Курс N by E

I

Готхоб. Конец июля

До полуночи остается только час или два, я сижу на холме над маленьким поселком Готхоб. Солнце почти село, и его пурпурный свет лежит на земле.

Я смотрю вперед на покрытые травой невысокие холмы, на обрывистые горы, возвышающиеся за моей спиной; смотрю на спокойную воду фиорда, на далекие вершины, резко выделяющиеся на огненном небе. Тихий вечер, очень тихий! Красота его так захватывающа, что трудно переносить ее в одиночестве. А из поселка доносится смех и танцевальная музыка, играют на аккордеоне.

Спускаюсь вниз, в деревню, и иду в плотницкую мастерскую, где танцуют. Помещение до отказа набито народом. Девушки, одетые в свои лучшие платья, стоят в ряд. На них яркие вязаные шапочки, широкие вышитые бусами воротники, кофточки пестрой расцветки, шелковые пояса, короткие штаны из тюленьей кожи и сапоги цвета киновари, отделанные выше колена черной полосой из собачьей шкуры и вышитым полотняным верхом. Я выбираю девушку и пересекаю комнату, направляясь к ней. Она смеется и дает себя обнять. Мы обхватываем друг друга руками и танцуем. Вот под какую музыку мы танцуем.

Четыре шага вперед, четыре шага назад; кругом, кругом, кругом, кругом. И как легко она танцует! Мы крепко обнимаем друг друга. Она сильна, гибка, молода и очень красива, как могут быть красивы гренландские девушки. Вдруг моя партнерша становится мне очень дорога. Я хочу сказать ей об этом и не могу. Хочу уйти с ней, уединиться в холмах, лечь с ней на траву в укромном месте. Мы бы лежали там и смотрели вверх, на небо.

— Подумай, — сказал бы я, — на всем свете только ты да я!

Она прижалась бы ко мне, и каждый бы чувствовал биение сердца другого. Как бы мы любили друг друга!

— Никогда, — может быть, сказал бы я, — никого я так сильно не любил!

Но вот танец окончился, а я не открылся ей: как я мог? Вскоре я ушел, опечаленный, домой.

Дома сразу лег спать. Но через открытые окна, лежа в сумерках без сна, слышал смеющиеся голоса влюбленных.

«Что за вздор! — думал я. — Придет какой-нибудь матрос, ущипнет ее за ногу, и они отправятся на холм».

Натянув на глаза и уши перину, как бы закутавшись в фальшивый мрак своего неверия, я наконец уснул.

Вот так, чтобы сохранить остаток гордости при унизительном сознании нашей неспособности любить, мы придумали ложь, что романтика — привилегия культурного человека.

II

Кнуд Расмуссен

Северная Гренландия

Жил-был охотник на тюленей, жена которого была так хороша, что ветер забывал дуть там, где она находилась. Поэтому перед ее жилищем море всегда было спокойно. Когда муж возвращался с охоты на тюленей и видел на море мельчайшую рябь, он знал, что жена его в палатке. Но если жена находилась на берегу, то как бы ни дул ветер в других местах, возле нее море было как зеркало.

Однажды, как обычно, муж уехал. Он заплыл на каяке очень далеко и вернулся домой только к вечеру. Увидев, что на берег накатываются большие волны, он сразу понял — жены нет дома. Он высадился и вошел в палатку. Палатка была пуста, жены в ней не было, но одежда ее была на месте. Муж недоумевал, куда она могла уйти. Он свернул палатку, спустил каяк на воду и стал грести вдоль берега. Проплыв довольно большое расстояние, он увидел палатку, из которой как раз вышел рослый мужчина с длинными волосами, завязанными узлом на затылке.

Охотник окликнул этого человека и спросил, не проходила ли здесь лодка.

И тот ответил:

— Вчера прошла лодка, плывшая с юга.

Тогда муж спросил:

— Можно ли здесь найти кого-нибудь, кто бы помог мне грести?

Рослый мужчина ответил, что может привести ему мальчика-сироту, а пока что пригласил охотника пристать к берегу, поесть вкусного рагу из кислой капусты с подгнившей печенкой. Охотник вошел в дом этого человека, наскоро поел рагу и вместе с сиротой тотчас же отправился в путь.

Они гребли и гребли вдоль берега, пока не оказались около жилья, вблизи которого вода была совершенно спокойна, хотя в других местах море волновалось. Тогда охотник понял, что жена его живет здесь, но легкая зыбь на море говорила о том, что она уже не такая красавица, как прежде, так как она была несчастна[26].

III

Пароход «Браттинсборг»

Отплыл 25-го июля

Теперь, когда в наш рассказ вошла любовь, прежде чем продолжить его, давайте разделаемся в одной полной мелкой злобы главе с предметом моей ненависти — помощником. Принесем также дань благодарности этой личности, но не за то, что она заслужила мое отвращение, а за то, что благодаря ей во мне выросла сильная потребность в любви и, освобожденный наконец от его присутствия, вызывающего у меня бешенство, мой характер засиял солнцем на безоблачном небе. Любви не хватало бы остроты без ее естественного дополнения — ненависти.

Помощник, к счастью, так наивно не сознавал нелюбезности собственного поведения, что причина его раннего отъезда из Гренландии была вызвана его невежливым поведением по отношению к будущим хозяевам. Было, конечно, неприлично во время первого долгого переезда из Караяка в Готхоб растянуться во всю длину своего грузного тела на кушетке в каюте губернатора и спать там, в то время как усталый губернатор сидел и клевал носом на ящике из-под мыла.

Через семьдесят восемь часов после кораблекрушения я, наконец, в первый раз лег спать в докторском доме. Закрыл глаза, и сладкое забытье охватило меня. Вдруг в дверь громко постучали. Вошел бывший помощник.

— Слушайте, — сказал он, — куда к черту вы засунули сигареты?

Сигареты были в сарае, я достал их. Среди большого количества коробок, которые удалось спасти, нашлось только шесть сухих. Помощник забрал их все: кончились сигареты. Восемь часов спустя, в полночь, я наконец освободился и смог лечь спать.

Гренландия — страна, закрытая для въезда. Датчане управляют ею с единственной целью, странной в наш век эксплуатации, — сохранить гренландцам навеки свободное пользование своей страной. Хотя для достижения этой христианской цели правителей считается существенным обучение гренландцев современным обычаям и доктринам апостола Павла, пункты программы их просвещения так тщательно взвешиваются, что вмешательство безответственных иностранцев, даже датчан, не допускается[27]. Для получения в Копенгагене разрешения Гренландского управления на поездку в Гренландию нужно преодолеть много серьезных препятствий. Как ни казались мне бессмысленны эти препятствия, когда я подал заявление о разрешении поехать сюда, я стал под конец рассматривать полученное разрешение как почетный и налагающий на меня ответственность документ.

Оказавшись теперь здесь с двумя спутниками перед необходимостью прибегнуть к гостеприимству колонии, я счел, что лень и дурные манеры помощника дают ему право получить тактичный намек со стороны правительства на желательность выезда его с первым же пароходом. Так и получилось. При прощании с ним меня огорчало только то, что наш капитан, самый прекрасный, добрый и смелый парень, какой только когда-нибудь ходил по земле или под парусами, уехал тоже.

IV

Слушали

Постановили

Их отъезду предшествовало расследование обстоятельств крушения Верховным судом адмиралтейства Гренландии. На суде председательствовал губернатор в соответствии с полномочиями верховного судьи, и я могу засвидетельствовать, что великолепие его персоны, украшенной должностными регалиями, было зримым выражением его выдающихся административных талантов.

Я приведу здесь в сокращенном виде решение суда не столько потому, что оно представляет фактический интерес, сколько ради прелести перевода с датского, сделанного для меня дочерью Кнуда Расмуссена. Вот оно:

Копия с закона для Южной Гренландии.

1929-й год, суббота, 20 июля, 1 час. Начато сидение суда в Готхобе, под начальством судьи Кнуда Ольдендов; судья Ч. Симони и помощник из дирекции Гренландии Д. Хагесен оба из Готхоба как Очевидные свидетели. Перевод судьи делал помощник из фермы по разводу лисиц В. С. Лунд.

Судья заметил, что он был на месте, где крахнулось судно и с ним вместе директор колонии, так что оба старались помочь. Он удостоверяет, что в день потерпения краха была замечательно плохая погода.

Свидетель Артур Сэмюэль Аллен. Род. 8 май, 1907. Бруклин-Массачусетс, который является владельщик бота. Он предъявляет журнал бота на лето 1929. И Морской кодекс гласит, что он капитан. Он объяснил, что бот застрахован, но он не знает, сколько стоит страх. Страховал его родитель и он не знает никакой страхконторы. Он рассказал, что они выбросили якорь, когда бот начал дрейфить в 10 часов 30 минут 15 июля. Второй якорь выбросили в 11 часов, когда бот уже полчала дрейфил через залив. Этот второй якорь выложили наружу после того, как бот уже сдрейфил наполовину от места первого якоря до места краха. Эти двое якорей не могли содержать бот и тогда он попробовал надевать на него парус, но буря сделала это невозможным. После чего он выкинул третий якорь, но это был неудачный выкидыш, и бот крахнулся.

После краха бот плавал еще один час, а потом уплыл на дно. В то время была очень высокая вода. Не было возможно пытаться привести бот к порядку. Все люди на борту потеряли много частной собственности. А. С. Аллен думает потерять примерно на 50 долларов. Цена бота была примерно 8000 долларов. Он может иметь починку бота здесь на месте и получать разрешение вернуть назад, чтобы захватить бот с собой. Необходимую сумму расходов он может прислать из своей квартиры. Без его сомнения лучше всего получать необходимые починительные материалы из Дании, которые написаны в чертеже бота. Он сам потревожится про чертеж и постарается поскорее, чем сможет, получать его путем через Копенгаген. Он нуждается в разрешении вернуть назад, чтобы захватить бот с собой и для этого должен обернуться просьбой в правительство Дании.

Слушали Постановили

Свидетель Рокуэлл Кент. Род. 21 июня 1882. На борту кок и штурман, но за бортом художник и писатель и форменный руководитель экспедиции. Не имеет ничего добавить к докладу Аллена. Это все правильная точность и подробность. Он потерял на примерно 300 долларов провиантов. На частной собственности у него были два аппарата с пленками (примерно 340 долларов), один барометр (примерно 25 долларов), одни золотые часы (125 долларов), всего в сложении примерно 800-1000 долларов.

Р. К. хочет быть рекомендован в страхконтору и если дело дойдет до раскошеливания, назовет 300 долларов. Но этот вопрос касается Америки. В конце концов он желает выразить его благодарность и восхищение исключительно спешной работой и хорошей помощью, чтобы спасти бот.

Слушали Постановили

Свидетель Купидон. Род. 25 ян. 1907 в Чикаго. Он студент и журналист, на борту рулевой. Не имеет ничего сказать (добавить). Но желает заметить, как он всегда не думал, что шторм может иметь такой балл силы. В его частной собственности он растерялся только на 50 долларов.

V

Кораблекрушение и поведение

Потеря личного имущества на несколько сот долларов, запротоколированная судом адмиралтейства, рассматривавшим дело о кораблекрушении, несомненно содействовала тому полному освобождению души, к которому звали меня эти дикие места. Только тот, кто из-за кораблекрушения, опьянения или по воле другого случая понес такую потерю, вкусил свободу. А в мире, склонном обживать дикие места и устранять случайности из нашего опыта, мы по праву цепляемся за старинную, благородную, благодетельную привилегию человека — иногда напиваться пьяным.

И так вот я, освобожденный благословенной катастрофой от заключения на боте, дочиста лишенный собственности, раздетый, скитаюсь по щедрой земле безвестным чужим бродягой с побережья. И если эти страницы не украшены приключениями с кровопролитиями и безудержным развратом, то это не потому, что я старался скрыть правду. Бесспорно, что, обладая полнейшей свободой вести себя как угодно, большинство из нас по самой своей природе ведет себя прилично.

VI

Нарсак. 23 июля

После нескольких дней пребывания в Готхобе я узнал, что некоторые вещи и продукты, которые во время общей раздачи спасенного имущества в Караяке я оставил для себя лично, каким-то образом оказались у жителей Нарсака. Чтобы расследовать это дело, а также чтобы расплатиться по некоторым обязательствам, я решил сопровождать управляющего колонией Симони в его поездке туда. Мы вместе устроили совещание с начальником торгового пункта Хольмом.

— Они говорят, — начал Хольм, — что вы должны за платить им за работу по спасению бота.

При этих словах все рассмеялись, так как хорошо было известно, что мы раздали им целое состояние.

— Отлично, — сказал я, — что если я заплачу им по кроне каждому?

— Это очень щедрая плата, — сказал начальник торгового пункта.

И я передал ему двадцать две кроны.

— Человек, которого вы встретили первым, — продолжал начальник торгового пункта, — нес ваш мешок до Нарсака, он говорит, что вы обещали ему заплатить.

Но при раздаче я выделил его особо и подарил ему ряд своих вещей. Я считал, что он получил вполне достаточное вознаграждение. Однако подарки это одно, а плата по договору — другое. Я понимал разницу, довод был правилен. Пять крон ему. Элеазар Пульсен, так его звали, был в восторге.

Мне отчаянно хотелось достать пару сапог из тюленьей кожи, какие носят местные жители, потому что я все еще ходил в своих тяжелых резиновых сапогах, а ботинок у меня не было. Но даже гренландцам с трудом удается обзаводиться обувью: тюленьих шкур не хватает. Элеазару сообщили, что мне нужны сапоги. Он вышел и вскоре вернулся с отличной новой парой только что сшитых для него женой сапог. Он дал их мне и отказался отплаты.

Затем начальник торгового пункта послал за наиболее уважаемыми людьми поселка и сказал им, что, как стало известно, у гренландцев в домах находятся некоторые вещи, которых им не дарили.

— Все, что у них есть из вещей с разбившегося бота, будет представлено, — сказал старейшина.

Через несколько минут изо всех домов стали выходить люди, нагруженные бывшим нашим имуществом, и разложили все в длинный ряд на траве. Я выбрал из этих вещей те, которые мне были сейчас нужны, и разделил их на две кучки: в одной находились предметы, которых мы не дарили, в другой — подаренные.

— В первой кучке, — сказал я, — мои вещи. Во второй — ваши, так как они вам были подарены. Я предлагаю продать их мне.

Затем я назвал цену каждого предмета. Мои слова переводили старейшине, а он передавал их своему избирателю, владельцу вещи. Мои предложения были одобрены. Я заплатил назначенные цены, и среди общего веселья большое количество оставшихся вещей отнесли обратно по домам.

Они рассуждают сейчас, пользуясь простой и правильной детской логикой. Но когда-нибудь, как во всем мире, у них будут, помоги им бог, законы и политика! Тогда они узнают, что брать чужие вещи — значит красть, а получение подарков требует от получившего благодарности.

VII

63°30′00″ северной широты

51°05′00″ западной долготы

Сермалик по-эскимосски значит ледниковый залив. Это название носят многие гренландские фиорды. На берегу того Сермалик-фиорда, который врезается в пустынную береговую полосу в сорока пяти милях к югу от Готхоба, стоит моя палатка. Здесь я проживу неделю. Я пишу этюды в окрестностях, таская свои холсты по холмам или отправляясь в более отдаленные места на гребной лодке.

В глубине фиорда виден материковый ледник. Я могу проследить взглядом наклонную плоскость ледника от того места, где его голубые обрывы отражаются в воде, до блестящего высокого, как гора, беспредельного плато на горизонте — ледяного щита. Если б не узкая свободная ото льда прибрежная полоса у моря, этот ледяной щит составлял бы всю Гренландию. Со всех сторон поднимаются горы, сложенные архейскими породами, закругленные или вздымающиеся вертикально до зубчатых гребней либо до вершин, покрытых шапками вечного снега.

Против моей лагерной стоянки, по ту сторону фиорда, небольшая гора, которую гренландцы называют «вроде горы». Я постоянно глядел на нее. При утреннем и вечернем освещении, при свете низкого полуденного солнца открываются как бы с различных сторон правильные пропорции этой горной архитектуры. Под конец я так привык к этой «вроде горы», что будь я богом, наверное, других бы не сотворил.

Я начинаю готовить ужин, только когда наступает темнота, потому что даже эти длинные дни, при всей их красоте, слишком коротки. Внезапно стемнело, тишину нарушает долгий заливистый лай. Обернувшись в сторону звука, я вижу над темным гребнем холма на фоне неба силуэт маленького голубого песца. Он поднимает острую морду к небу и воет в продолжение часа.

VIII

Сермалик-фиорд

Болтовня за кофе

Однажды, сидя за работой, я услышал ружейный выстрел и, подняв голову, увидел, что к моему лагерю со стороны входа в фиорд приближаются два каяка и умиак, то есть женская лодка, наполненные людьми. Через несколько минут они уже достигли берега. Я приветствовал их, пригласил к себе, и мы, обменявшись рукопожатиями, направились в палатку. День был дождливый. Гости — трое мужчин, четыре женщины и несколько детей — уселись на корточках в ожидании, когда закипит чайник. Немного погодя мы все пили горячий кофе с большим количеством сахара и ели ржаной хлеб, густо намазанный маслом.

Много смеялись, я тоже принимал участие в веселье, хотя из разговора не мог понять ни единого слова. Можно предположить, что он был того беспорядочного свойства, какой обычно носят разговоры гостей за чаем. Вскоре, закончив трапезу, гости поднялись, сердечно поблагодарили меня и отбыли. Они подарили мне на обед большую убитую чайку. Двое мужчин сели в свои каяки, а третий забрался на узлы домашнего имущества на корме умиака. Женщины, как обычно, сели за весла. Время от времени мы махали друг другу руками, пока лодки не скрылись из виду за изгибом фиорда.

Эти гренландцы, несомненно, приехали из какого-нибудь отдаленного поселка и отличались обычной в здешних местах простотой. Я описал эту встречу со всеми подробностями, чтобы представить картину чаепития гостей в каменном веке, если не принимать в расчет подававшиеся угощения. Жизнь здесь всегда бедна событиями.

IX

Рангафиордур

Лисуфиордур

Но пятьсот лет тому назад событий на этих берегах было предостаточно. Век открытия Нового Света Колумбом был свидетелем падения и ужасной гибели древнего, некогда процветавшего поселения на острове Гренландия. Быть может, в тот самый час, когда матрос на мачте «Санта-Марии»[28] крикнул «земля!», пал Унгерток — последний викинг из поселения, в котором когда-то жило десять тысяч. Как рассказывает гренландская легенда, он пал от «заколдованной стрелы, сделанной из самого края сращения тазовой кости бесплодной женщины. Так умер последний из старых Каблунаков».

И сейчас еще можно видеть развалины их построек: церкви — у некоторых сохранились все четыре стены до самой верхушки шпиля, разрушенные жилища, конюшни, сараи, загоны для овец, а на полях, некогда обрабатывавшихся, и сейчас растет больше цветов и трав, чем на окружающих болотистых лугах.

Далеко от океана, в глубине ответвлений фиордов Амералик и Готхоб, находятся развалины сельских построек старинного «Западного поселения», воспетого в сагах. В глубине же Уярагсуит-фиорда, на наклонном плато, заканчивающемся крутым скатом у края воды, в разросшейся роще стоят четыре стены того, что некогда было церковью. Маленькое строение сложено из неотесанных камней, но так основательно и хорошо, что за исключением небольших повреждений, нанесенных эскимосами, растаскавшими часть камней, стены и сейчас стоят так, как они стояли при возведении.

И все же трудно, даже находясь рядом с этим памятником прошлого, представить себе здешние дикие места как некогда цветущие, возделанные земли, мысленно увидеть на них белокурых потомков племени Эрика — крестьян, обрабатывающих землю, пасущих свои стада, живущих и плодящихся здесь, так же как раньше в Исландии, называющих это место родиной. И все же так некогда было.

Каждый год из Норвегии приходили торговые суда, привозившие поселенцам зерно, чтобы варить эль, и лес, увозившие на родину гренландские продукты — моржовую кость, жир. Корабли привозили новости о королях и родичах, о модах. Время от времени они доставляли епископа, получившего посвящение от папы римского. Затем там, за океаном, наступили смутные времена, когда из-за повторяющихся эпидемий чумы и войн Гренландию сначала перестали регулярно посещать, а затем забыли. Началось долгое, медленное вымирание от голода. Эту несчастную историю раскрыли нам теперь могилы в Херйольфнесе.

Об убийстве в Южной Гренландии последнего европейца, как оно описывается в эскимосском предании, мы уже говорили. Но начало этому концу было положено в Уярагсуит-фиорде.

В ранние годы существования поселений норманны и эскимосы жили в мире друг с другом, и все было хорошо. Но впоследствии возникла ссора из-за женщины. Однажды, когда эскимосы находились в летнем лагере на берегах Уярагсуит-фиорда и все мужчины ушли охотиться на оленей, норманны напали на женщин и перебили всех, за исключением одной.

Решив отомстить, эскимосы соорудили умиак, похожий на плавучую льдину. Они обтянули его прекрасными белыми шкурами, добавив несколько темных. Умиак, наполненный людьми, мог плыть, накренившись на один бок, в то время как спрятанные внутри люди наблюдали за всем происходящим. С берега умиак действительно можно было принять за маленький грязный кусок «щенка», отколовшегося от айсберга, так как поверхность его местами блестела, местами была темной.

Норманны, чтобы обезопасить себя, бежали в Амерагдла-фиорд, где, объединившись с другими людьми своего племени, рассчитывали отразить предстоящее нападение эскимосов.

Западным ветром умиак внесло в Амерагдла-фиорд к ферме в Киларсарфике. Эскимосы, спрятавшиеся в лодке, видели, как норманны входили в дом и выходили из него. Один из норманнов крикнул так громко, что на воде его можно было услышать: «Это не лодка, а просто льдина». Тогда все норманны вернулись в дом.

Эскимосы высадились на берег, крадучись подползли к дому, сложили кучи топлива вокруг дома и в сенях и затем подожгли его. Часть норманнов сгорела, другие пали, сраженные стрелами. Один из них, по имени Большой Олав, как раз в это время случайно возвратился с охоты на тюленей (только он один осмеливался ежедневно ходить на охоту). Его тоже убили.

Предводитель норманнов, которого эскимосы звали Унгертоком, взяв своего маленького сына на руки, выпрыгнул из окна и убежал. Он погиб последним из жителей Восточного поселения.

Спасся бегством только один человек, слуга. Он добрался до лодки с небольшими парусами. Его преследователи, достигнув берега, услышали, как он крикнул: «Когда утром в Большом Амералике подует тихий ветерок, здесь задует восточный ветер». И восточный ветер задул. Он уносил его из фиорда, и люди услышали, как беглец с грустью воскликнул: «О, вы, прекрасные лесистые склоны!».

X

Благочестие

Чистота

Но это было столетия тому назад. В Гренландии надо всем господствует окружающая природа. В редкие поселения по узкому ободку берега, в мысли, настроения, в жизнь их обитателей проникло что-то от вечного покоя этой дикой страны. Это неизбежно. Человек здесь не столько самостоятельная сущность, сколько следствие — он только производное от далеко не субъективного мира, синтез того, что он называет стихиями. Самый дух человека — сублимированная космическая энергия, которой он поклоняется, называя ее богом. Все способности человека чувствовать, воспринимать и познавать служат только для того, чтобы связать его теснее со всем существующим. Бог — отец, человечество — его потомство. Так действующие вокруг стихии, их вид, ощущения, звучание становятся для человека образцом в поведении. Солнечный свет и бури, покой и смятение, гром и молния, тихие промежутки — все это формулы его слабых подражательных настроений и их выражения. Но в пустынной дикой местности неизбежно господствует покой. Наблюдая тихую, лишенную событий жизнь обитателей этого края, их упорядоченное беззаконие, очаровательное изящество, их манеры держаться, их взгляды и улыбки, порождаемые и взращиваемые этим покоем, мы можем поистине «плакать о том, во что человек превратил человека», и считать условия скученного существования, именуемые цивилизацией, не благоприятствующими красоте, а враждебными ей.

Более двухсот лет тому назад в Гренландию прибыл воинствующий христианин Ганс Эгеде[29] и принес этому языческому народу евангельский закон.

И пустынная Гренландия, и языческий народ этой пустынной страны протянули руки и тихонько накрыли своим покоем Эгеде и всех, кто последовал за ним в эти места. Так обитатели Гренландии узнали кое-что о достоинствах аккуратности, прилежания и бережливости, а христиане здесь стали более богобоязненными, порядочными, спокойными, достойными и честными, чем в любой другой христианской общине, какую мне пришлось видеть на земле. Христос тоже, если не ошибаюсь, пребывал в пустыне.

XI

Вершины и горизонты

Поэтому, дойдя до третьей части своего повествования о жизни в Гренландии, я должен буду писать о мирных событиях. Не будет здесь убийств, ссор, опасностей, кораблекрушений, испытаний, не будет кульминационного момента в развитии приключений, — мы уже миновали его и входим, как обычно в книгах, в опасную заключительную область. «И с той поры, — говорится в книге после рассказа о законченных трудах, — они жили счастливо до конца жизни», — и дело с концом. Но как? Неужели жизнь бывает такой счастливой, что картины безмятежного существования не нужны, или же кораблекрушение должно само по себе быть завершением, и на нем нужно остановиться? Я пришел к мысли, что претерпел трудности этого морского перехода, крушение и последующие тяжелые лишения только для того, чтобы выйти из всего этого более способным ощущать человеческую доброту и удовлетворение от лишенной заметных событий повседневной жизни, какую я нашел здесь. Поэтому описываемые события должны интересовать нас меньше, чем питавшая их безмятежность, предпосылка моего счастья и счастья любого человека. В Готхобе и во всех колониях, изолированных, отделенных друг от друга, как стеной, суровой, изрезанной фиордами пустынной местностью; окруженных сзади высокими горами и материковым ледником; обращенных лицом к морю, — всегда чувствуешь, что в этой маленькой кучке домиков собрались все люди, какие только есть. Они сбились вместе, так как нуждаются друг в друге перед лицом ужасающей безмерности земли и неба. Даже близлежащие поселки казались далекими, как Европа и Америка, как смутно знакомые страны. Отправляясь в путь, люди каждый раз испытывали что-то похожее на чувство отваживающихся на приключения первооткрывателей и возвращались, не оставив никакого следа в окружающей пустыне.

XII

Готхоб-фиорд

Лисуфиордур

Однажды утром, когда солнце, как обычно, ярко светило с безоблачного неба, когда народ кончил пить свой утренний кофе, а гренландские девушки собирались на пристани для беззаботной работы на погрузке, из губернаторского и докторского домов одновременно появились губернатор и доктор, их спутники и я, нагруженные корзинками, пледами, ружьями, холстами, чтобы отправиться в путешествие по Готхоб-фиорду. Мы уложили в лодки наши вещи, сели и отчалили. «Фарвел! Прощайте!» — кричали мы. «Фарвел, фарвел!» — доносилось до нас через ширящуюся полосу воды. Мы прощались, как будто отправляясь на край света, только гораздо веселее.

О Гренландия, что за день! Синие горы и море, золотое небо! Покрытые травой темно-зеленые склоны, усыпанные яркими цветами!

Какое собралось милое общество! Наслаждаясь красотой мира, мы оглашали своим смехом запутанные, как лабиринт, теснины Готхоб-фиорда, пели «Клементину» и «Старого черного Джо», пили «за ваше здоровье» янтарное «гаммле карльсборг», пили друг за друга, за всех нас, за все. Так веселясь — конечно, это было такой же прекрасной данью великолепию этого дня, как и торжественная восторженность, — мы прибыли к концу дня в Коркут-фиорд и разбили свои палатки. Здесь мы развлекались: кто осматривал окрестности, кто удил лосося; один из нас написал этюд, а затем, так как было жарко, отправился купаться. Мы сидели допоздна, курили и болтали. Потом, когда солнце еще освещало вершины, улеглись и заснули, как дети.

Встали рано, кофе пили уже во время плавания. Остановились около летнего поселка эскимосов, живших в палатках. Мы пошли к ним. Доктор осмотрел ногу старика, жаловавшегося на боли, и не нашел ничего. Он дал также касторки одной старухе, несомненно в ней нуждавшейся. После, как будто для того, чтобы очистить свою кожу от заразы, от грязи этих палаток, мы разделись и, к общему восхищению всех гренландцев, погрузились в море и плавали.

В Писигсарфик-фиорде, где эскимосы устроили лагерь на берегу изобилующей лососем речки, мы снова ненадолго остановились, зашли в палатки, и те, кто могли, поболтали с наиболее разговорчивыми. Такая жизнь в летнее время очень полезна для здоровья гренландцев. Их зимние жилища — старого типа с земляными стенами — тем временем остаются открытыми солнцу и дождю. Дома нуждаются в целом сезоне дождей и в Солнце — это идет им на пользу. Какие бы мы были все грязные, даже самые чистоплотные из нас, если б нам пришлось жить не неделю, месяц или год, а всю жизнь, от рождения до могилы, в таком доме!

Здесь некогда были фермы норманнов, и густые березовые рощи недалеко от берега говорили о плодородии земли. Мы пробрались сквозь них на отдаленный холм и увидели с него за узким перешейком заполненный плавучим льдом Кангерсуик-фиорд. Стоял жаркий день, идти было трудно; вернувшись, усталые, разгоряченные, снова купались в прозрачной холодной воде фиорда.

К вечеру похолодало, поднялся сильный ветер. В полумраке фиорда мы шли на моторных лодках, чтобы к ночи добраться до острова Касертак. Мы смотрели, как угасали на вершинах гор последние лучи солнца, как надвигалась темнота. Пристали к берегу, когда уже стемнело. Здесь, на узком уступе, позади которого возвышалась отвесная стена горы, нащупав на земле удобные для ночлега места, мы поставили палатки.

XIII

Норманские фермы

Уярагсуит-фиорд

На следующий день, около полудня, вошли в Уярагсуит-фиорд и издали увидели стоящие на равнине развалины. Фиорд мелкий, вода его мутна от ила ледникового потока, впадающего в фиорд. Мы стали на якорь на расстоянии доброй четверти мили от того места, где рассчитывали высадиться. Даже наша плоскодонка села на мель в нескольких ярдах от берега. Те, кто когда-то жили здесь, не были рыбаками.

Мне удалось отправиться к развалинам одному. Я предчувствовал, что у меня появится торжественное настроение, и мне не хотелось показывать его другим. Пробираясь сквозь разросшиеся кустарники, загораживавшие путь, я заметил, что стараюсь не поломать ни единой веточки и шагаю так осторожно, как будто в этих местах еще бродят духи некогда жившего здесь и погибшего племени.

Стены, наполовину скрытые зарослями кустов, имели в высоту восемь футов, с трех сторон они были глухие, но с четвертой имелся низкий вход. Я вошел. Там, где обвалились стены и торцовые фронтоны, лежали груды камней. Взобравшись на стену, я стал смотреть с высоты ее на весело освещенные солнцем пустынные горы и фиорд. Но мысли мои были полны тягостного раздумья, я предался воспоминаниям. Самый покой пейзажа, как в насмешку, усиливал впечатление, что местность эта покинута богом. Если б только шумела буря или лил слезы дождь, в этом было бы какое-то дружеское сочувствие тому, что здесь некогда произошло. «И ради такого забвения, — подумал я с горечью, — эти изгнанники покинули свои исландские фермы!» Мои мысли обратились не к надеждам, а к горестям, которыми, по-видимому, было отмечено их прибытие сюда. И все же один изгнанник остался дома.

Гуннар[30] в Исландии поехал верхом к своему кораблю. На пути к Маркфлите он погиб.

Он обернулся, посмотрел в сторону Лайса и на свою усадьбу на краю Лайса, и сказал:

«Прекрасен Лайс, таким прекрасным он никогда раньше мне не казался. Пшеничные нивы созрели для жатвы, луг мой уже скошен. Я вернусь назад, домой, и не уеду на чужбину».

Так Гуннар и сделал; и там его убили.

XIV

Горы и люди

Так, совершая экскурсии и путешествия, высаживаясь на берег, чтобы пройтись по поселку или взобраться на близлежащие холмы, осматривая все, ко всему прислушиваясь, я, наконец, добрался до семидесятого градуса на севере и шестьдесят третьего на юге. Мои ограниченные знания языка обостряли восприимчивость и служили щитом против зависимости от фактов, которые мне могли бы сообщить другие. Вследствие этого мой гренландский мир составляло то, что казалось мне существующим. К выводам, которые я решался делать, я приходил обратным путем, идя от следствия к причине. Все, что мне представлялось красивым, было хорошо. И если я считал улыбку эскимоса свидетельством душевной простоты, вежливость датчан к людям другой расы подтверждением достоинств их правления, а то и другое доказывающим, что жизнь в гренландском уединении — благо для человека, то мысли мои во всяком случае исходили из того, перед чем наука останавливается.

Как Гренландия богата всем! Уходил ли я в пустынные места, чтобы найти в формах гор основу абстрактной красоты или чтобы в одиночестве острее осознать факт собственного существования; поддавайся ли я, угнетенный и тем и другим, чувству стадности и ощущал потребность в любви и дружбе или в том, чтобы толкаться в толпе на гренландской танцульке, — все, все что нужно человеку, было здесь. И так же как горы были величественны, а океан безграничен, человек выглядел здесь таким, каким должен быть человек.

XV

Адам и Ева

Каждый день я уходил рано утром в горы или на берег с холстами и красками и в большинстве случаев оставался там до наступления ночи. Иногда проходил много миль, и это бывало тяжело. В полдень садился в каком-нибудь теплом, защищенном от ветра месте, жевал шоколад и печенье, размышляя о своем счастье или ни о чем не думая. Я отдыхал немного или ходил осматривать окрестности. Это были самые тихие, прелестные часы. Однажды в Северной Гренландии я зашел по берегу дальше обычного и наконец приступил к работе на широкой волнистой равнине между высоким горным хребтом и морем. День был ясный, свежий. В полдень, наслаждаясь пригревавшим солнцем, отправился погулять.

Я взобрался на холм, стоял на вершине, глядя на синий океан, и думал: «Вот я на краю земли, а океан — это абсолют. Поэтому здесь, у океана, можно жить вечно и ничего больше не желать».

Вдруг в ложбине подо мной показалась крохотная движущаяся ярко-красная фигурка. Я понял, что это такое. Забыв о море и горах, о солнечном свете и абсолюте, я стоял неподвижно, следя за ее медленным движением. Затем внезапно она остановилась. Так далеко один от другого, что казались друг другу крохотными пятнышками на фоне пейзажа, стояли мужчина и женщина. Оба почувствовали это. Затем в одно и то же мгновение они пошевелились: приветственно помахали руками.

Мы шли навстречу друг другу, иногда на виду, иногда скрываясь в ложбинах. Встреча произошла как бы неожиданно, настолько внезапно и близко друг от друга мы вынырнули в последний раз. Но нас это не смутило. Вместе пошли в защищенное от ветра место, где грело солнце, рядом сели там, и она начала что-то говорить.

Я мало понимал, но кивал или отрицательно мотал головой в подходящие, по моему мнению, моменты, и она поверила, что я понимаю ее речь. Вскоре мы уже смеялись. Поцеловались, и я стал настойчиво ухаживать, но она противилась этому. Так как наступил полуденный час сна, я лег на траву. Ее смеющееся лицо виднелось на фоне синего неба над моей головой, она гладила меня и продолжала болтать. Вскоре я уснул.

Откуда мне знать, сколько я проспал! Открыв глаза, я увидел, что она тут, сидит выпрямившись рядом со мной. Рука ее ласково покоилась на моем колене, глаза были устремлены на горизонт океана, но как будто не видели его. Низким нежным голосом она пела песню. Никогда я не узнаю слов этой песни.

Долгое время я скрывал, что проснулся. Наконец, когда мы расставались, она попросила меня подарить ей мой грязный носовой платок. Ах, если бы у меня была с собой тысяча новых!

XVI

О Петере Фрейхене

и начальнике торгового пункта

Внуке, в округе Эгедесминне, в Северной Гренландии, жил один начальник торгового пункта, наполовину эскимос. По какому-то делу я попал к нему в дом вместе с Петером Фрейхеном[31]. Дом был основательный и большой, но лишенный того, что мы привыкли называть домашней обстановкой. В этом отношении он мало чем отличался от домов самых нецивилизованных гренландцев. Начальник торгового пункта, человек достойный, в свое время готовился стать священником.

Это был подвижной пожилой мужчина, прославленный охотник. Когда его спросили, сколько ему лет, он ответил:

— Я еще могу охотиться на тюленя и сделать из клепок бочку. Какое значение имеют годы?

Он заговорил с Петером об одном эскимосе, их общем друге и друге Расмуссена. Говорилось о том, как он однажды отправился на своей собачьей упряжке в далекое путешествие. После многочасовой езды эскимос подъехал к месту, где его путь пересекал след чужих саней. При виде санного следа он повернул назад, домой, объяснив, что в его планы не входило в этот день пересекать чужой след.

В другой раз дорога его шла через узкий горный проход. Он миновал его и, когда выехал на широкую равнину, повернул назад. В тот день, сказал он, в его планы не входила езда по широкой равнине. Начальник торгового пункта сообщил нам, что брат этого эскимоса был такой же.

Мы рассмеялись и решили, что этот эскимос тронутый.

— Нет, — сказал начальник торгового пункта, — мы не должны принимать его за сумасшедшего. Он был родом с Баффиновой Земли. Может быть, у тамошнего народа в обычае поступать таким образом.

Незадолго до этого начальник торгового пункта видел впервые датский теплоход «Диско» — судно Гренландской линии.

— Это судно, — сказал он с жаром, — должно быть, самое большое в мире.

Чтобы поразить его, я сказал, что есть суда в шесть раз длиннее «Диско». Он стал смеяться.

— Нет, — сказал он, — такое длинное судно сгибалось бы на воде и им нельзя было бы управлять.

В конце концов он поверил нам. Но его чувство гордости было уязвлено, и счастливое настроение покинуло его: ведь он, оказывается, не видал самое большое судно в мире!

XVII

Август

Северная Гренландия

Как-то ночью я в одиночестве прогуливался по улице поселка в Северной Гренландии. Я ходил по этой улице взад и вперед, от одного конца к другому. Улица была полна молодежи, которая гуляла группами и парами. Воздух дрожал от их звонкого смеха. А я вышагивал мимо с важным и серьезным видом; не удивительно, что гренландские девушки, глядя на меня, покатывались со смеху. В конце концов, я уже не мог больше выносить ни их смеха, ни того, как они на меня глядели, ни своих собственных желаний.

Я дошел до конца улицы, до того места, где она выходит из поселка и теряется в холмах. Там мне повстречались две девушки, которые как раз поворачивали обратно. Мы столкнулись лицом к лицу, и все трое расхохотались. Тогда я втиснулся между ними и, обняв обеих за плечи, быстро-быстро заговорил по-английски. В ответ они обрушили на меня поток эскимосской речи. И это вышло так глупо и забавно, что мы сразу стали друзьями. Девушки перемолвились друг с другом, после чего одна из них выскользнула из-под моей руки и убежала, а мы продолжали стоять, прижавшись друг к другу, среди спускавшейся темноты. Девушка глянула вдоль улицы и удостоверилась, что поблизости никого нет. Тогда мы повернулись и, держась за руки, бросились к холмам.

Однако в этих холмах ночью скрывается много глаз, и девушка робела. Поэтому я снял с себя белый анорак и засунул его под серый свитер. Теперь нас вряд ли можно было заметить.

Мы зашли очень далеко в холмы, перелезая через вершины, перепрыгивая через полные воды ямы. Моя спутница была проворной и молчаливой, как дикий зверек. Наконец добрались до укромного местечка, где земля сплошь устлана мхом. Это место было так хорошо укрыто нависшей скалой, что даже свет звезд, казалось, не проникал туда.

Случаются в жизни такие часы, когда весь мир кажется удивительно прекрасным, и тогда вся вселенная замирает, словно для того, чтобы сделать эту красоту еще более, острой. Мы лежали в темноте молча и ничего не видя. Казалось, будто вся в мире красота сосредоточилась в прикосновении.

О, еще очень нескоро мы, держась за руки, вновь появились на улице поселка. Кое-где горели лампы. В одном месте, где полоса света падала из окна на дорогу, мы остановились. При свете девушка вдруг заметила дырку в своем расшитом бусами воротнике и взглянула на меня с горьким упреком. Казалось, она сейчас расплачется. Я попытался выразить ей сочувствие. Скомкав деньги, я зажал их в кулаке, и, вытащив руку из кармана, не разжимая пальцев, протянул ее девушке. Но она, видно, разгадала мои намерения и отвернулась с оскорбленным видом. Я был посрамлен.

Тогда, приблизившись к ней и держа одной рукой разорванный край ее воротника, другой рукой я просунул деньги сквозь дырку. Она взяла деньги и, простив меня, улыбнулась.

XVIII

Западная Гренландия

Сентябрь

Сентябрь. Дни становятся короче, я отплываю на юг. Холодные ночи, укорачивающиеся дни. На юг и домой! Повторное посещение знакомых мест носит легкий привкус меланхолии расставания. Сейчас в Гренландии время расставаний: осень на носу, а за ней быстро последуют долгие темные зимние месяцы.

В воображении я строил себе дом во многих уголках Гренландии, так они были красивы и приветливы. Но одновременно с мыслью о том, как можно было бы вполне счастливо прожить здесь всю жизнь, в эти мечты закрадывалось воспоминание об иных местах — тоска по родине.

Мы с управляющим колонией Симони из Готхоба стояли у фальшборта моторной лодки и смотрели на голые холмы и гранитные горы, освещенные лучами заходящего солнца.

«Как красиво!» — воскликнул я невольно. И вдруг вспомнил о постоянной грусти Симони и всем известной причине ее. В течение многих лет жизни в Гренландии Симони не мог забыть луга и буковые леса Дании и все сильнее стремился возвратиться туда. В конце концов он стал выглядеть как человек, мысли которого всегда прикованы к чему-то далекому, недостижимому.

XIX

Кнуд Расмуссен

Восточная Гренландия

Рассказывают легенду об охотнике на тюленей из Алука, который никогда не покидал родные места. Он так любил поселок, где жил, что каждый раз встречал в штыки предложение отправиться куда-нибудь далеко на охоту. Следует сказать, что он никогда не испытывал нужды.

У этого человека был сын. Когда сын достиг зрелого возраста, то обнаружил, что ни разу не бывал за пределами Алука. Ему часто хотелось пойти с другими жителями поселка, отправлявшимися на охоту, но так как он очень любил отца, то не показывал своего желания. Иногда он пытался пробудить в отце склонность к путешествиям, но отец неизменно отвечал так:

— С того момента, как я высадился в Алуке, я, насколько помнится, никогда его не покидал.

Но каждый раз, когда все молодые люди отплывали к иным берегам и они оставались одни, сын становился молчалив.

Наступила середина лета. Отец не мог спать по утрам потому, что должен был видеть, как солнце встает над морем и лучи его будто раскалываются на айсбергах. Это зрелище производило на него такое глубокое впечатление, что он не мог оставить Алук.

Так проходили годы. Отец состарился и не в силах был уже охотиться на тюленей. Сыну приходилось ходить на охоту одному. Теперь он уже совсем не мог противиться желанию повидать свет. В один прекрасный весенний день он сказал отцу:

— На этот раз я намерен оставить место, где живу, и отправлюсь повидать новое в чужих краях.

Сын долго ждал ответа, но отец молчал. Не получив ответа, сын еще раз подавил желание путешествовать. Спустя некоторое время сын, не в силах больше сдерживать свое желание, решил просить до тех пор, пока не добьется согласия отца.

Однажды, когда они сидели вместе в ожидании наступления вечера, сын снова заговорил о своем желании.

— На этот раз должно свершиться! Я хочу покинуть свою родину и отправиться на север повидать новые, чужие края.

Но отец не ответил. Только, когда сын еще раз обратился к нему, он понял, что теперь уже выхода нет.

— В таком случае мы отправимся на север не слишком далеко. Ты должен обещать мне, что мы вернемся в наш поселок.

Сын был счастлив и с жаром взялся за подготовку умиака к путешествию.

И вот однажды утром, в хорошую погоду, они наконец отправились на север. Они заплыли далеко-далеко. Чем дальше они продвигались на север, тем больше нравились сыну новые места.

Они плыли и плыли. Впервые отец на такое долгое время покинул родной поселок. Он все чаще и чаще в своих мыслях так тосковал по родине, что вскоре лишился сна. По утрам на восходе солнца он не мог спать, чувствуя, что должен выйти посмотреть, будет ли и здесь восход солнца так же красив. Но горы закрывали горизонт, и было невозможно увидеть первые лучи солнца.

Сначала старик не хотел говорить об этом сыну, но когда уже больше не мог выносить своей тоски, он заговорил:

— Возвратимся теперь назад, иначе я умру от тоски!

Сыну тяжело было возвращаться теперь, когда страна становилась все краше, но слова отца все время звучали в его ушах, и он повернул на юг.

Хотя теперь они уже были на пути домой, отцу делалось хуже, он почти перестал спать. Когда сын по утрам просыпался, отец ходил снаружи около палатки. Они плыли и плыли и наконец возвратились в свой поселок.

На следующий день рано утром сын проснулся от звука голоса отца. Вот какие слова он услышал:

— Не удивительно, что трудно покинуть Алук!

Смотри, величественное солнце поднимается над морем и лучи его разбиваются об айсберги.

Сын слышал, как отец много раз издавал радостные восклицания. Затем все стихло. Сын долго прислушивался, но так как отец, находившийся снаружи как раз у входа в палатку, не издавал ни звука, он встал и откинул полотнище. Старик лежал на земле, повернув лицо к востоку. Когда сын поднял его, он не дышал.

Старый охотник еще раз увидел солнце в Алуке. Радость встречи с ним так потрясла старика, что сердце его разорвалось. Сын, чувствуя себя виновным в смерти отца, вырыл могилу на вершине горы, откуда открывался вид, который отец так любил при жизни.

Рассказывали, что впоследствии сын стал похож на отца и тоже никогда не покидал своего поселка, оставаясь в Алуке до конца дней своих[32].

XX

Из Гренландии в Данию

Сегодня — крещение, вечером его празднование. Завтра я отплываю из Гренландии.

— Сегодня вечером вы будете великолепнее меня, — говорит мой милый друг доктор. Между нами все время идет спор о том, кто из нас по природе своей блистательнее.

Доктор достает фрак. Немного измятый, немного поношенный, может быть, с пятнами и старый, но какой элегантный! Он мне впору!

Мы несколько задержались, потому что фрекен Хольмгор — наша маленькая домоуправительница — не хотела, чтоб на костюме было хоть одно пятнышко. Когда меня почистили щеткой и я был совершенно готов, надел длинное пальто, застегнул его на все пуговицы, мы бегом отправились на вечер.

Трудно преувеличить тот успех, который выпал на мою долю. Естественно, что почтенные гости, знавшие меня до сих пор только в наряде бродяги с побережья, были поражены, онемели от изумления и пришли в восторг. А я, раздувшись от самодовольства, взвинченный всем окружающим и увлеченный общим возбуждением, которому, возможно, способствовало присутствие столь обаятельной личности, как я, выпил слишком много. Наконец растроганный до слез красноречием губернатора, хотя и не понимая ни слова — он сам сказал, что я не смогу понять его — я вдруг оказался посередине комнаты. Все окружили меня. Я объявил, что собираюсь произнести речь.

— О дитя, бедное, крохотное, — начал я, — потерпевший кораблекрушение моряк, беспомощный и голый, брошенный на берегу на милость чужих людей, которые здесь, на далеком пустынном Севере, одели, приютили и накормили младенца. О дитя, подними свой бокал вместе со всеми и выпей, ты — вино, а вы — молоко, за мудрое, благое, милосердное провидение, по милости которого бот потерпел крушение. О датчане, благослови вас бог!

Затем, осушив бокал, я поторопился сесть, так как начинал говорить лишнее.

И с этого момента с грустью все чаще и чаще думал: «Завтра я уезжаю, завтра я уезжаю».

На этом вечере присутствовали: директор Даугор-Йенсен, губернатор Кнуд Ольдендов с супругой, управляющий колонией Симони с супругой, управляющий колонией Ибсен с супругой, пастор Вестергор с супругой, доктор П. Борресен, фрекен Хольмгор, господин доктор Хольбек, фрекен доктор Гудрун Кристиансен, господин доктор Кристенсен, инженер Нильс Ягд, инженер Гальстер, директор семинарии Н. Е. Балле с супругой, учитель семинарии А. Бьерге с супругой, радист Водшов, ассистент Лайф Хагенсен с супругой, ассистент Лунд с супругой.

Капитан Хансен, капитан Торсен, капитан Банг, господин Эрик Волер, фрекен Мунк, капитан Хершенд.

Д-р фил. Кнуд Расмуссен, фрекен Инге Расмуссен, господин Петер Фрейхен с супругой, господин Порсиль, профессор Нерлун, писатель Аксель Альман.

XXI

Эскимосы и датчане

Наступило утро — такое прекрасное! Оно обострило боль расставания. И хотя солнце, конечно, взошло над горами, я не так крепко был верен воспоминаниям о восходах солнца, как охотник из Алука. Мне было грустно уезжать. Но в этот день многим было грустно.

Тина, маленькая гренландская девушка, оставлявшая с момента отъезда с севера в каждом месте, где она останавливалась, все больше и больше из своего запаса одежды в виде подарков всем, кто любил ее, теперь покидает своих родных и стоит у борта в слезах, с красными глазами.

Из Гренландии уезжает доктор, может быть, навсегда. Около судна кружатся эскимосы на каяках. Они дают залпы из дробовиков, когда судно начинает набирать скорость, и следуют за ним, размахивая шапками. А доктор стоит как воплощение спокойствия. Я делаю шаг, чтобы стать рядом с ним, и останавливаюсь: он плачет.

Многие плачут. Если глубину и нежность человеческой души можно оценить по ее отзывчивости к горю, то посмотрите, как сейчас у борта парохода и датчане, и эскимосы стоят одинаково растроганные в общем порыве общего горя.

«Фарвел!» Мы миновали окутанный облаками мыс. Гренландия, как и все остальное, стала воспоминанием. Вокруг меня широкий круг океанского горизонта, громадный нуль, символ того, что временно меня нет нигде. Как Оруло, эскимоска с мыса Элизабет, я рассказал свою повесть; я хочу закончить ее словами Оруло. Долгое время Кнуд Расмуссен сидел зачарованный, слушая ее рассказ.

— И на этом, — сказала она, — кончаются мои приключения. Ибо тот, кто живет счастливо, живет без приключений, а я поистине жила счастливо и родила семерых детей.