Курс N by E

I

Караяк-фиорд

15 июля 1929

Западная Гренландия, гористая и дикая. Бушует шторм; холодный дождь низвергается водопадом из низких туч. Крепкий ветер превращает в пары потоки, льющиеся со склона горы, и весь видимый мир, земля и море, дымится, как от внутреннего огня.

По неровной, покрытой травяным ковром береговой полосе между морем и горой движутся три человеческие фигуры, единственные живые существа в этой горной пустыне. Они бредут согнувшись, преодолевая встречный ветер.

Взбираются на пригорок и с его гребня смотрят вниз на замкнутую котловину. В ней лежит озеро, круглое, как луна. Берег озера, усыпанный камнями, выделяется чистой светлой полосой рядом с темно-зеленой водой. Люди спускаются к воде и, остановившись на берегу, смотрят на ту сторону, на замыкающую озеро горную стену. Темная скала поднимается отвесно к небу. С высокого края скалы льется водопад. И крепкий ветер, подхватывая низвергающуюся воду на середине пути, рассеивает ее в воздухе, как дым.

Три человека стоят и смотрят: на горы, на дымящийся водопад, на темно-зеленое озеро, поверхность которого серебрится от порывов ветра, на цветы, окаймляющие каменистый берег и разбросанные, как звезды, по склонам. Наконец один из них говорит:

— Правильно, что мы должны расплачиваться за красоту. Стоило совершить путешествие в тысячу миль и пережить все, что мы пережили, чтобы оказаться сейчас здесь, в этом месте. Может быть, мы только для того и жили, чтобы быть сейчас здесь.

II

15 июля. Днем

Предварительно обследовав ближайшие окрестности пустынного берега, мы возвратились к месту крушения и выбрали местечко для устройства временного убежища. Нависшая над берегом скала составила одну сторону палатки, которую мы соорудили из спиннакера. Несмотря на сильно мешавший ветер, мы все-таки ухитрились закрепить парусину на верху скалы, оттянули ее книзу и придавили края камнями. «Пол» был неровен и загроможден валунами. Удобно устроиться невозможно. Но зато мы оказались хорошо защищенными от ветра и дождя. У нас было достаточно места, чтобы сложить свой маленький запас земных благ. Этот драгоценный запас мы начали перетаскивать в убежище. Нам повезло: ветер, продолжавший бушевать, теперь подпирал наши усталые спины, помогая носить намокший груз.

Однако вскоре я занялся приготовлением обеда, так как за весь день мы еще ни разу не ели. Немного погодя мы валялись в оранжевом полусвете в нашем жилище, сооруженном из скалы и парусины, прихлебывали горячий суп из обжигавших губы металлических кружек, грызли шоколад и мокрые сухари. И мне кажется, у каждого из нас подсознательно зашевелились воспоминания детства, воспоминания о домике, устроенном из шалей, наброшенных на стулья, о таинственном освещении под ними, о далекой радости тех дней, когда мы, дети, бедные и свободные, играли в разбойников или потерпевших кораблекрушение. И вот теперь мы оказались здесь, бедные, по-настоящему потерпевшие кораблекрушение. Теплый золотистый свет, проникавший сквозь мокрую парусину, освещал нас и наше имущество, разбросанное кругом, как разбойничья добыча. И если люди бывают когда-нибудь счастливы в сей, так называемой земной юдоли, то мы в тот час испытали это чувство.

III

Кораблекрушение

Отлив

Как-то, не очень давно, я серьезно намеревался предложить распорядителям «великого» фонда Гуггенхейма[22] отправить меня наудачу, без маршрута, в путешествие по всему свету, чтобы искать среди богатых и бедных, мудрых и глупых, хороших и дурных, белых, и красных, и коричневых, и черных, и желтых то, что делает людей счастливыми. Впрочем, кажется, прочитав о финансировании работ одного ученого, занимающегося изучением так называемой кладбищенской поэзии Англии, я понял, что каждый человек должен искать истоки счастья самостоятельно.

Немного спустя после того сладостного часа в Гренландии, о котором я рассказал, мы прервали свой отдых и снова отправились к потерпевшему крушение боту. Прошло уже несколько часов, прилив кончился. Крепкий ветер продолжал бушевать, волнение на море было еще сильное. Нам стало ясно: судно останется на уступе скалы и во время отлива даже частично будет выступать из воды.

По-видимому, бот был полностью опустошен. Море унесло все, что находилось в боте и могло плавать. Люк на баке был открыт, и волны вырывались из него, как гейзер, всякий раз вынося наверх какое-нибудь курьезное добавление к живописному ассортименту вещей, усеивавших скалы и воду. Книги, бумага, холсты, ботинки, носки, яйца, картошка — мы выуживали все, что могли!

— Поймал книгу, — крикнул помощник, действуя длинным шестом как удилищем, и, подбросив свою добычу вверх на скалы, подобрал ее.

— «Торжество смерти», — прочитал он вслух.

Из моего длинного дневника плавания мы нашли только одну страницу, последнюю. «Завтра я буду писать этюд», — прочел я. Но теперь это неосуществимо: все необходимые для этого принадлежности наверняка пропали, и я подумал, как мало значит сейчас все это — картины, дневники, книги и тому подобные предметы.

Одно стало ясно: нам удастся подобрать немалую часть того, что оставалось на борту. Потому ли, что мысль об этом предстоящем богатстве делала нас в тот момент относительно беднее, или потому, что щедрое приращение наших запасов лишало все сделанное для их спасения героического оттенка, но что-то разрушило мое недавнее ощущение полного счастья. И вместо того чтобы мечтать прожить здесь несколько недель или все лето, я стал думать только о том, как выбраться отсюда.

IV

Караяк-фиорд

Полночь, 15–16 июля

Приближалась полночь. Среди валунов, лежавших кучей у подножия скалы, рядом с которой мы разбили лагерь, горел большой костер. Красноватый свет от него, падая на близлежащие предметы, сгущал мрак окружающей пустынной местности и скрывал от нас зрелище бури. Вокруг пылающего огня висели и сушились одеяла и одежда. Они отгораживали нас стеной от ночи и задерживали порывы ветра, проникавшие к нам из-за скалы; в то время как с одной стороны от одеял шел пар: так было жарко; снаружи они покрылись брызгами дождя, которые нес ветер. У огня было тепло. И хотя остальные все еще возились около затонувшего бота, я сидел здесь, прижавшись к скале, пользуясь привилегией и посушиться, и отдохнуть.

Мысли, которым предавался я в продолжение длившегося менее часа полусна, были такого приятного свойства, что их настоятельно требовалось скрыть от моих товарищей. В конце концов кораблекрушение — случай, который подобно смерти накладывает на нас, как на джентльменов и героев, обязанность сохранять выражение стойко переносимого страдания, трагедии, облагораживаемой храбростью. Мы не должны плакать, но наша улыбка, если мы склонны улыбаться, должна быть смягчена изящным выражением усилия, чтобы не оставалось никакого сомнения в том, что под ней скрывается душевное страдание. Я испытывал тайный стыд оттого, что радовался.

Я немного радовался даже тогда, когда судно билось о камни, какой-то дьявольский голос — мой собственный — шепнул мне «ты рад». И хотя пристойности ради я подавил этот голос, но это была правда. Мысль эта была грехом и правдой; под их двойным влиянием она продолжала жить во мне, развиваться, расти. И в то время как я сидел у огня, она расцвела; я осмелился взглянуть ей в глаза и назвать ее своей.

Когда немного спустя остальные вернулись с места крушения и принесли с собой жалкие спасенные вещи, я сказал: «Как чудесно», но подумал, как безвкусно судьба лишила нас прекрасного совершенства нашей катастрофы.

Сейчас час ночи, наступило время моего освобождения от разочарования из-за такого унылого снижения драматизма нашей трагедии. Уже, несмотря на бурю, из-за гор выползает серый рассвет, и опять открывается голая пустынная местность, уходящая вдаль изрезанная линия берега, вдоль которого я собираюсь с надеждой брести.

Мой рюкзак готов. Его содержимое: провизия на неделю, палатка, запасная пара носков, свитер, примус, кастрюля и кружка, два одеяла, большой и тяжелый судовой компас. Поклажа тяжела, не меньше пятидесяти фунтов, потому что вещи мокрые. Я взваливаю мешок на спину и надеваю лямку на лоб. Готово.

Молитва — вещь полезная и необходимая для нас лишь как ритуал. Это — самоизмерение человека во славу божию. Мой обряд связан с хронометрами. У меня были прекрасные хронометры, предоставленные мне во временное пользование их знаменитыми изготовителями. Эти хронометры побывали в разных путешествиях и служили великим мореплавателям. Хронометр — это прибор для измерения божества во времени, ради удовлетворения мелких нужд и ради удовольствия человека.

— Не забывайте, — сказал я помощнику, — заводить хронометры в полдень.

Тем, кто придает значение молитве, я могу объявить во всеуслышание, что часы эти остановились только через два месяца после нашего прибытия в Данию.

V

16 июля. 1 ч. ночи

Путешествие по суше

Я тронулся в путь бодрым шагом, легко прыгая по кочкам болотистой почвы. Так, прыгая и напевая, я в одно мгновение добрался до склона. Обернулся, чтобы в последний раз взглянуть назад. Как далеко я ушел! Вдали виднелся огонь, маленькая звездочка в слабом свете раннего утра, а на скале стояли две крохотные фигурки и махали руками, прощаясь со мной. «До свидания!» Спускаюсь вниз в ущелье, к берегу реки. Речка быстра и глубока. Я не решаюсь переправиться через нее в этом месте, а иду вверх по течению.

Вскоре подхожу к круглому озеру, которое мы видели накануне: речка вытекает из него. Здесь она шире, но мельче. Пробую перейти ее вброд, но вода доходит до верха голенища. Резиновые сапоги — моя единственная обувь, и я не хочу набирать в них воду в самом начале путешествия. Возвращаюсь на берег, разуваюсь и раздеваюсь. И сюда, в защищенное от ветра место, попадают капли дождя. Масса комаров. Чтобы не рисковать в быстром течении реки всем зараз, я сначала перетаскиваю вещевой мешок. Холодная, ледяная вода доходит мне до пояса, к счастью, не выше. Вернувшись и забрав намокшую одежду, я натягиваю ее на мокрое тело, опять взваливаю на спину мешок и отправляюсь дальше. Но уже не пою.

Я должен придерживаться берега и потому возвращаюсь к нему. Местность теперь более возвышенная, холмистая, неровная, заболоченная. Идти по ней трудно. А формы ее так огромны и просты, что обманывают глаз: то, что представляется совсем небольшим раст стоянием, оказывается длинным путем. Внезапно я чувствую себя очень маленьким существом, медленно-медленно ползущим по обширному пространству.

Величественный ландшафт производит глубокое впечатление. Я смотрю вниз на темный продуваемый ветром фиорд, на дальние горы, громады которых вырисовываются сквозь серую пелену дождя; смотрю вверх на ближние горы, возвышающиеся надо мной; кое-где на них видны снег и лед, и кажется, что здесь еще зима. Но под ногами у меня высокая зеленая трава, смятая ветром и дождем, повсюду яркие цветы. Приходит в голову мысль срывать цветы на ходу, чтобы собрать букет для моей милой. Странное занятие. И я начинаю рвать цветы.

С этого момента собирание полевых цветов превращается в навязчивую идею, становится более, реальной, ощутимой целью пребывания здесь и, странно сказать, более важным делом, чем цель моего путешествия. В течение долгих утомительных часов я бреду вперед, часто уклоняясь в сторону, чтобы сорвать какой-нибудь новый яркий экземпляр и присоединить его к растущему в моей руке пучку. Сколько людей проходят так по жизни, сжимая в руках букеты полевых цветов!

VI

Полуостров Нарсак

Западная Гренландия

Я старался держаться берега, но его крутизна постоянно заставляла меня отходить дальше в глубь острова. Наконец я оказался на голом каменном уступе довольно высокого холма, на который с трудом взобрался. Внизу подо мной далеко простиралась низина, заливаемая морем. Новый крюк! Изрезанное, неровное, холмистое и гористое побережье впереди не обещало легкой дороги. На минуту я пал духом. Усталый, присел под прикрытием валуна, чтобы отдохнуть, съесть кусок шоколада и сориентироваться по карте.

Если считать, что мы потерпели кораблекрушение в Караяк-фиорде, то сейчас должны находиться от Готхоба менее чем в тридцати милях морем. Но по суше его не достичь. В том месте полуострова, где мы находились, на карте был обозначен поселок. О характере поселка, зимний ли он или существует круглый год, карта ничего не сообщала. А мы слишком много начитались о старинных кочевых обычаях гренландцев и слишком мало знали об их современных нравах, чтобы быть уверенными в том, что найдем людей в месте, которое на карте называлось Нарсак.

Существует или нет этот Нарсак, можно было, по моим расчетам, узнать очень скоро, так как, если верить карте, он находился всего лишь в восьми милях от нашего лагеря. И вот для того, чтобы это выяснить, чтобы твердо знать, где мы находимся, и найти какой-нибудь выход из затруднительного положения, я и стою на вершине холма под проливным дождем со своей палаткой и недельным запасом провизии на спине. Хотя я немного отдохнул за эти несколько минут и подкрепился, но все-таки совсем не испытываю бодрости при виде расстилающегося передо мной в высшей степени унылого пейзажа.

VII

Морской берег

Болота и горы

Унылый край! К чему рассказывать, как я его узнал, проникся его духом, преодолевая шаг за шагом зигзаги утомительного, тянущегося на много миль пути. Вниз по склонам холмов, крутым и скользким, или усыпанным обломками сланца и валунами, или пересеченным ущельями и отвесными спусками; вниз, вниз до заливаемых морем низин, по которым я брел, оступаясь в воде, с тяжелым грузом, в тяжелой обуви. Я искал на берегах глубоких, раздувшихся от дождя потоков место, где можно было бы перейти вброд или рискнуть прыгать с грузом по скользким камням с одного на другой. Я снова взбирался на склоны холмов, обходя какое-нибудь болото или озерко, проходил мили, чтобы продвинуться вперед на несколько сот футов. К чему рассказывать обо всем этом? Разве только для того, чтобы передать читателю какое-то ощущение бесконечного числа часов, пройденных миль и предельной усталости, охватившей меня.

Дорога гориста, я отклонился вглубь и иду не в нужном мне направлении. Снова вниз, к морю, может быть, удастся пройти по привлекающей меня равнине. Отлично! Твердая и гладкая поверхность. С новыми силами шагаю вперед.

Внезапно равнина обрывается отвесным уступом к вдающемуся в сушу морскому заливу. Следуя вдоль берега залива в глубь его, дохожу до места, где потоки водопада низвергаются в каньон. Иду вверх по течению. Наконец добираюсь до места, где, кажется, можно перейти. Сбрасываю свою поклажу и тщательно исследую всякую точку, куда можно ступить, рассчитываю каждый шаг, просматриваю все места, где придется прыгать. Переход возможен. Но если я поскользнусь и упаду, все будет кончено навсегда! Я задумываюсь над этим. Затем усталый, с чувством стыда, снова поднимаю мешок, взваливаю его на себя и, тяжело ступая, продолжаю идти вглубь, удаляясь от берега.

Но если бы я знал, куда это меня в конце концов заведет, то, может быть, рискнул бы прыгнуть.

VIII

16 июля

В глубь полуострова Нарсак

Прошло несколько часов. По моему расчету, уже вечер. Я стою на высоком плато, окруженном вершинами невысоких гор. Здесь, наверху, холодно и мрачно. На северных склонах лежит снег, растительности мало, кругом только голые камни. Дождь льет не переставая, по всему лицу земли бегут потоки воды. Как я сюда попал? Зачем?

Продолжая идти вдоль низкого болотистого берега, я, наконец, вышел к широкому озеру, простиравшемуся в ту сторону, откуда я пришел. Иду дальше вдоль берега озера. Затем там, где, казалось, оно кончается, на пути встретилось маленькое ущелье, из которого вытекала вода другого, расположенного выше, озера. Наконец, обойдя все препятствия, я снова достиг берега первого озера. Идти здесь было хорошо. «Скоро я его обогну!» — радовался я.

Но в одном месте выступал отрог горы, стеной подымавшейся прямо из глубин воды. «Нет, — подумал я, — у меня нет сил вернуться назад, снова пройти столько миль». И вместо того чтобы начать длительное, безопасное, постепенное восхождение, полез на этот отрог.

Может быть, ничто из того, что мне придется делать за всю мою жизнь, нельзя будет даже сравнить с тем тяжелым трудом, который я приложил к тому, чтобы взобраться на эту небольшую гору. Как я устал! Трудно было из-за вещевого мешка. Я не мог нести его на спине: под его тяжестью я неминуемо должен был опрокинуться. Пришлось волочить его. Отыскав точку опоры, я затем подтягивал мешок. На мгновение опирал его на какой-нибудь маленький выступ скалы, нащупывая в это время новую точку, чтобы поставить ногу. Иногда клал его на уступ выше себя и взбирался к нему. Один раз я забросил мешок вверх дальше, чем мог достать рукой, и обнаружил, что не в силах туда взобраться. Я отправился в обход, подошел к мешку сверху, протянул руки вниз и с большим трудом дотянулся до него… «А что если он вырвется у меня из рук и скатится обратно вниз! — думалось мне. — Я ни за что не смогу вернуться за ним».

Тут мне пришла в голову странная мысль: я со своей ношей — христианин, все это путешествие, его трудности, обходные пути, рискованные положения придуманы для того, чтобы с их помощью испытать в моем лице веру и стойкость Человека, который представлен мною. И мысль эта стала навязчивой идеей. Заглушая громкий голос отчаяния, я бормотал, как сумасшедший: «Я взберусь, я взберусь!» И так благодаря безумию достиг вершины.

Здесь, как человек прошедший через страшное испытание или перенесший тяжелую болезнь, похудевший и исполненный святости, я лег навзничь на траву. Перед моими широко раскрытыми глазами по небу ползли низкие облака. Они двигались плавно и бесшумно. Какой покой был там, в мирной вышине!

Вскоре я поднялся. Взвалил на себя мешок, казавшийся теперь легким, и спустился по другой стороне отрога к озеру. Оглянувшись назад, на берег, я увидел, что, перевалив через гору, продвинулся ярдов на сто. Расстояние это казалось солидным. Поэтому, установив примус под прикрытием большого камня, я приготовил и съел обед: суп с сухарями.

Подкрепившись, прошел совсем немного и подошел к главному впадающему в озеро потоку, раздувшемуся, как и все остальные, до внушительных размеров. Мне пришло в голову, что лучше будет оставить дорогу берегом, идти по водоразделу и обогнуть таким образом бурные потоки, оказавшиеся серьезным препятствием для продвижения вперед. Это означало, что мне придется с трудом подниматься в гору, но, поскольку, как я заметил, горы простирались до самого берега моря, их предстояло пересечь в любом случае.

Сколько занял у меня этот крутой подъем, я не мог установить: время мне показалось вечностью. Путь был очень неровный и извилистый. У мешка с лямкой, надетой на лоб, есть свое преимущество: вы идете в упряжи. Шея и голова неподвижны, напряжены, глаза смотрят на землю под ноги. Спина согнута под углом, точно соответствующим положению равновесия, и остается так все время. Вы держитесь за пояс или сплетаете пальцы рук за спиной, чтобы поддержать ношу и дать отдых усталому позвоночнику. Ноги имеют только одну возможность — шагать. Не глядя ни вперед, ни назад, без мысли, как мул, ритмично, как часовой механизм, вы шаг за шагом оставляете за собой часы и мили.

Итак, я достиг вершины. Оборачиваюсь. Гляжу назад и удивляюсь, как мне удалось забраться так далеко. Готовлю себе чай, отдыхаю несколько минут. Как здесь наверху холодно! Продолжаю весело идти вперед, пока передо мной не открывается цепь озер. Пройдена и она.

Я стою в этом унылом месте и думаю: что же дальше, где я? Кладу компас на мох, пробую угадать, где я нахожусь, определяю направление пути. Отлично! Мой путь пойдет через широкий проход между крутыми скалами. Это полого поднимающийся склон. Я торопливо иду по проходу, как будто прохожу через ворота, ведущие к цели путешествия. И там, насколько я могу разобрать в надвигающемся мраке и сквозь дождь, местность понижается. Я пересек водораздел.

Теперь чашку бульона, минуту отдыха! Чувствую, будто я родился вновь. «Нет, ни за что не остановлюсь», — восклицаю я и пускаюсь снова в путь, бегом.

Пройдя около двухсот ярдов, я внезапно теряю уверенность, спотыкаюсь, невероятная усталость охватывает меня.

Невдалеке выступ нависающей скалы, которая может служить укрытием. Дохожу до нее, сбрасываю ношу наземь. Я окончательно вымотался. Судя по темноте, уже около полуночи. Буду спать здесь.

IX

Строительство

Реконструкция

Когда-нибудь ученый, участник великой экспедиции по проведению исторических и антропологических исследований в Гренландии, разведуя возвышенные места на полуострове Нарсак, набредет на такой образец древнего примитивного жилья, который должен будет убедить его не только в том, что в прошлом здесь обитало племя, жившее в пещерах или среди скал, но и в относительно высоком уровне развития этого племени, выполнявшего каменные работы. Какую экономию имеющихся средств дает использование естественных уступов: построив одну маленькую стенку, эти люди ухитрялись получить жилище с тремя стенами и крышей в виде нависающего выступа скалы! В гниющем мхе, который густым слоем устилал уступ скалы, образующий пол, ученый, может быть, увидит доказательство того, что племя это больше всего любило удобства, комфортабельные мягкие ложа, супружеское счастье и сон. Но какими, по-видимому, мелкорослыми были эти горные жители, если они жили в таком тесном и низком жилище, что с хорошо наполненным животом нельзя проникнуть внутрь.

Да, они были бедны и голодны, эти люди каменного века, любившие комфорт. Они жили на этих голых холмах, загнанные сюда более воинственными обитателями побережья, питаясь бог знает чем. Выносливое племя!

Этот ученый никогда не узнает, как любил удобство, как мечтал об очаге и еде и супружеском счастье тот, кто построил это жилище; как он старался вызвать пламенные сны вопреки сырости и холоду, терзавшим его в течение одного-единственного долгого, бессонного, несчастного полуночного часа; как он, измученный, а не отдохнувший, вылез из своей постели и принялся прыгать, плясать, хлопать себя по спине руками, выкрикивать песни во мраке, под проливным дождем.

Странные вещи происходят и сейчас в диких местах; знает ли о них сам бог?

X

17 июля. Рассвет. 1 ч. ночи

Наконец терпение мое иссякло. Покинув свое жалкое ложе, я зажег примус, сварил суп, съел его. Упаковал мешок и, подняв промокшую насквозь ношу, — набросил широкую лямку на лоб. Снова в упряжке! Время за полночь. Серый свет раннего утра освещал мой путь.

Долгое время я ставил левую ногу впереди правой, затем правую впереди левой. Шел то в гору, то спускался с горы. Я видел, как под ногами медленно проходили луга, покрытые травой, болота, сланцы, скользкие уступы скал, ручьи. И все время я ориентировался по поблескивавшему слева озеру.

Наконец дошел до места, где озеро кончилось. Отдыхаю, оглядываюсь назад и вижу, как далеко я ушел. Смотрю вперед и вижу, что местность круто понижается и там далеко внизу подо мной лежит новое озеро, окруженное холмами. На дальнем берегу озера прямо из воды поднимается небольшая крутая гора, выше той, на которой я стою. А направо и налево от нее, за низкими холмами, океан.

Но где же Нарсак? Я поворачиваюсь и взбираюсь на последний отрог ближайшего горного хребта. Когда я поднимаюсь на гору, низко нависшие дождевые тучи расходятся и рассеиваются. Солнце пробивается наконец сквозь них — такое жаркое, прекрасное! Выше, выше!

Вдруг, когда я переваливаю через гребень, передо мной открывается целый новый мир — суша и море; далекие снежные вершины и ослепительные местами кусочки материкового ледника, горы и мысы, острова, бухты и заливы; и океан — синий, спокойный. Гренландия! Боже, как мир может быть прекрасен!

XI

17 июля. Тирольская песня

Определив с вершины горы направление, я через несколько часов приблизился к морю. Дорога была извилистая и трудная, пришлось переходить через сырые низины, переправляться через потоки. Я смертельно устал. Но утро было так прекрасно, солнце так приятно пригревало, вокруг были такие очаровательные места, манившие путника разбить здесь палатку и пожить несколько дней. Поэтому усталость, как повод для остановки, казалась неуместной, неподходящей ко всему этому. Я точно знал, где нахожусь, знал, что цель моего путешествия, Нарсак, не могла быть далеко и с каждой вершины холма мог уже открыться вид на него. А как утешение после частых разочарований каждый раз на пути оказывался новый холм, на который нужно было взбираться.

Один раз, переправившись через речку, я сел на мягкую прибрежную траву и подумал: «Здесь, на солнце, я расстелю свои вещи, посушу их, посплю». Но, помыв ноги, посидев немного на солнышке и съев кусок шоколада, я встал, надел мешок и двинулся дальше. Как и раньше, я думал: «Еще один холм и конец». Эта упорная мысль так крепко завладела моей душой и телом, что я мог продолжать движение вперед, именуемое ходьбой, пока не упал бы от истощения или не обошел вокруг света, если б, достигнув какого-то «еще раз последнего» гребня и остановившись на нем отдохнуть, не увидел далеко на спокойной глади океана маленькое, еле движущееся пятнышко.

Казалось, в это утро после нескольких дней бури все в природе соединилось, чтобы создать такой совершенный покой. Можно было сказать: нет ни звука, ни движения, кроме звучания и движения солнечного света. И вдруг эту полную тишину разрушил долгий, дикий, пронзительный, радостный, переливчатый вопль на тирольский манер. Он наполнял долины, переваливал через холмы и бился о склоны гор. Эхо докатилось до моря и понеслось долгим беспорядочным шумом по его спокойной поверхности. А я стоял на вершине скалы и махал руками как сумасшедший.

В каяке сидел гренландец и лениво удил треску. Океан был в этот день недвижим, солнце так грело, что никому ничего больше не было нужно: треске не нужна была еда, а рыбаку было так хорошо, что это его не беспокоило. Возможно, рыбак даже спал, так усыпительно может быть в такой день ритмичное подергивание удочки. Внезапный шум, переливчатый вопль с пустынного берега был для него полной неожиданностью.

Он с удивлением, испугом или, может быть, с восторгом услышал эти звуки и, подняв голову, увидел далеко на суше четко вырисовывающуюся на фоне неба отчаянно размахивающую руками фигуру — меня. В то время как прыгающая фигура неслась к нему, гренландец смотал свою удочку, взял в руки весло и с робким любопытством направил лодочку к берегу.

XII

Знание и предвидение

Канун нового, великого события — встречи в пустынном месте людей, не только чуждых по социальным условиям, но разделенных десятью тысячами лет жизни своих племен. С одной стороны — выходец из племени переселенцев с «Мэйфлауэра»[23], потомок Вильгельма Завоевателя, Карла Великого, Брайона Бору и т. д., наследник культуры Калвина Кулиджа, Уоррена Хардинга, доктора Крейна, Линкольна, Мелвилла, Гёте, Казановы, Матушки-гусыни, Цезаря, Иисуса, Юпитера, Будды, Бога — человек, душа и разум которого — результат брожения массы из ума и мудрости, красоты и добродетели, культуры и изящества, образованный джентльмен, христианин; с другой — боже, какое драматическое положение! — человек каменного века. Разве удивительно, что я останавливаюсь в нерешительности?[24].

Я искренне прошу отнестись к предмету моего рассказа с тем вниманием, которое уделяется умному путешественнику и квалифицированному наблюдателю. Но то, что мне приходится просить об этом, может легко обнаружить мое беспокойство из-за отсутствия общепризнанных заслуг ученого — титулов, степеней, связей и целеустремленности, которые придают бесспорный авторитет их обладателям. Мне пришло в голову, когда я искал себе оправдание, что, несмотря на большие претензии усердных и знающих ученых, измерителей черепов и взвешивателей разума — биологов, морфологов, текстологов, психологов и других, тех, кто, вооружившись диаграммами и таблицами, идут на приступ чуда и тайны живого, я, чувствительный, наделенный благими намерениями простой смертный, без всякого оборудования, кроме интуиции и здравого смысла, так хорошо помогающих большинству людей общаться, существовать и соединяться в пары в жизни, могу в делах человеческих попасть в точку не хуже, чем если бы я был по меньшей мере доктором философии Гейдельбергского университета.

XIII

Встреча человека с человеком

Бегом, прыгая, спотыкаясь, скользя на камнях, снова продолжая бежать, добираюсь до берега. Я стою на камнях маленького мыса в десяти футах над водой и смотрю вниз на гренландца в каяке. А гренландец смотрит вверх на меня. Я ободранный, грязный, исхудалый, небритый. Гренландец одет в белую, без единого пятнышка рубашку с капюшоном — анорак. Он темнокож, и его коричневое лицо блестит на солнце, как полированная бронза. Черты лица у него восточные: широкие скулы, маленький нос, большой рот с пухлыми губами, маленькие черные блестящие глаза. Мы с серьезным видом обмениваемся приветствиями и начинаем разговор.

Неважно, что он говорил только по-эскимосски, а я не знаю на этом языке ни слова и что, не имея общего языка, мы прибегли к доязыковой жестикуляции, не считаясь с тем, что универсальность взгляда и жеста претерпела большую эволюцию. Я рассказал ему свою историю. Рассказал, как мы отплыли из Америки на маленьком судне, добрались до Гренландии, бросили якорь в фиорде, потерпели крушение. Что я вот уже тридцать шесть часов иду по горам. Что я устал. Все это я рассказал со всем драматизмом, на какой способен, а это немало. Мной был пущен в ход пафос и юмор. Когда я говорил с пафосом, он смотрел на меня сочувственно, мой юмор вызвал у него улыбку, прекрасную улыбку. «О брат мой, — думал я, — как мы абсолютно одинаковы. Но ты богатый человек, а я бедный бродяга, шляющийся по побережью. Ты чист и аккуратен, а я вызываю отвращение. Ты гражданин своей родины, у себя дома, а я бездомный чужак, бог знает откуда! И в то время как мое неуклюжее суденышко лежит разбитое, полузатонувшее на скалах, ты сидишь в самой изящной и прекрасной лодочке, какую только мог изобрести человек». И я понял в тот момент, если не знал этого раньше: все, что мы называем цивилизацией, все укрощающие, облагораживающие силы искусства, науки, религии, романтических традиций, нравственности — все это результат ничего иного, как действия среды, в которой рождается неизменная бесконечная цепь человеческих потомков каменного века.

— Тут немного дальше по берегу есть поселок, — сказал гренландец, — там живет человек, который говорит по-датски. Идите сушей, а я поеду кругом на лодке и встречу вас.

Он взялся за весло, чтобы грести. Я же усталым движением поднял мешок и взвалил его на себя. В том месте, где мы стояли и разговаривали, море вдавалось в берег маленьким заливом. Мне нужно было вернуться немного назад, вглубь, чтобы обогнуть его. Гренландец, должно быть, повернул голову, чтобы посмотреть, как я пойду. Заметив мою тяжелую походку, он в одно мгновение поравнялся со мной, обогнал меня. В глубине залива мой новый знакомый вылез из каяка, ловко вытащил его из воды, бережно положил на берег и пошел мне навстречу. Мы пожали друг другу руки. Он взял у меня тяжелый мешок и взвалил его на себя.

— Сигарету? — предложил я.

Покуривая, как старые друзья, мы двинулись в Нарсак.

XIV

Нарсак. 17 июля

Они бежали со всех сторон — яркие, быстрые фигурки, мужчины и женщины, мальчики и девочки. Они высыпали из домов, выскакивали из-под земли. Все они сошлись вместе, образовали толпу и побежали нам навстречу. Среди этих малорослых людей бежал громадный человек, великан с круглым веселым лицом и светлыми усами. Обут он был в деревянные башмаки, в ухе болталась золотая серьга. Вот, подумал я, уж это настоящий датчанин. Мы встретились, пожали друг другу руки, и я начал рассказывать им всем историю моей жизни.

Все находили ее занимательной. Еще бы! Я указал далеко на юго-запад, за море, и сказал: «Америка». Они поняли. Сложив руки ковшиком, чтобы изобразить лодку, я дул на них и качал их из стороны в сторону, чтобы представить ветер и волны. Я показал, как мы вошли в Караяк-фиорд и стали там на якорь. Затем изобразил им, так что у меня лопались легкие, картину бури и крушения. Рослый человек понял меня.

— Идем, — сказал он на языке, который я счел датским.

И я пошел с ним в самый лучший дом в поселке, его дом. Потому что он был начальником торгового пункта.

Он взял бумагу, перо и чернила и старательно изложил мой рассказ в письме губернатору Готхоба. Вот перевод этого письма:

Он промокнул письмо, запечатал его и попросил самого лучшего в деревне гребца отвезти письмо в Готхоб. Затем с сияющим лицом вернулся ко мне.

— Будьте как дома, — сказал он.

Его жена — преждевременно состарившаяся гренландка, морщинистая, согбенная. Дочь — высокая, стройная, красивая брюнетка. Обе были одеты в очень идущий женщинам гренландский костюм: короткие, ярко расшитые штаны из тюленьей кожи, высокие сапоги из этого же материала и пестрые ситцевые рубашки.

Я захотел помыться и побриться. Они принесли мне горячей воды, мыло и безопасную бритву, прислуживая с такой милой любезностью, что я внезапно осознал свое одиночество. Став немного чище, я отправился вместе с начальником торгового пункта в лавку и, сняв всю свою одежду, переоделся в грубое чистое платье, какое смог там купить. Затем, чувствуя себя великолепно отдохнувшим, отправился бродить по поселку, надеясь, что девушки будут влюбляться в меня. Но потому ли, что я выглядел слишком старым или измученным, или казался некрасивым, или просто имел дурацкий вид, ни одна из них, насколько мне известно, в меня не влюбилась. Под конец я удовлетворился тем, что, сидя на пригорке, смотрел на девушек и парней, поселок и море, сожалея, что ни к чему этому непричастен.

XV

Человек и сверхчеловек

И так, хотя я, кажется, уже объяснял, что происхожу от Карла Великого, меня постоянно выводит из себя, что я то здесь, то там, а в общем везде натыкаюсь на бедных родственников. Причем родство это, к несчастью, обнаруживается через одинаково присущие нам отталкивающие черты. Боясь, что признания, подтверждающие это наблюдение, могут бросить тень на меня самого, я предпочитаю сослаться на исследования в области человеческого поведения одного моего приятеля, склонного к науке.

Этот приятель занимал квартиру, из окон которой была видна значительная часть жилого района центрального Манхаттана. На него смотрели фасады и тылы ближних и дальних многоквартирных домов, гостиниц, пансионатов, частных владений, битком набитых и кишмя кишащих существами, принадлежащими к роду «человек». И вот он решил — разумеется, только из высоких побуждений — установить у одного из своих окон мощный телескоп. По вечерам, когда люди обычно удаляются в интимную обстановку своих спален, будуаров и ванных комнат, он направлял объектив телескопа туда, где забыли опустить шторы, и мог, таким образом, наблюдать и изучать поведение людей, не подозревающих, что их кто-то видит.

Собираясь предъявить столь серьезные обвинения, я хочу заменить важные обобщения моего приятеля рассказом о том, что однажды ночью довелось увидеть мне самому. И все же, даже опираясь на авторитет собственного свидетельства, я не решаюсь так грубо нарушать условности хорошего тона и могу только намекнуть о том, что открылось моему взору. Уж лучше скажу одно — ибо к тому я и веду весь этот разговор, — что среди мелких привычек эскимосов нет ни одной такой, которая не была бы в ходу у представителей нашей благородной арийской расы. Примите это авторитетное заявление из уст Подглядывающего Тома.

Однако я не хотел бы, чтобы меня записали в защитники неприкрытого греха. Уж лучше будем относиться к этому с той же терпимостью, с какой относимся к пьянству, не заставляя себя воображать, будто мы лучше, чем есть на самом деле.

И вот я брожу среди дерновых построек гренландцев, наблюдая, насколько мне удается, их жизнь, испытывая порой капельку отвращения, но еще больше завидуя, разглядывая и подвергаясь разглядыванию, смеясь и терпя насмешки, очарованный и трудолюбием, и праздностью, и общим для всех весельем. Я то прохаживаюсь, то, застыв на каком-нибудь пригорке, принимаюсь размышлять о жизни и любви, о грязи и о счастье, вздыхаю о собственной судьбе. А часы бегут. Что же происходит тем временем?

XVI

От Готхоба до Караяка

Двадцать два гренландца гребут как сумасшедшие, направляясь в Караяк-фиорд, где после десятичасового сна трудятся вовсю, спасая свое имущество, потерпевшие кораблекрушение. Во время отлива они выуживают вещи, во время прилива относят их в лагерь. Но вот прибывают гренландцы с запиской от меня. Пир, чтобы отпраздновать это событие! И толпа, собравшись вокруг пылающего костра, пьет кофе и ест сухари.

Один гренландец гребет изо всех сил, направляясь на север в Готхоб. Прибыв туда, он спешит в дом управляющего колонией[25] Симони и передает ему письмо.

— Как! — восклицает Симони, — самолет Крамера потерпел аварию в Караяк-фиорде? И два человека утонули?

Он посылает за доктором.

— Едем, доктор! Может быть их удастся спасти.

Сзывают людей. Каждый садится на свою моторку и отправляется.

Мимо проходит лодка губернатора Южной Гренландии, возвращающегося из экспедиции. Они окликают команду и сообщают с борта новости. Три лодки полным ходом идут в Нарсак.

Я только что кончил обедать в доме начальника торгового пункта. Обед был хороший. Мы пили шнапс и пиво. Сейчас сидим, прихлебывая бренди, и курим большие сигары. Мы веселы и довольны. Внезапно в гавань входит на всех парах эскадра правительственных судов, и я бегу встречать их, восторженно приветствуя взмахами флага.

Представители власти смотрят на меня с изумлением:

— Странный человек, товарищи его мертвы, а он смеется.

Они сходят на берег.

Губернатор мистер Ольдендов, чрезвычайно красивый мужчина в военной форме, обходительный джентльмен, скорее, думается, похож на придворного, чем на губернатора отдаленной области. Если б я знал!

Мистер Симони, пожилой, склонный к полноте и грусти, — человек такой доброты, что она излучается из него отовсюду. Пожимаешь ему руку, как старому, дорогому другу.

Доктор Борресен. Этот себе на уме и, обмениваясь со мной формальным приветствием, подмигивает.

Я рассказываю свою историю по-английски. Они все хорошо владеют этим языком.

— Так, — говорит губернатор, — А у вас есть разрешение высадиться в Гренландии?

Разрешение на жизнь, разрешение на смерть! Когда меня выставили из Ньюфаундленда, то заставили получить разрешение на выезд.

Что ж, разрешение у меня было: и разрешение, и: паспорт, и аккредитив, и наличные. И когда все было улажено, мы взошли на борт, чтобы отправиться в Караяк.

XVII

Труба Гавриила. 17–18 июля

Мы отплываем воскрешать из мертвых. Что может быть хуже этого, кроме похорон? Воскресшая жизнь, любовь, ненависть, кости. То, что уже сделано, отжито, кончено, чего лучше уж не трогать, снова вытаскивается на свет. Упаси меня боже от этого! Покончим с неприятным делом.

— Мы заставим его всплыть! — говорит губернатор, глядя на высокую мачту бота «Дирекшн», выступающую из воды.

До конца отлива еще пять часов, в Нарсак за бочками отправляется моторная лодка.

Двадцать два гренландца сидят на камнях, избивая комаров.

— Гренландцы, идите угощаться!

Они, толкаясь, идут в лагерь, ухмыляются, смеются. Здесь разложены запасы с «Дирекшн»: горох, фасоль, рис, кофе, чай, кукурузная мука, овсяная мука, пшеничная, масло, мешки, банки, куски и обрезки всякой всячины. Они набрасываются, толкая друг друга, как дети, на все, что мы выкладываем.

«Это вам, это нам. Вам, нам; вам, вам, вам — нам».

Дележ продолжается до тех пор, пока у каждого не оказывается такая куча, что она не умещается в каяке. Вот мы доходим до того, что сохранилось из игрушек, привезенных для них, — маленький деревянный рожок. Они чуть не передрались из-за него. Наконец счастливец, выбравшись из свалки, отбегает на несколько шагов и дудит в рожок. Он издает забавный, слабый, писклявый звук, и все ревут от восторга.

Тогда я достаю свою серебряную флейту и играю для них. Я играю «Ах, мой милый Августин», и все двадцать два гренландца поют хором. Затем я пою с переливами на тирольский лад. Вот это вещь!

А время идет, начинается отлив, и возвращается стрекочущая моторка, груженная пустыми бочками. Палуба «Дирекшн» уже выступает над водой.

— Наполните бот бочками, — приказывает губернатор.

Вталкивают бочки через передний люк одну за другой, пока выпотрошенные помещения под палубой не наполняются, сверху к бочкам веревками привязывают планки. Все готово, остается ждать, ждать прилива. И прилив медленно поднимается.

К носу и корме бота, к верхушке мачты привязывают канаты и крепят их к моторным лодкам. Начинают тянуть. Лодки тянут, канаты напрягаются, но бот не двигается. Зеленая вода взбивается в белую пену. Еще раз и еще. Раскачивают бот за верхушку мачты. И вдруг он начинает двигаться. Полный ход вперед! Бот скользит. Тяните не останавливаясь, тяните все!

Как будто со вздохом — «Ну что ж, раз уж я должен опять жить» — «Дирекшн» ослабляет свою схватку со смертью и соскальзывает с уступа скалы.

Бот на плаву!

XVIII

Прощай, «Дирекшн»!

Еле отбуксировали в Готхоб с трудом державшийся на плаву, осевший в воду по самую палубу разбитый бот. Там его пришвартовали у берега, прождали почти до полуночи наступления прилива и тогда вытащили на сушу. Корпус бота, с которого стекала вода, медленно пополз по слипу; наклонился на левый бок и, наконец, сильно накренившись, остановился высоко на берегу.

Красное солнце освещало блестящий мокрый бот, из разошедшихся швов которого сочилась вода, как капли крови. Так, повернув свой изодранный бок к небу, открытый солнцу, дождю и снегу и вьющим гнезда птицам, если какая-нибудь птица соблазнится им, лежал «Дирекшн». И таким мы его оставляем.