якорях! — крикнул помощник с палубы.

— Потрави концы, — отозвался шкипер.

Я добрался до трапа. В этот момент накатила волна, накренила нас и держала в таком положении в то время, как зеленая вода потоком врывалась внутрь, словно хотела заполнить весь корабль.

— Черт! — завопил я. — Я так хорошо все убрал!

На палубе бушевал ураган; никогда еще не видывал подобного ветра. Море плашмя лежало под его ударами, все гребни волн были срезаны начисто и превращены в пыль. Ледяные брызги волн и жгучие струи дождя неслись на нас со всех сторон.

Пробрался к помощнику. «Нам понадобится третий якорь», — решил я и направился на корму.

В это время вылез и шкипер.

— Ладно, — сказал он, — доставайте третий.

И я спустился вниз в последний раз.

Запасной якорь лежал под мешками с углем и провизией в кормовой части трюма. Добраться до него было непросто. Убрав трап, ведущий из каюты наверх, я принялся за работу на четвереньках, скорчившись в узком проходе. Это было нелегко. Перетаскивая стофунтовые мешки в каюту, стараясь при этом ничего не повредить, я то и дело поглядывал вверх и видел в отверстие над головой серое небо. Но вот появились очертания нависшей горы. С этой минуты она постепенно стала занимать все больше места, а небо все меньше. В конце концов уже начало казаться, что гора сама надвинулась на бот и висит теперь прямо над ним.

Перед тем я осторожно положил на столик с картами зажженную папиросу и, работая, все время помнил о ней, беспокоясь, как бы не припалить стол. Время от времени я чуть-чуть отодвигал ее на другое место. Мы же так заботились о нашем боте, так боялись чем-нибудь повредить его.

Я носил вещи, продукты, перетаскивал мешки с углем и в конце концов добрался до якоря. Якорь был большой и весьма увесистый. Выволок его в каюту.

— Эй, — окликнул я помощника, — спускайтесь, помогите мне вытащить этого дьявола на палубу.

Подняв голову, я увидел желтый комбинезон помощника, выделявшийся ярким пятном на фоне темного склона горы.

— Какой от него теперь толк, — сказал помощник, но все же спустился.

Тяжеловато пришлось с этим якорем, и похоже было, что сил у нас мало.

— Я слабею от волнения, — сказал помощник.

«Я тоже», — подумал я, но промолчал.

Наконец мы подняли эту громоздкую штуку и втолкнули ее в кокпит. Когда я начал подниматься следом, огромная волна приподняла бот и положила на борт. Я повис, наполовину высунувшись из каюты. Мой взгляд уперся в приближавшуюся каменную стену, которая была так близко от кормы, что, казалось, сейчас нас раздавит. Волна высоко вздыбилась перед скалой и распалась, превратившись в пену, которая кипела вокруг нас. Мягко покачивая бот, волна опустилась, и темный берег спокойно отошел назад.

Пришла новая волна и опять швырнула нас к самой скале.

«Ну, сейчас разобьет», — подумал я и как можно крепче вцепился в свою опору, весь напрягшись в ожидании приближавшегося страшного момента.

Но на этот раз удара не было. Когда, казалось, мы уже отодвигались назад, ахтерштевень мягко коснулся скалистого выступа. Прикосновение было настолько легким, что не раздалось ни звука, просто бот чуть-чуть задрожал. Однако эта дрожь пробежала по чугунному фальшкилю и его дубовой основе, по шпангоутам и обшивке, по всем болтам и гвоздям, по всем фибрам бота и по нам самим. Может быть, до того мы еще не понимали, что пришел конец, теперь же знали, словно господь шепнул нам об этом.

Итак, нас отнесло назад в третий раз.

Затем, будто для того чтобы покончить наконец с этой игрой, все фурии моря и ветра были выпущены на свободу. Нас подняло высоко над скалой и затем швырнуло вниз. Надо сказать, что этот первый удар был еще не так силен, как другие, последовавшие за ним в ближайшие полчаса перед тем, как бот затонул.

XLVIII

15 июля, от 10.30 до 11.00 утра

Эти полчаса! Бот лежал, пойманный гигантским уступом скалы, килем на уступе, правым бортом упираясь в склон. В таком положении его удерживали волны и ветер. Удерживали, чтобы то и дело поднимать и швырять с размаху назад. Каждая волна легко подхватывала бот и несла его вверх, а затем с грохотом роняла его тринадцатитонную, подбитую чугуном массу на гранит. Поднимала и швыряла, поднимала и швыряла! Тут обнаружилось все совершенство нашего судна; однако, раз ударившись, оно продолжало жить лишь для того, чтобы вновь и вновь принимать удары.

Гигантский кузнечный молот, бьющий по граниту горы, молот, пустой изнутри, и в центре этой пустоты — человек. Представьте себя на его месте. Я оставался внизу и знаю, что это такое.

Представьте себе, что я — Адам, брошенный с размаху в гущу разбушевавшихся дьявольских сил. Адам, мир которого состоит из ветра, бури, снега, дождя, града, молний и грома, землетрясений и потопов, голода и холода и подавляющего присутствия чего-то огромного, неведомого. Адам, который пускает в ход весь свой крошечный разум, чтобы сохранить самостоятельность перед лицом этого избытка неизмеримости. В то же время он спокойно — ведь жизнь продолжается — выполняет свои неотложные дела в их нормальной последовательности, одно за другим, мало о чем думая и еще меньше рассуждая. Вообразите себе этого Адама и Мужчину — меня — в центре Вселенной в миниатюре; Вселенная представлена каютой бота «Дирекшн», лежащего на скалах Гренландии.

Мы живем не столько благодаря нашему воображению, сколько несмотря на него.

XLIX

Пища и огонь

Тело и душа

Спички: они в шкафу у меня на баке. Достаю их оттуда в большом количестве. Следующая мысль: надо сохранить их сухими — большая жестяная банка на полке. Она с чечевицей! Высыпаю чечевицу на пол. Нет, не всю, столько места спичкам не потребуется. Укладываю внутрь спички, закрываю крышку. Все в порядке. Теперь нужно во что-то положить банку. Вон маленький чемоданчик Сэма — самая подходящая вещь. Открываю: нарядные галстуки и белые воротнички. Долой их оттуда!

Кладу внутрь банку со спичками, заполняю остальное место продуктами и закрываю чемодан. Так, это сделано.

Керосин: пятигаллонный бидон до берега не дотащить. Есть одногаллонный, но он завален мешками,

По мешкам с углем лезу в кормовую часть трюма. Господи, что здесь творится! Перерываю мешки и ящики и наконец нахожу его. Хорошо!

Спирт для разжигания примуса в маленькой бутылочке. Нахожу и ее.

А где же сам примус? Валяется разбитый на полу. Еще один лежит в моем походном мешке вместе с плащ-палаткой, набором судков и т. д. Он на баке под койкой у правого борта, под грудой запасных канатов, одежды, принадлежностей художника. Выгребаю все на пол. Ага! Вот он, мешок!

Мука, рис, масло, бобы, суп-концентрат, кофе, бекон, шоколад, сигареты — все это идет в мешок. Готово.

Мои красавцы-хронометры! Я достаю их из футляров и осторожно заворачиваю в какую-то одежду, в несколько слоев. Кладу на дно рюкзака пару одеял, на них часы, секстан, мою серебряную флейту и киноаппарат, а поверх этого еще одеяла.

Затем я передаю это и всё остальное попавшееся под руку — одеяла, одежду — помощнику на палубу.

«Ну, довольно», — думаю я с гордостью.

— Выходите же оттуда, — в четвертый раз кричит помощник, вглядываясь в беспорядок, царящий в трюме.

Беспорядок! Это «ничья земля», груда обломков: двери, ящики, полки, обшивка, печные конфорки, кастрюли, сковороды, посуда, пружины, матрацы, инструменты, бобы, масло и книги — все это, растерзанное, разбитое, расплющенное, расколотое десятки раз, при каждом толчке, сотрясающем бот, взлетавшее на воздух и снова брошенное на пол.

Над моим письменным столом висел прибитый к шпангоуту портрет любимой. Я не забыл о нем. Я возьму этот портрет, решил я, спрячу его прямо на груди, под рубашкой, и он будет последней вещью, которая покинет судно вместе со мной. А вернувшись домой, я скажу: «Погляди-ка, родная, что я привез», — и покажу ей портрет. Затем скромно, но не настолько, чтобы совершенно скрыть свою доблесть, я расскажу ей, как в этот час смятения и страха подумал о ней. Ну и молодцом же я буду выглядеть!

И вот я снова, кое-как карабкаясь и цепляясь, пробираюсь назад на бак, нахожу там ее портрет, безмятежно взирающий на побоище, снимаю его и кладу себе за пазуху. Туда же отправляю конверт с деньгами, паспортом и разрешением на высадку в Гренландии и затем по воде, где ползком, где боком, карабкаясь и протискиваясь с отчаянным упорством, прокладываю себе путь назад и вылезаю на палубу.

L

Корабль затонул

Экипаж спасся

Помощник, работая, как десять грузчиков, переправлял вещи на берег. Путь был недалек: вместе с поднимающейся волной надо было прыгнуть с палубы на скалы и выбраться оттуда прежде, чем вода затопит скалу. Кинув вперед мешок, он следовал за ним, хватал его и оттаскивал в безопасное место на более высоком уступе.

Мешок с хронометрами скатился в воду. Но мы вытащили его в целости и сохранности. Зато кое-какие другие вещи, смытые волной со скалы, пропали. Море вокруг было усеяно нашим имуществом.

Раскачивающийся грота-гик еще усугублял беспорядок на палубе. Мачту пока спасал очень крепкий стоячий такелаж.

На берегу шкипер выбивался из сил, стараясь закрепить конец от топа мачты за большой валун. Покончив с делами на борту, я прыгнул на скалу и поспешил ему на помощь. Раскачивающийся топ мачты вырывал конец из рук всякий раз, как нам почти удавалось закрепить его. Но в тот момент, когда мачта низко наклонилась в нашу сторону, мы успели дважды обернуть трос вокруг скалы. Упершись всем телом, мы держали конец. Трехдюймовый трос лопнул, как веревочка!

Конец «Дирекшн» был близок. Быстро развязав мешок, я достал киноаппарат. Прислушаемся! Даже сквозь шум волн, ветра и дождя я на короткий миг услышал его негромкое стрекотание, похожее на стук сердца. И все случившееся там, у берегов Гренландии, в Караяк-фиорде в одиннадцать утра 15 июля 1929 года, под этот звук обрело немое бессмертие.