«Экс» и «Нео»: разноликие правые

По следу матерой волчицы шел молодой выводок, еще не поднаторевший в знании запутанных лесных троп, в выслеживании жертвы, в коротких ночных схватках, которые никогда не кончаются миром. Всему этому еще научатся волчата, как те парни, что, положив головы на железнодорожные рельсы, вскочат лишь по команде своего шефа, когда поезд будет всего в десяти метрах от их жизней.

«Дело происходит в сумерках, километрах в двадцати на север от Парижа. Шарля Эйнриха сопровождает шестерка парней из МНС («Международный национал-социализм»[29]). Четырем из них сегодня же вечером предстоит присягнуть Жану-Клоду Моне. Им осталось пройти последнее испытание, на котором и закончится их стажировка. Эйнрих смотрит на часы и отдает короткую команду. Четверо новичков ложатся с двух сторон головами на рельсы, с интервалом три метра друг от друга. Вдалеке слышен нарастающий гул — приближается поезд. Шепотом Эйнрих сообщает мне: это экспресс Париж — Брюссель. Он, два его охранника и я спускаемся с насыпи и наблюдаем за происходящим со стороны. Четыре головы по-прежнему лежат на рельсах. Поезд возникает всего в 100 метрах от нас, там, где путь закругляется дугой… 90 метров… 70 метров… Машинист замечает людей на рельсах и дает пронзительные, частые гудки, но никто не шевельнется… 30 метров… 20 метров… Один из испытуемых издает хриплый крик, вскакивает и со всех ног пускается наутек, но остальные трое лежат не дрогнув… 10 метров: Шарль Эйнрих рявкает новую команду, и все трое резко отскакивают назад… Поезд проносится мимо, машинист грозит нам кулаком. Испытание окончено: все три новобранца по стойке смирно вытягиваются перед Шарлем Эйнрихом (его настоящее имя Жан-Клод Домино) и римским приветствием салютуют ему. Мы возвращаемся к машинам и уезжаем в Париж. А тот, четвертый, что струсил, вынужден брести домой один. С этой минуты все контакты с ним прерваны. И ничего он не сможет рассказать про нашу организацию, потому что до сих пор ему приходилось бывать лишь в задних комнатах баров и участвовать в военных тренировках на каких-то стадионах. Моне и его люди не рискуют ничем»[30].

Фашистские волчата, сдавшие «экзамен на рельсах», вечером того же дня на книге «Майн кампф» принесли клятву своему «мини-фюреру» Жану-Клоду Моне. Все это и мне показалось сначала фантасмагорией. Но вот среди скупых откликов прессы на книгу Шероффа промелькнул один (в газете «Франс суар»), где содержалось немало новых подробностей о загадочном авторе.

Молодой журналист Патрик Шерофф, уйдя в «волки», за десять лет прошел около двадцати неонацистских организаций. Обряжался он и в балахон ку-клукс-клана (ККК впервые за свою историю принял участие во всемирном конгрессе нацистов 8—12 сентября 1976 г. в Новом Орлеане и с тех пор сделался постоянным участником этих «международных» неофашистских сборищ), а в дни фю-рерского юбилея и в униформу офицера СС.

Несколько месяцев он был личным секретарем Жана-Клода Моне.

И, наконец, газета напечатала… портрет Моне! Впрочем, и невооруженным глазом было видно, что это полицейский «фоторобот». Да и из текста следовало: Жан-Клод Моне живет в подполье, обретаясь где-то в 20-м районе Парижа, бегло говорит по-немецки, слывет специалистом по истории «третьего рейха».

Это по его заданию бывший оасовец и наемник Эйнрих устраивал новичкам неонацистской банды экзамен на выдержку: голова на рельсах, поезд в нескольких метрах, вскочить только по команде…

Жан-Клод Моне сочинил опус под названием «Коран-999» и подписался так: Чингиз-аль-Халлад-Абдул Кас-сем бен Абдалла-Абд-эль-Мотталиб-Мухаммед-Клаус-Лихттражер-Джишну-Криста-Ману: 999. Эта неслыханная абракадабра, по мнению ее автора, заключает в себе «тысячелетнюю арийскую мысль, начиная со времен оккультизма и теософии», и сулит «окончательную победу белой расы и национал-социалистских сил». В названии опуса и в имени автора содержится магическое число: остался, мол, еще год, еще одно, последнее усилие, чтобы грянула национал-социалистская революция.

«Символом Чингисхана была левонаправленная свастика: он стал Хозяином Востока. Адольф Гитлер выбрал символом правонаправленную свастику: он стал Хозяином Запада. Я выбираю союз двух свастик — я стану Хозяином Мира…»

Неофашизм — в самых экстремистских формах — существует, и закрывать глаза на это нельзя. Парижская пресса неоднократно утверждала, что общее число членов таких банд составляет примерно 10–12 тысяч человек. «В рядах фашистских организаций США, по различным данным, состоит до 10 тысяч членов, а число сочувствующих достигает 200 тысяч»[31], — свидетельствует советский исследователь А. С. Бланк. Десятки неофашистских группировок действуют в странах Западной Европы. Характерная примета: «новые коричневые», несмотря на свою относительную малочисленность, не расстаются с планами мирового господства фашизма. Сведений об их «интернационалах» и «международных лигах» не счесть. Одна лишь операция «Уорлд сервис», которую по заказу «черных полковников» Шерофф предпринял в Афинах в 1971 году (официальная цель — координация фашистской активности в мире), позволила ему пополнить свою картотеку именами 8400 профессиональных руководителей и членов неофашистских банд. Чаще всего, конечно, черные «лиги» и «интернационалы» лопаются, словно мыльные пузыри. Однако вовсе не бесшумно и не бескровно! То одна, то другая неонацистская группа, устав прозябать в безвестности, решается на радикальные меры, надеясь террором внушить мысль о необходимости «кулака», утверждающего власть силы.

Уникальное свидетельство Патрика Шероффа (после выхода книги «Досье неонацизма» он был приговорен к смерти бывшими дружками-нацистами и поныне живет во Франции на нелегальном положении) позволило нам увидеть, как и кто собирает в стаи молодых волчат. Но кто они сами, откуда берутся, что приводит их на волчью тропу?

Почти в любой стране вокруг неонацистских банд существует еще целый мир молодежной субкультуры. Большинство ее адептов не принадлежат к организованному правому экстремизму, но по сути уже принимают и разделяют неонацистскую «культуру», формируются под ее влиянием. Фашистская символика у них, как правило, в большой чести. 25 мая 1985 г. в ходе матча между футбольными командами Ливерпуля и Турина — они встречались на стадионе Эйзеля, городка близ Брюсселя, — английские болельщики спровоцировали драку, стоившую жизни 39 зрителям. Эта история заставила обратить внимание на «фанатов» — болельщиков футбольных клубов, готовых ехать за тридевять верст, чтобы поддержать любимую команду. В Дортмунде и Гамбурге, например, группы «фанатов» насчитывают десятки тысяч человек. Рядом с ними — «скины» и «бритоголовые», поделившие города на зоны, находящиеся под контролем соперничающих банд.

«Фанаты», «скины», «бритоголовые» выливают свой «гнев» в первую очередь на иностранных рабочих, которых они жестоко истязают. Расистские лозунги, как и фашистская атрибутика, пользуются популярностью в определенной молодежной среде. В ФРГ, где насчитывается, по разным данным, от 1000 до 2000 «бритоголовых», именно им неонацистские «мини-фюреры» отводят роль «штурмовых отрядов» городских кварталов. Пока, однако, попытки включить их в свои ряды тщетны: «бритоголовые» не терпят дисциплины… Вот единственная причина, почему официальная статистика все еще игнорирует их при подсчете численности неонацистских банд.

Но что же толкает молодых людей на жестокость, что деформирует их мораль и психику, превращая в потенциальных рекрутов неофашизма? По-моему, самое глубокое исследование в этом плане предприняла социологическая группа Бернара Катла из Центра поисковых исследований Франции. Катла прославился социологическими зондажами, которыми накануне избирательной кампании 1981 года воспользовались социалисты. Считают, что именно благодаря им социалисты сумели правильно выбрать тактику борьбы за Елисейский дворец.

В 1980 году группа Бернара Катла зафиксировала появление в обществе так называемых «уклонистов». Социологи разъясняли, что к числу «уклонистов» относят людей с ироничным и беспечным отношением к жизни, перебивающихся случайными заработками. Что-то вроде «новых хиппи» — но если «старые хиппи» бежали от общества, то «новые» умудряются жить в нем и в то же время как бы вне его. Короче говоря, «уклонисты» — своего рода «беглецы от жизни», в основном это горожане до 30 лет, двое из троих — выходцы из средних слоев, один — из рабочей среды. Ёще очень важная черта: в массе своей это повзрослевшие бунтари 1968 года. Согласно данным Катла, они составляют в обществе примерно 20 процентов. Социологи связали появление этой общественной группы с кризисом.

Следующий анализ общественных настроений (Катла называет их «стили жизни») проводился в 1985 году. Исследователи зафиксировали появление новой группы, преобладающую черту в стиле жизни которой они определили как «эгоцентризм». Психология «эгоцентристов»: рефлекс самозащиты, расчет только на свои силы, житейский прагматизм. Но лучше предоставим слово Катла: «Эти тенденции указывают на то, что наше общество перестраивается по модели американского, для которого характерна не уживаемость, а сосуществование корпоративных групп, друг с другом не смешивающихся, не общающихся, где каждый сам по себе, в своем гетто, в своем квартале, в своей семье, в своей банде, со своей племенной ксенофобией».

Фундаментальные зондажи лаборатории Бернара Катла имели большой резонанс на Западе. В его социальных портретах с небольшими поправками узнали себя и англичане, и немцы, и итальянцы, и бельгийцы, и голландцы, и американцы. Встретившись со знаменитым социологом (он был в красных сапогах, что в сочетании с дремучей бородой делало его, как мне показалось, типичным «уклонистом»), я спросил, к какой группе он сам принадлежит. В ответ на мой вопрос он засмеялся и сказал, что считает себя «нейтральным социологом».

— Чем объясняется такое внезапное и массовое появление «эгоцентристов»? Это свидетельство сдвига западного общества вправо?

— Вправо? Я не стал бы утверждать так однозначно. Ведь существует как правый, так и левый консерватизм. Так что вернее уж говорить об их синтезе. С конца войны, в следующие двадцать — тридцать лет, на Западе складывалось развитое индустриальное общество, мобильное, тяготеющее к переменам. Быстро пришла в ход новая социальная машина производства, потребления, информации, образования. При этом философия, религия, мораль… были забыты. Бунт 68-го года и был протестом против модернизированного общества, функционировавшего без принципов и целей, попыткой придать ему духовность, гармонию. Но эта попытка не удалась. После событий 68-го года власть осталась в руках самых консервативных сил общества которые, вдобавок ко всему, сумели навязать «бунтарям» переговоры исключительно о «материальных» условиях социального мира. Появление «эгоцент-гристов» связано с возрождением «духа джунглей»: поскольку я жертва общественной системы, поскольку от нее мне нечего ждать гарантий, я должен сам взять в руки свою судьбу. Главное — преуспеть и ни с кем не поделиться. Культ денег, социального успеха, культ потребления, и все это — в сочетании с индивидуалистической и корпоративной психологией. И обязательно — поиск «козлов отпущения». Гнев выливается на стариков — «дармоеды!», на иммигрантов — «они украли у нас работу!», на внешний мир — «это оттуда пришел к нам кризис!», на государство и политиков — «это они оставили нас без защиты!» Ксенофобия многолика. В молодых людях, обретающихся в самом низу социальной лестницы, она усугубляется тем, что они находятся в постоянной конкуренции с иммигрантами в поисках работы, живут с ними в одних пригородах. И вот настораживающие цифры. Если в своем традиционном ультраправом электорате «Национальный фронт» Жан-Мари Ле Пена набирает всего 4 процента голосов, то в слое «эгоцентристов» — 10 процентов и больше.

Я думал, слушая Катла, об «уклонистах» 30-х годов, которые «в политику не лезли», одобрили ради спокойной жизни мюнхенский сговор, допустили к власти фашизм… И рядом с ними — взрывоопасный материал, горючие элементы: те, кто пострадал от кризиса, озлобился, «эгоцентристы» 30-х годов, из которых тогда удалось сколотить штурмовые отряды, взявшиеся наводить «порядок» сначала в кварталах, по месту жительства, а потом и во всем мире.

Те давнишние «эгоцентристы» аккуратно подстригали волосы, тогда как нынешние предпочитают их брить. В этом, однако, меньше разницы, чем сходства, потому что то и другое теперь и тогда они делали на виду у запуганных «уклонистов».

ПОДРУЧНЫЕ

Когда в начале 80-х Серж Ферран (он родился в 1946 г.) издал во Франции книгу «Подручные»[32], правая печать ее стыдливо замолчала, а левая широко распропагандировала. Договариваясь в ту пору с автором о встрече, я думал, что имею дело с человеком левых убеждений или, как минимум, «независимым журналистом». Тем неожиданнее был контраст между тем, что он написал в своей книге, и тем, что я услышал от него.

В ней две сотни человек, быть может, чуточку больше. Все они в прошлом или парашютисты[33], или наемники. Ударный, до предела отработанный механизм, который придет в ход при первом же сигнале о «красной опасности».

Но пока это время не пришло, они довольствуются работой, на которую их охотно вербуют частные бюро по найму сторожей: подавляют забастовки на предприятиях. Это позволяет им хоть как-то убивать время, а главное, сохранить организацию, не растерять профессиональных навыков. Наступят когда-нибудь лучшие дни! Тогда они сведут счеты даже с теми, с чьих рук сегодня кормятся: с транснациональными компаниями.

Когда надеются эти штурмовики-добровольцы вскинуть ружья на плечо? Не позже чем в следующем десятилетии?

В их глазах я всего-навсего «гнилой интеллигент». Не потому ли коренастый блондин — он оказался главарем банды — украдкой бросает на меня откровенно враждебные взгляды? Он обеспокоен, и я понимаю почему: ведь вздумай я проболтаться, где происходит этот сбор (здание принадлежит военным), какой крик поднялся бы в газетах! Но я обещал не называть ни имен, ни адресов. Так договорились мы с «бароном», который, по рекомендации нашего общего друга, согласился стать моим «крестным отцом».

Подали кофе, и блондин с чашечкой в руке подсел к нам. На меня обрушился град вопросов. Люблю ли я риск, опасные авантюры? Какого я мнения о солдатском товариществе? И, в частности, о парашютистах? Кстати, сам-то я где служил? В Германии? О, это хорошо! А в каких войсках, в бронетанковых? Ничего, и в бронетанковых встречаются неплохие ребята. Ну, а забастовщики? Как я к ним отношусь? А к коммунистам? Не переношу их на дух? Мой ответ ему по сердцу: он тоже их на дух не переносит. Вот что: а не запродам ли я, упаси бог, мой репортаж какому-нибудь левому журналу? Нет? Договорились. На таких условиях он согласен, чтобы в будущую среду я принял участие в налете на завод.

Радуясь, что все прошло так гладко, «барон» принялся объяснять мне детали, цели, способ функционирования банды.

Как вербуют в банду людей?

В нее можно попасть только по рекомендации «крестного отца». Причем в дальнейшем он несет всю ответственность за поведение своего «крестника».

Выше всего ценится прошлая служба в парашютных войсках. Однако вполне сходит и активная деятельность в крайне правых организациях.

Кто руководит такими бандами?

Никто, по крайней мере с виду. Кто «нащупает контракт» на вышибание бастующих рабочих с завода, тот и возглавит операцию. Но всякий раз это один из профессионалов, составляющих ядро банды: они умеют находить пути к промышленникам, попавшим в затруднительное положение.

Во что обходится владельцу очистка завода от бастующих рабочих?

За операцию, намеченную на будущую среду, каждый ее участник получит примерно по 3 тысячи франков — все поровну, включая и главаря. Оплата идет из расчета за два дня, учитывая, что работать придется ночью. Всего для налета понадобится 40 человек. 3 тысячи X 40 = 120 тысяч франков. Добавьте к этой сумме несколько взятых напрокат легковых автомашин и грузовиков, контракт с транспортной фирмой, расходы на кормежку налетчиков, вероятные компенсации раненным в ходе стычек и т. д. Операция по очистке предприятия от бастующих рабочих, как правило, влетает в копеечку: 600 тысяч франков и более.

Каковы главные цели банды?

Она помогает бывшим парашютистам держаться вместе, благо работа для них находится и сами они вознаграждением довольны: проще сказать, принадлежность к банде не дает им привыкнуть к домашним тапочкам, помогает сохранять в боевой готовности всю группу — приблизительно две сотни человек, особенно ее ядро, тех, без кого не обходится ни один налет… Но в действительности эти люди живут мечтой о том великом моменте национальной истории, когда они понадобятся всерьез. — о контрреволюции. Я убедился в этом, задав «барону» единственный вопрос, который, похоже, его смутил: «Как это совместить: вы ненавидите ТНК и в то же время помогаете им громить профсоюзы?»

— На самом деле не мы принимаем их игру, а они принимают нашу. Большая буржуазия не может обходиться без нас, а уж мы в один прекрасный день сполна представим ей свой счет. Вспомните о добровольных штурмовых отрядах в Германии после первой мировой войны. Их призвали навести порядок, считая, что вскорости избавятся от них. Но вы хорошо знаете, чем это кончилось: к власти пришло СС. Однако не делайте таких больших глаз, мы-то не нацисты. Вовсе нет!

Решительно, это был еще не конец всем сюрпризам вечера. У повара, бывшего служаки из Иностранного легиона, как выяснилось, был день рождения. Все присутствующие заранее скинулись на подарок, и вот из-под посудного шкафа извлекается длинная картонка. Повар разрывает упаковку и достает из нее… ручной пулемет М-16.

Задохнувшись от счастья, едва сдерживая слезы, он бормочет: «Ну это уж слишком, братцы, это уж чересчур, просто безумие, разве можно так!»

У него вид ребенка с сияющими от рождественского подарка глазами…

— Серж, вы проникли в среду профессиональных штрейкбрехеров и даже вызвали их на исповеди. Вот что странно: неужели от выбора, где печатать ваши репортажи, в левой или правой прессе, зависело для ваших героев, как они будут выглядеть в глазах общественности?

— Представьте! Зная, что их ремесло в целом предосудительно, сами они тем не менее считают его вполне мотивированным и политически, и житейски, и морально. И хотят донести это до общественности, доверяясь, естественно, именно правой печати.

— Однако уж выход-то вашей книги никого не мог ввести в заблуждение: ее однозначно расценили как протест против насилия!

— Иначе и быть не могло, ведь это и мое авторское кредо. Я осуждаю насилие, жестокость, терроризм, откуда бы они ни исходили — слева или справа. Я смог пробиться в эту среду, потому что я для нее по духу «свой». Но я против того, чтобы этот дух выражался в форме грубой силы. Вот что я и хотел сказать своей книгой…

На крохотной площади, метрах в ста от северных ворот Парижа, нас уже ждали машины, нанятые для операции. Всего собралось тридцать восемь человек. Разбились на группы, по машинам. Я едва узнаю «барона»: он весь светится, а уж как элегантен! Металлическая сетка на лице, и та, кажется, сработана в первоклассном ателье.

— Не забудьте, что я поручился за вас. Поэтому прошу: не разыгрывайте из себя журналиста, ребятам это не понравится. Вы должны работать, как мы все.

— А как же мои интервью?

— Потом. Во всяком случае, если вы понравитесь ребятам в деле, они разговорятся. Потому что поверят вам.

Непохоже, чтобы между «парашютистами» и шоферами грузовиков царило согласие. Они едва обмениваются рукопожатиями. Позже, ночью, один из водителей доверится мне: он презирает штрейкбрехеров вообще, а уж этих — особенно: «из-за их политических убеждений». Он не стал бы мараться, если бы не выгодный тариф за ночные рейды. Но на более «мокрые дела» он не пойдет, на него пусть не рассчитывают.

Около 22 часов мы трогаемся в путь. Вдруг наш кортеж сворачивает в узкую улочку, перпендикулярную одной из центральных артерий Сен-Дени. Множество полицейских фургонов, припаркованных у тротуаров, кажется, поджидают нас. Кто-то из моих попутчиков взрывается от негодования:

— Не может быть! Да кто их сюда звал, этих, в касках? Вот помяните мое слово, они уже разогнали забастовочный пикет!

— Такое случается, — просвещает меня «барон». — Иногда легавые разгоняют пикет, иногда мы. В этот раз, похоже, они нас опередили на волосок… Теперь осталась самая противная работа: грузить машины. А мы этого не любим, мы предпочитаем драться.

На почтительном расстоянии от проходной завода десятка два забастовщиков кричат нам: «Фашисты! Хозяйские холуи!» В ответ «наши» грянули парашютисте кую песню и на всякий случай достали дубинки. Однако напрасно: никаких подвигов этой ночью уже не предвидится. Когда мы переступаем порог завода, там уже нет ни души…

— Да, — сказал Серж Ферран, — во Франции есть закон, который запрещает забастовочные пикеты. Так что со стороны рабочих это незаконно: захватить завод и с дубинками в руках охранять его от тех, кого нанимают сорвать забастовку.

— Получается, право на стороне штрейкбрехеров?!

— Послушайте, здесь все по Марксу. Завод убыточен.

Его закрывают. А чтобы дальнейшее сопротивление рабочих потеряло всякий смысл, штрейкбрехеры, отбив предприятие, сразу вывозят оборудование. В ту же ночь. После этого специальная группа сторожит стены до тех пор, пока хозяин не продаст и их.

— Раз ты пишешь книги, так тебе нужна бумага, верно? Чувствуй себя как дома: вон на этажерках полно нераспечатанных пачек с бумагой, бери, сколько хошь… Постой: а машинка? Тебе же наверняка нужна пишущая электрическая машинка!

Этого предусмотрительного типа зовут Жан-Луи. Он позвал меня прогуляться по заводу, «чтобы увидеть, нет ли там чего подобрать» («подобрать» — эвфемическая замена слова «грабить»). Я с радостью согласился и слез с грузовика, куда помогал затаскивать тяжелые станки…

В оккупации завода нет ничего захватывающего. «Желтые мастера» (те, что не участвуют в забастовке) демонтируют станки, а парашютистам приходится грузить их на машины. Мелкое оборудование складывают отдельно, в контейнеры. Несостоявшаяся драка, покрикивания мастеров вызывают у «парашютистов» раздражение, перепалки. Ведь в их глазах заводской мастер — это человеческий ноль, почти быдло, а туда же, лезет командовать…

Мы с Жаном-Луи и еще несколько парней, явно «профессионалов» с виду, проходим по кабинетам заводоуправления. Неописуемый беспорядок царит в них: опрокинутые шкафы, кресла, стулья, разбитые стекла, сокрушенные не то молотками, не то топорами перегородки…

…К концу первого месяца я разобрался, что восемь человек, оставшихся сторожить завод, делились на три типа «подручных людей». Одни были платными убийцами по призванию (Жан-Луи, Коко, Пьерро). Далее следовали профессиональные наемники («Зимбабве», Же же), которые свое нынешнее положение штрейкбрехеров воспринимали как унижение и признавали убийства только по политическим мотивам, презирая все остальные. Наконец, те, кому еще нельзя было бы доверить платные убийства. Это либо молокососы (все их будущие подвиги впереди), либо явные маньяки.

…Второй месяц. Отношения становятся все напряженнее. Круглые сутки ничегонеделанья, отсутствие каких бы то ни было развлечений, электричества нет, телевизор не работает, ужины при свечах — все это не проходит бесследно для людей, обреченных день-деньской вариться в одном котле. «Зимбабве» изрисовал стены столовой танками со свастикой. Владелец завода пришел в ужас и требует отмыть их. Коко по два-три раза в неделю водой из шланга моет свой автомобиль. Другие занимаются спортом или тренируются в стрельбе на заводском складе. На паласе, которым застелены полы наших «комнат» — бывших кабинетов заводоуправления, — рядом со спальными мешками валяются дешевые полицейские романы. Дважды устраивались вечеринки с костром во дворе, с шампанским — по случаю приезда жен сторожей…

Мы больше не выставляем часовых, не проводим ночных обходов. Никто больше не верит, что забастовщики еще вернутся, и я опасаюсь, что так никогда и не увижу эту банду в деле. Я сам уже по горло сыт этой остановившейся жизнью…

— И вот, когда на третий месяц всем уже невмоготу стала эта жизнь без событий, вы решились на действие. Вы изготовили две бутылки с зажигательной смесью и бросили их с улицы во двор завода, надеясь, что подумают на рабочих. Зачем? Чтобы вернуть «парашютистам»… парашюты?

— Ну да! А то они совсем дохли от скуки. Какие уж тут интервью! Зато после «нападения» настроение у всех сразу поднялось. Только жалели, что в ту ночь «отсутствовал» я.

— Значит, так и обошлось без стычек с рабочими?

— Кроме одного случая. Однажды я отлучился от банды и… попал в руки забастовщиков. Меня на славу отдубасили. За что им большое спасибо: синяки на моем лице окончательно расположили членов банды ко мне. Это уж после истории с зажигательными бутылками… Впрочем, проницательный «Зимбабве» мне сказал, когда дошла его очередь для интервью: это не рабочие, это какой-то прохиндей. И, знаете, так выразительно посмотрел мне в глаза… Ничего: зато интервью после этого пошли веселей. Не интервью, а настоящие исповеди!

Жан-Луи, руководитель банды

— Что ты испытываешь, отсиживаясь на этом заводе? Ставишь ли ты себя иногда на место рабочих?

— Знаешь, есть два сорта людей. Бараны и волки. В моих глазах рабочие — это бараны: они позволяют себя эксплуатировать… Я не имею ничего против рабочих, но лично я не мог бы жить, как они.

— Кто был твой отец?

— Линотипист… Знаешь, если рабочий позволяет выжимать из себя соки, если он не разгибаясь вкалывает за 4 000 пулек[34] в месяц, так это его дело. Я предпочитаю быть с волками. В нашей профессии, если ты не лентяй, можно спокойно заработать по кирпичу[35], а то и полтора кирпича в месяц.

— Ты можешь убить за деньги?

— Все зависит от того, кого убить. Какого-нибудь подонка, это пожалуйста. В любом случае, раз тебя просят кого-то устранить, значит, на то есть причина, верно? Ну так вот, если это подонок, какой-то политик или полуполитик и если при этом мне хорошо заплатят, то с чего бы мне отказываться? Я соглашусь.

Пьерро по кличке «Винчестер»

— …Убить старушку? Нет, не смог бы.

— Даже за… скажем, за десять миллионов старых франков?

— Сто колов[36], гм… Старушку, говоришь? Да, за такие деньги возьмусь.

— Ты шутишь!

— Ничуть! Ребенка — нет, на ребенка рука не поднимется, а старушку, отчего бы и нет? Ведь она уже и так кончает свой земной путь, что ж ей не помочь, а? Но, вообще-то, перед нами встает другая проблема. До конца так ведь никогда и не знаешь, за что ты должен порешить человека. И вот это в нашей профессии коробит больше всего. Тебе говорят: «Он сделал то да се, он сволочь, он меня обокрал…» И чаще всего тебе лгут. И сам знаешь, что лгут. А на самом деле это месть жене за измену. Но об этом, как правило, узнаешь уже потом, из газет.

— Сколько ты берешь за одно убийство?

— Зависит от личности… За рабочего франков пятьсот… Управляющий стоит дороже — когда две тысячи… когда и пять…

— Политически ты принадлежишь к какому лагерю?

— Конечно, к правому. Но сказать — правый, значит, ничего не сказать. Я за свободу. А свободу можно ждать только от правых, от левых ее не жди.

— Ты, может, крайне правый?

— Крайне правый, я? Нет: что слишком, то слишком…

— Ты весь завод изрисовал танками со свастикой… зачем?

— А что такого? Одни рисуют серпы и молоты, другие, как я, предпочитают свастику. И потом, я же был танкистом. Люблю эту машину, мне даже приходилось драться на ней в уличных боях…

— Куда подашься после этого завода?

— Много всяких предложений… Можно в Южную Африку, можно инструктором в Саудовскую Аравию, есть дела на кое-каких островах Индийского океана…

— Ты гоняешься за деньгами?

— Я их презираю. Ты ж понимаешь: иногда в них есть нужда, но как только они есть, так их и спускаешь. Если хочешь знать, это из-за денег общество на Западе потеряло интерес ко всему. Так и коммунизм может его потерять. Вот почему я скорей за национал-социалистский режим, где каждому найдется свое место: и рабочему, и хозяину… Расизм… Расистом быть необходимо! Я говорю не о германской расе, ведь сам Гитлер в 43-м году понял, что надо было говорить о расе европейской. Шутка ли: на I миллион СС 600 миллионов иностранцев! Нет, нам нужна белая Европа от Атлантики до Урала… этническая Европа…

— Что такое ВСБ?

— Всеобщая служба безопасности. Мы предлагаем свои услуги там, где у полиции не хватает сил или времени.

— Сколько служащих в вашей фирме?

— Это зависит от спроса на услуги. У нас всегда есть список добровольцев с указанием, кто что умеет делать. Много людей стучится в наше бюро… вплоть до того, что уже ощущается некоторый переизбыток…

— Если я хорошо понял, в функции вашей «маленькой фирмы» входит надзор за работой частной полиции?

— Да, для многих наших людей лучше, если они чувствуют, что за ними стоит кто-то еще. Это как часовой на войне: выпил, заснул, значит, погиб сам, погибли и товарищи…

— Вы находитесь на службе у правых?

— Лично мое сердце, конечно, справа, как и у большинства людей из охранных служб… Скажу так: если в один прекрасный день коммунисты вздумают попрать легальные формы, если они проявят неуважение к нашей демократической системе, тогда все наши службы сольются в одну, образуют единую структуру. Даже если бы компартии и удалось настоять на запрете наших служб, все равно останутся их картотеки, адреса людей, работавших с нами и в случае чего готовых продолжить борьбу в подполье»..

Какое же истинное расстояние от героев этой книги до ее автора? Или — от автора до героев? Над этим я размышляю, читая книгу Сержа Феррана и слушая его исповедь…

— Я долго был на стороне правых, вернее, даже крайне правых, хотя это и было очень давно, в школьные и студенческие времена. Я родился в Алжире. Арабские города состояли из двух частей — французской и арабской. Мои родители — отец француз, а мать сицилийка — были очень бедны; мы жили среди арабов, жили, как арабы. Потом начались революция, война. Кругом лилась кровь. Нас, французов, в Алжире защищала ОАС[37]. Хотя я был слишком молод, чтобы стать членом ОАС, я тем не менее ее поддерживал. В моей родне было много убитых… Мы, дети, знали, что ни в коем случае нельзя подбирать авторучки с земли — то были снаряды, начиненные взрывчаткой. Жестокость была обоюдной. Только через много лет я разобрался, что действия алжирцев были все-таки правомерны — они требовали независимости для своей родины, а французская армия отвечала насилием и террором. Каждый народ должен располагать своей родиной. Вот мне, например, не нравится ваш строй, ваша экономика, однако я считаю, что вмешиваться в ваш выбор не вправе никто. И Гитлеру незачем было ходить в Россию. Всякая агрессия, под каким бы предлогом она ни совершалась, это разбой и ничего больше.

— Такие речи из уст… из уст… — я замялся, не зная, какое определение подобрать. Выручил сам Серж Ферран:

— Из уст неофашиста? Это вы хотите сказать? Не знаю, можно ли меня назвать так. Раньше — можно было, сейчас — не думаю. У меня фашизм вызывает такую же ненависть, как у вас, но, кроме того, еще и боль. Потому что эта грубая, антигуманная сила, к сожалению, родилась на правом политическом фланге. И все же неправильно думать, что консервативное мировоззрение, даже крайне правое, родственно фашизму на том основании, что сам фашизм не прочь признать такое родство. Это значит — набиваться в родственники! Если следовать вашей логике, то и я должен признать своими родственниками «подручных людей», полагающих, что кулаки и есть выражение философии Ницше или Хайдеггера?

— Фридрих Ницше — это прошлый век, — возразил я. — А вот Мартин Хайдеггер вплоть до конца «третьего рейха», даже еще весной 1945 года, платил членские взносы нацистской партии!

— Между прочим, дипломную работу о прочтении Хайдеггером Канта я начал писать, когда Хайдеггер был еще жив. Я ведь поступил учиться на философский факультет Сорбонны. Разумеется, там лучше всего было поставлено преподавание Ницше, Шопенгауэра, Хайдеггера, то есть тех философов, которые наиболее далеки от материалистического и, в частности, от марксистского мировоззрения. Но уже и в Сорбонне входил в моду Маркс! Мой преподаватель, Люсьен Гольдман, открыто называл себя марксистом. Представляете: руководитель моего дипломного сочинения — марксист! Хотя ему было глубоко безразлично, какие убеждения у его студента, тем не менее он заявил, что, если в моей работе не появится «немного марксизма», он ее не пропустит. И даже пригрозил обратиться в студенческий комитет, чтобы там на меня «повлияли». А там уже заправляли леваки: был как раз 1968 год. Вам ли объяснять, что в Канте нет Маркса и прочтение Канта Хайдеггером тоже не требует Маркса? Тогда Гольдман сказал: хорошо, вставь хоть кого-нибудь из последних марксистов… И вот это был мой, наверное, самый главный выбор в жизни: меня толкали на сделку с совестью, и я, в интересах карьеры, должен был согласиться на это. Все во мне кричало: нет! Не подчинюсь левому тоталитаризму!

— Ну уж прямо «левый тоталитаризм»… — заметил я. — Типичный левацкий загиб в духе 1968 года!

— Видите ли, мой выбор был сложнее, чем кажется на первый взгляд. Я ведь не богач. Я из низов. Работал ночным сторожем, чтобы оплачивать свою учебу. Вы знаете: во Франции такой труд считается позорным. В те годы, правда, его выполняли студенты. Это сейчас из-за безработицы пошли профессиональные сторожа. Из моей двенадцатичасовой смены три часа занимал обход завода (я работал в фирме «Томсон») — три обхода, по часу. Спал не больше трех часов в сутки, ходил как угорелый, случалось, засыпал, прямо в аудитории. И так — четыре года. Я был презренный пролетарий, ездил в метро, жил впроголодь, а с кафедры меня же упрекали в том, что я ничего не смыслю в Марксе! Однажды в коридоре Сорбонны я увидел, как бородатый студент черной краской писал революционные лозунги… по старинной фреске! Вот в эту минуту и решилась моя судьба. Я сбил его с ног. Я выложился в этой драке до конца: всю ярость излил, все зло. Повернулся и ушел из университета, охваченного революционной чумой. Навсегда. И пошел бродяжничать по Европе.

Меня, само собой, привлекала Германия. Но тут меня ждало новое разочарование: страна Хайдеггера тоже полна была молодых бородачей, таких же, как в Сорбонне. Я почувствовал всю свою неприкаянность, но, к счастью, скоро стало ясно, что такой неприкаянный на свете не я один…

— Извините, Серж: в те годы, в ответ на подъем левацкого движения, мощно активизировались и неофашистские организации среди молодежи. Они вас не привлекли?

— Нет. Я никогда не искал единомышленников для строевой ходьбы или для стрельбы по мишеням. Я презирал и насилие, и мысль, несущую насилие. Словом, я не был в обычном смысле слова ни левым, ни правым. Я был неприкаянным. Одной ногой, если хотите, уже в «хиппи». В компании таких же неприкаянных, как я, — а все они были музыканты — я выучился играть на гитаре, стал сочинять песни. И вот вернулся в Париж и семь лет подряд пел в метро. Но когда мне стукнуло тридцать пять, я сказал себе: все, выходи на поверхность! Есть предел возраста в этой профессии. Даже если ты уличный певец: не добился успеха — надо бросать. Я, правда, записал одну пластинку со своими песнями, но издатель настаивал на переделке записи в ритме диско — оно как раз входило в моду, — а я не захотел из-за моды ломать ритм своих песен. Так и кончилась моя карьера певца. Но вдруг я подумал, что за эти семь лет хорошо изучил мир отверженных Парижа, мафию, существующую в метро, его нищих, музыкантов, бродяг… И написал об этом книгу, которая имела успех. Потом издатель спросил, что еще, тоже в духе проблемного репортажа, мог бы я написать. Тогда я вспомнил о группах, воюющих с забастовщиками, с которыми когда-то сталкивался.

В их полуподвальный мир меня могли ввести только рекомендации старых друзей. Мне было лет 18, когда я участвовал в избирательной кампании Тиксье-Виньянкура[38]. По ночам мы расклеивали афиши в коммунистических пригородах Парижа. В группах было человек десять, люди очень правых убеждений, настоящие боевики. Во мне так долго жило преклонение перед ними, что, бросив университет, я решил присоединиться к одной из таких групп. Но… меня не взяли. Уже тогда я был для них «гнилой интеллигент»! И вот прошло еще десять лет, и опять я ищу путь к ним, но уже с другой целью: вывести их на сцену такими, какие они есть — героями либо бандитами.

В этот раз я наконец разглядел их внимательно, послушал их биографии, вник в систему их ценностей и взглядов. За редким исключением, это «идейные» террористы: акты насилия, которые они совершают, оказываются в полном ладу с их убеждениями… Но они сознают, что ими помыкает какая-то неведомая им сила, вот почему они ее ненавидят и грозят когда-нибудь ей отомстить. Впрочем, это не более чем рефлекс затаенной обиды, желание однажды взять реванш над теми, кто заставил тебя не служить, а ползать. Политически эти силы дополняют друг друга: они части единого целого.

В нашем обществе утвердились нелепые стандарты: в глазах коммунистов все крайне правые — это фашисты, чернорубашечники, убийцы; точно так же в глазах крайне правых все коммунисты — это «большевики с ножами в зубах». Оба образа ложные и годятся лишь для дураков, чтобы питать гражданскую войну. Вот против этого я и выступаю!

— Но демократическая левая общественность, по крайней мере, разоблачает так называемый левый терроризм, тогда как правая… — возразил я.

— Это верно, — согласился Ферран. — Слева такая дискуссия идет давно, а справа ее нет. Справа идет заигрывание, похлопывание по плечу — какие уж там дискуссии, разоблачения! Поэтому мою книгу именно правая печать и замолчала. Из меня самого чуть не сделали левака! Где бы ни приходилось мне выступать, я с этого и начинаю: пресса исказила мое политическое лицо!

— Только лицо?

— Не только. И мой политический демарш тоже. Я за демократию. Я против экстремистских наскоков на нее с любой стороны. Франсуа Миттеран победил законно? Да.

Демократично? Демократично. А у меня есть знакомые, которые поговаривали об организации покушения. Я сказал им: пока вы просто болтаете, черт с вами, но если хоть что-то надумаете, я пойду и выдам вас. Демократию надо защищать: если завтра ее силой попробуют свалить коммунисты, я буду стрелять в них, если это попробуют сделать правые, я буду стрелять в правых… то есть в своих… Вы что, удивлены?

— И да, и нет. Стараюсь понять, какой проект общества вы защищаете…

— Я за мирную общественную эволюцию, но с регулированием доходов сверху. Мне не нравится, что либеральная экономика дает сверхприбыли буржуазии, тогда как рабочий класс еле сводит концы с концами. И если национал-социализм способен улучшить жизнь всем слоям в соответствии с трудом и способностями каждого, я спрашиваю: почему бы и нет? Ведь такой строй еще не был создан ни разу, нигде. А то, что было в Германии 30-х годов, — это карикатура на национал-социализм!

— Мне кажется, мы подошли к главному, — сказал я. — Вы «новый правый»?

Серж Ферран отбросил волосы со лба и взглянул прямо, без увиливания:

— Да. Официально членом ГРЕСЕ[39] я не являюсь, но идеи ее знаю и разделяю. Когда говорят, что «новые правые» ратуют за национал-социализм, я отвечаю: возможно, но это — другой национал-социализм. Настоящий. Чистый. Эти люди не приемлют насилия. Все агрессивное им чуждо. Такие понятия, как родина, армия, сила, для них совершенно абстрактны. Представьте, что на собрания ГРЕСЕ просят вообще не приходить людей из крайне правых организаций, чтобы не компрометировать это культурное движение. Правда, они все-таки приходят…

— Зачем?

— Как зачем?.. Идеи! Интересно! А для меня это — мой неоконченный университет.

— И что более всего вас привлекает в теории «новых правых»?

— Главный постулат: люди биологически не равны. Изначально. У меня есть брат. Мы получили одинаковое образование, одинаковое воспитание. Но я должен признать: его интеллектуальный коэффициент выше моего. Он математический гений и один из лучших во Франции игроков в бридж. Вы знакомы с теорией о близнецах? Даже близнецы биологически отличаются друг от друга. Это потрясающее доказательство того, что фактическое социальное неравенство людей есть следствие их биологического различия. Вот почему я отвергаю борьбу классов и любую форму насилия. Капитализм в той форме, в какой его отстаивают классические правые, я не приемлю потому, что социальное происхождение человека он возводит в культ, в «право сильного». Чем это отличается от феодализма, провозглашавшего божественное, данное свыше право для сеньора? Я за социализм с таким условием: всем — равные шансы, каждому — по его биологическим, природным, индивидуальным способностям.

— Вы, похоже, изучали и социобиологию?

— Конечно. Сегодня ее основы должен знать каждый культурный человек.

— Читая вашу книгу, я все думал: какая же дистанция отделяет вас от ваших героев? Теперь вижу, в чем разница между вами: вы против «кулачного» права, но за «естественное» право сильного…

— Вот именно! Право генов, а не закон дубинки! Мой брат талантливее меня? Значит, естественно, что он преуспевает больше. Я за социально-биологический регулятор общественной жизни. Не знаю, какой строй он породит на свет, но уж, конечно, не тоталитарный. Личность получит максимальную свободу самовыражения. Хайдеггер заменил понятие человека как субъекта, как реальности понятием «Dasein»: восприимчивость, возможность, открытость, наличное сознание… Возможный человек! Чем он свободнее, тем сильнее! А Уилсон своей социобиологией добавил последний штрих: он раскрыл социально-биологические возможности хайдеггеровского возможного человека!..

С пленки звучит конец нашей беседы с Сержем Ферра-ном:

— Для меня и рабочие, которых выгоняют с завода, и налетчики, которые их оттуда прогоняют, это в равной степени жертвы насилия. Причем положение последних в чем-то даже трагичнее. Принято думать, что все они фашисты, сволочи и собаки. А они часто прекрасные ребята! Да, у них грязная работа, но другой нет. Или они тоже сделаются безработными, как те, кого они выгоняют с заводов.

— Что больше привязывает их к этой работе: заработок или политические убеждения?

— То и другое вместе. Они не разделяют этих понятий, за исключением немногих. Скажем, «барон», мой «крестный отец». Я его не придумал: это действительно очень богатый человек. Но он антикоммунист, он любит риск, он считает, что таким образом борется с коммунизмом…

Читатель, наверное, обратил внимание на то, как описанные Сержем Ферраном «подручные люди» — типичные резервисты фашизма — в ответ на его вопросы иногда изъясняются о своих убеждениях и взглядах. «Я за свободу. А свободу можно ждать только от правых, от левых ее не жди» (Пьерро, по кличке «Винчестер»). «Нам нужна белая Европа от Атлантики до Урала, этническая Европа…» («Зимбабве», наемник). Больше они к своим «убеждениям» ничего не добавят, но для «старого» права сильного и этого вполне достаточно, даже с лихвой. Иное дело сам Серж Ферран: «Право генов, а не дубинки!.. Уилсон своей социобиологией… раскрыл социально-биологические возможности хайдеггеровского возможного человека!»

Это обрывки высокой философии, попавшей под низкие лбы.

ЯНКИ И ТЕВТОНЫ

«Есть такая новая порода людей: родились и живут они в Европе, но по духу, по образу мыслей как бы с того берега Атлантики — стопроцентные янки! — сказал мне французский политолог Филипп Девиллер. — В своих книгах я их так и называю: «атлантические европейцы», или «европейские американцы…»

Это определение поможет нам лучше разглядеть тех, о ком пойдет речь ниже. Зеркально отражаясь друг в друге, смотрят со стен портретной галереи «европейские янки» и «американские тевтоны». Не только образ мыслей роднит этих людей, но и планы мирового переустройства.

Ядерные лоббисты

Хотя они граждане разных стран, объединяет их принадлежность к организациям под единым названием «Фонды за энергию ядерного синтеза». Все они, кроме того, группируются вокруг журнала «Синтез», издаваемого «фондами» в Европе и США. Журнал похвалялся уже стотысячной читательской аудиторией на двух берегах Атлантики, хотя подписчиков у него в десять раз меньше.

В ноябре 1982 года в Страсбурге состоялось учредительное собрание «европейского комитета по ядерной энергии»: рассеянные по разным странам национальные фонды объединились. С приветственным словом к участникам обратился заместитель мэра Страсбурга, профессор Страсбургского университета Франсуа-Жорж Дрейфус: «Уже много лет мы, узкий кружок единомышленников, боремся против экономической политики, основанной на теориях Мальтуса… против сторонников Римского клуба[40], чьи концепции причинили огромный ущерб не только французской, но и всей европейской и даже мировой экономике… Для наших стран, испытывающих дефицит энергии, единственное спасение — это развитие ядерной индустрии… Я особенно приветствую мистера Линдона Ла-Руша, основателя американского «Фонда за энергию ядерного синтеза», неутомимого борца за новую, динамичную политику в рядах демократической партии США. А также фрау Хельгу Цепп-Ла-Руш — за активную деятельность созданного ею «Клуба жизни»[41], который стал поистине анти-Римским клубом…»

Этих людей я впервые увидел в ноябре 1983 года в Риме. «Клуб жизни» вместе с американским журналом «Игзе-кьютив интеллидженс ревью» и «европейским комитетом по ядерной энергии» проводил здесь конференцию с открытыми дверями. Двери и правда были настежь, но на столике у входа лежал лист для регистрации гостей. Отметившись, я направился в зал, но тут меня окликнул какой-то молодой человек.

— Вы из «Литературной газеты»? Ай-я-яй! Такого человека обидели, та-ко-го человека! Он к вам с добром и миром, а вы его дубиной по голове! Как можно, ах, боже мой, как можно было его так оскорбить?

— Да кого же?!

— Самого Линдона Ла-Руша!

Он выложил передо мной свежий номер «Л Г», только что поступивший в Рим (от 26 октября 1983 г.). Быстро прочтя комментарий политического обозревателя Федора Бурлацкого «Звездные войны. Космическая программа: casus belli[42]?», я пожал плечами:

— По-моему, нормальная полемика. Мы не разделяем ваших идей, более того, считаем их опасными для мира. Но при чем тут Ла-Руш? Разве не президент Рейган полгода назад, в марте, первым выдвинул идею «стратегической оборонной инициативы»?

— Нет! Не первым! Рейган очень уважаемый человек, очень. Но первоначально эта идея принадлежала Ла-Рушу. Еще год назад мы провели первый семинар в Бонне о технологических и военно-стратегических перспективах космического противоракетного щита, способного предотвратить войну. А вы на весь мир его объявляете casus belli!

После конференции я на добрых полчаса попал в окружение эполет разных европейских армий. Итальянский генерал Джулио Макри:

— То, что делает ваша пресса, означает пропаганду перманентной войны! Отвергать противоядерный щит в космосе — значит оставлять на Земле угрозу, что война может вспыхнуть в любой момент, а затушить будет нечем.

Французский генерал Рево д’Аллон:

— Запад и Восток исчерпали ресурсы доверия в области разоружения. Вот почему остается уповать на оружие, которое не позволит ракетам подняться с земли.

Французский полковник Марк Женест:

— То есть мы предлагаем заменить доктрину взаимного гарантированного уничтожения доктриной взаимного гарантированного выживания. А вы ее отметаете с порога!

— Полковник, — возразил я, — мне пришлось читать вашу книгу «Нейтронная бомба — гарантия мира». У этой бомбы два крестных отца: американский физик Сэмюэл Коэн — И вы, французский офицер. Союз изобретателя и стратега?

— Да, пробивали десять лет! — сказал полковник.

— Я хочу спросить: почему вдруг нейтронный щит на Земле понадобилось заменить лазерным щитом в космосе? К чему еще одна «гарантия мира» в виде нового оружия?

— А вы мне симпатичны… — сказал полковник. — Я вовсе не хочу вас убить и полагаю, что вы не хотите убить меня. Вот для этого и нужно оружие против ракет. И нам и вам. Но нейтронное оружие — это, если хотите, тактический тормоз войны. А лазерное, лучевое — стратегический тормоз!

— Ну, это уж вы слишком, — по-военному парировал генерал Рево д’Аллон, — ваша бомба все-таки предназначена для поля боя.

— Может использоваться, генерал, может использоваться! Разница! Однако пойдемте: кажется, нас зовут на коктейль…

Через год та же компания прибыла на очередную конференцию в Париж. Тот же молодой человек сидел за столиком у входа, предлагая гостям отметиться в списке. Те же лица в зале плюс много новых. Но за минувший год язык этих людей стал прямей.

Высокий, подтянутый, в очках — на трибуне Линдон Ла-Руш: «Когда я стану президентом Соединенных Штатов Америки, я без колебаний поставлю русских перед выбором: или они принимают наши условия, или — тотальная ядерная война!»

Парижский зал аплодировал горячее римского…

Я прокомментировал в газете это параноическое заявление Ла-Руша. На парижском корпункте — я был тогда корреспондентом «Л Г» во Франции — не замедлил раздаться звонок из города Висбаден (ФРГ). Оказывается, процитированных мною слов Линдон Ла-Руш… не говорил! «Знайте, что после такого оскорбления теперь и Линдон Ла-Руш считает себя смертельным врагом СССР!»

Вот тогда я и завел журналистское досье. Оно открывалось визитной карточкой человека, который и в Риме, и в Париже дежурил у столика для записи гостей. «Синьор Умберто Паскали. «Игзекъютив интеллидженс ревью». Дотзаймер штрассе, 164. Висбаден. Д-6200». Таков служебный адрес этого итальянского гражданина, который представляет в Висбадене американский еженедельник Линдона Ла-Руша. Этот политико-экономический журнал, как и более «научный» журнал «Синтез», проповедует всеобщий доступ к современной ядерной технологии как фактору быстрого экономического роста и процветания всех стран.

Но почему Висбаден? Случайно ли полтора десятка лет назад ларушевский десант именно здесь бросил первый в Европе якорь? В этом провинциальном городке Западной Германии расположены штаб-квартира американских войск в ФРГ и знаменитый Бундескриминаламт — федеральное ведомство уголовной полиции, которое ларушев-ские организации щедро питают своей информацией.

Висбаден — резиденция Хельги Цепп-Ла-Руш; городок Лисбург в штате Вирджиния, США, — резиденция Линдона Ла-Руша. Именно из этих городков по всему миру расползлись вывески: «Фонд за энергию ядерного синтеза», «Клуб жизни», «Институт Шиллера», «Гуманистическая академия», «Коалиция по борьбе с наркотиками»… В Висбадене, кроме того, находится штаб-квартира «Европейской рабочей партии» с филиалами уже в пяти странах. В каждой из них — в переводе с немецкого — выходит газета «Новая солидарность». «Форма создаваемых институтов не играет для нас никакой роли, — гласит общий проспект всех перечисленных организаций, — главное — концепции, которые они защищают…» О каких же концепциях речь? «Европейская рабочая партия», являющаяся политическим ядром конгломерата, выделяет среди них две: политика защиты Европы и Атлантического союза от «советской угрозы», борьба за новый мировой экономический порядок. Программа «Фондов за энергию ядерного синтеза» конкретизирует, о чем идет речь: поставить на вооружение нейтронную бомбу, лазерное оружие, распространить по всему миру высокоточные ядерные технологии… Призванный «пропагандировать немецкую культуру и философию», Институт Шиллера понимает ее весьма своеобразно: оказывается, ничто на свете не угрожает этой культуре так сильно, как появление «зеленых» на политической сцене ФРГ. «Созревает нацистско-зеленый заговор против присутствия американских войск в Европе, против членства ФРГ в НАТО!..» «У экологически-пацифистских утопий нет будущего! — твердят в «Клубах жизни». — Единственная грандиозная задача, достойная мирового сообщества, — способствовать развитию Южного полушария!»

Все это на первый взгляд кажется отрывочным, бессвязным. Но что-то же привлекло к Ла-Рушу профсоюз водителей грузовиков США, ветеранов войны из «Американского легиона», итальянскую и мексиканскую этнические общины Америки «черных мусульман» США. В октябре 1979 года газета «Новая солидарность», орган ларушевской партии в Европе, не удержалась от похвальбы: оказывается, ее поддерживает и «Международная организация масонских лож»! Не могу в этой связи не напомнить, кто был в ту пору президентом масонского интернационала: гангстер и фашист Личо Джелли, который, будучи великим магистром ложи «П-2», превратил ее в центр тайной власти в Италии. Да и в Европе уже внушителен ларушевский полк: в него входят военные, научные работники, творческая интеллигенция. Познакомимся с некоторыми из его сторонников.

Профессор Эрих Багге — ему уже изрядно за семьдесят — в войну принадлежал к «группе Дибнера», настойчиво искавшей секрет атомной бомбы для гитлеровского рейха. После войны руководил Институтом теоретической и прикладной ядерной физики при Кильском университете. Слывет отцом первого в ФРГ атомохода «Отто Ган». (Замечу: физик Отто Ган первым в мире, еще до войны, добился цепного распада ядер урана. Постепенно пришел к антифашистским убеждениям и вместе с другими виднейшими учеными Германии тормозил разработку урановой бомбы.)

Доктор Арнольд Крафт-Энрике: один из крестных отцов ракеты «ФАУ-2», уже в войну пытался оснастить ее двигателем на ядерном топливе. Впоследствии внес большой вклад в рождение американских межконтинентальных ракет.

Доктор Адольф Буземанн: один из конструкторов стреловидного крыла для реактивных самолетов гитлеровских «Люфтваффе». Впоследствии участвовал в разработке баллистических ракет.

Фридвард Винтерберг, ученик профессора Багге, занимает кафедру теоретической физики в университете Невады, США. Специалист по ядерному синтезу. В одной из своих книг, изданных и широко разрекламированных «Фондом», ратует за то, чтобы все страны мира обзавелись ядерным оружием. По мнению Винтерберга, «это очень просто».

(Снова небольшой экскурс в прошлое: о бомбардировке Хиросимы большинство германских физиков, разрабатывавших урановую бомбу, узнали, уже находясь у американцев в плену. Потрясенный Отто Ган умолял коллег заключить моральный договор больше никогда не работать над оружием массового уничтожения. Этому не вняли члены «группы Дибнера»: что не успели они сделать во времена «третьего рейха», то осуществили уже под оком новых хозяев.)

Такова интеллектуальная элита «партии янки и тевтонов». Магнитом каких же идей, какого лидера подобрались друг к другу все эти люди: ученые и политики, респектабельные военные и уличные боевики?

В нашу картинную галерею затесался один автопортрет: Линдон Ла-Руш сам сочинил жизнеописание Линдона Ла-Руша и без ложной скромности пишет о себе в третьем лице: «Его главная заслуга состоит в том, что он продолжил труды Платона, Святого Августина и Данте, став, несомненно, самым выдающимся экономистом XX века…»

«Вечный кандидат в кандидаты от демократической партии на пост президента США», — можно добавить вслед за газетой «Монд». Уже трижды — в 1980, 1984 и 1988 годах — Ла-Руш не получил инвеституры партии, пропустив вперед себя куда более сильных соперников — сначала Джимми Картера, потом Уолтера Мондейла, наконец Майкла Дукакиса. Но еще раньше, в 1976 году, Ла-Руш пробовал свои шансы как официальный кандидат от «Американской рабочей партии», о которой пойдет речь дальше. Как ни задирала Моська Слона-республиканца и Осла-демократа, американцы ее почти не заметили. За Ла-Руша было подано около сорока тысяч голосов — что позволило ему фигурировать лишь в нижнем ряду предвыборной хроники.

Вот почему в 1979 году Ла-Руш распустил «Американскую рабочую партию» и взамен создал новую группу захвата — «Национальный комитет демократической политики». Уже на следующий год этот комитет полным составом вступил в демократическую партию США, ослабленную неудачами прошлых лет. Те, кто тогда порадовался пополнению, спохватились в марте 1986 года, на старте очередной президентской кампании. После первичных выборов в штате Иллинойс среди победивших демократов двое назвали себя сподвижниками Ла-Руша, и по рядам партии пронеслось страшное слово: «Инфильтрация!» Тщательней проверили списки: на первичные выборы в 29 штатах ларушевцы выдвинули 800 кандидатов! Вот когда вслух заговорили о «хорьках Ла-Руша» (это выражение принадлежит Норману Бейли — бывшему помощнику президента в Совете национальной безопасности), об «ультраправом флюсе партии»…

— Демократы обличают вас как политического деятеля ультраправых убеждений и отказываются рассматривать как члена своей партии. Однако ваша организация называется «Национальный комитет демократической политики». Не вернее ли было вам объявить себя республиканцем?

— Но я демократ. Те члены демократической партии, которые утверждают обратное, лгут. Они боятся меня, боятся, что я приберу партию к рукам. Среди демократов я уже имею от 15 до 20 процентов сторонников. Это сила. Если кому-то в партии я и враг, так только ультралибералам.

— Но почему бы вам не создать третью партию?

— А зачем, если я могу преобразовать уже существующую демократическую партию? Я не могу терять время… Или я окажусь когда-нибудь президентом США, или смогу влиять на того, кто займет этот пост вместо меня.

— Значит, вы поддерживаете контакты с другими кандидатами демократической партии?

— Отнюдь нет: своей задачей сегодня я считаю уничтожать кандидатов, которые мне не по душе… Можете считать, что все, кто оказывает сопротивление мне, больше не существуют. Я уничтожил Мондейла в 1984 году, я уничтожу Марко Куомо, Сэма Нанна, Гэри Харта.

(Из интервью Ла-Руша журналу «Нувель обсерватер», 1988 г.)

Действительно, никто из названных выше претендентов до финиша президентской кампании 1988 года не дошел. После серии грязных оскорблений, запущенных в печать, пришлось снять свою кандидатуру сенатору Г. Харту. В процитированном выше интервью Ла-Руша имя Майкла Ду-какиса не было названо потому, что в ту пору звезда его еще не взошла. Когда же он возглавит демократов в борьбе за президентское кресло, сценарий развязанной против него кампании точь-в-точь напомнит травлю, которая раньше велась «хорьками Ла-Руша» против сенатора Харта.

Вот стиль предвыборных войн, которые группа Ла-Руша вела в своей же партии:

«На всех атомных станциях погибает меньше людей, чем под передком автомобиля Тэда Кеннеди!»

«Джеральдина Ферраро — сводница!»

«Уолтер Мондейл — безмозглый конек, который скачет по командам Москвы!»

Кто же он, предводитель «хорьков»?

Линдон Эрмил Ла-Руш родился в Нью-Гэмпшире в 1922 году в семье богатых квакеров (протестантская община США), а когда ему было десять лет, семья переехала в город Линн, штат Массачусетс. (Линдон из города Линн — запомним эту случайную игру слов.) «Там-то… в беспросветно серой и скучной квакерской среде… к шестнадцати годам он стал фанатичным поклонником Канта…» Вы не забыли, читатель, что перед нами автопортрет — брошюра, написанная о самом себе в третьем лице? Из этой красочной автобиографии можно узнать, что именно тогда, начитавшись немецкой философии, Линдон Ла-Руш и ощутил себя «настоящим американцем». Рационализм, порядок, сила, сверхчеловек — вот круг понятий, которыми вдохновлялся он у своих духовных отцов. Не случайно в момент написания автопортрета в нем уже созрело убеждение, что всю Америку, ее образ жизни, ее культуру следовало бы «перемоделировать на германский лад». Так считает Линдон Ла-Руш и теперь.

«Совсем не обязательно носить коричневые рубашки, чтобы быть фашистом. Совсем не обязательно самому называть себя фашистом. Просто надо им быть», — заявил он однажды.

Как видите, и на том берегу Атлантики есть стопроцентные тевтоны, а на этом берегу — стопроцентные янки…

Сын квакеров-пацифистов, Лин «по религиозным мотивам» отказался идти на войну. И угодил в исправительный лагерь для квакеров и свидетелей Иеговы. Там, видать, ему крепко вправили мозги: запросился на войну добровольцем. Но на фронт так и не попал: служил интендантом в Бирме, в Индии. И вот — сорок лет спустя — тот же Линдон Ла-Руш: «Советский Союз не вправе существовать… по крайней мере в том виде, в каком он существует сегодня… Его нужно покорить как можно скорей с помощью тотальной — ядер-ной и бактериологической войны. Для этого США должны пожертвовать всем ради своего военного превосходства и обеспечить себе полное господство на земле, на море, в воздухе и в космосе».

Надо ли говорить, что я отнюдь не ослышался на парижской конференции тевтонов и янки? Что звонок из Висбадена был не более чем попыткой устного опровержения уже не раз напечатанных речей? Нам остается лишь проследить политическую эволюцию Ла-Руша, чтобы понять истоки такой воинственности.

В 1949 году он вернулся домой, на отцовские капиталы открыл собственное предприятие и записался в «Социалистическую рабочую партию США»[43]. Начался «красный период» в жизни Лина, который продлится до 1972 года, когда он «окончательно порвет с марксизмом». О действительной эволюции его мировоззрения говорить, конечно, не приходится — уместнее говорить о непомерных амбициях, о болезненном самомнении, о гипертрофированном «я». Присвоил себе псевдоним «Лин Маркус» — «ленинист-марксист»(!), читай: «первый последователь учителей», «лидер всех левых»… Где бы ни возникал носитель этого псевдонима, всюду происходили расколы, разброды, деления, появлялись новые «партии» и «движения», чтобы тут же бесследно исчезнуть. Последние события, в которых Ла-Руш принимал участие как Лин Маркус, — это студенческие волнения и бунты против вьетнамской войны 60-х годов: то была еще одна, опять неудачная, попытка утвердить себя «лидером всех левых»… Потерпев крушение во всякого рода молодежных и студенческих движениях, Ла-Руш поднял свою планку: заявил о желании стать «вождем рабочих».

Так в 1968 году в США возник «Национальный конвент рабочих комитетов». Он существует и ныне. Более того, теперь он провозглашает себя всего лишь филиалом… «Международного конвента рабочих комитетов». От этих-то «конвентов» и пошли по свету так называемые «рабочие партии»: американская, канадская, индийская, европейская, что же до Латинской Америки, то здесь они распространились от Панамского перешейка до Огненной Земли. «Левые» янки… «левые» тевтоны… Из их политического союза и стала складываться структура, куда позже вписались «Фонды за энергию ядерного синтеза», «Клубы жизни» и прочие подобные организации.

Когда же все-таки наступил перелом? И был ли он на самом деле? В 1973 году «Национальный конвент рабочих комитетов» объявил себя головной организацией всех левых сил США, но, не дождавшись с их стороны признания, решил силой доказать свои права. Это время хорошо помнят коммунисты и профсоюзные активисты Америки. Их избивали на улицах, на собраниях, в домах. «Левые сводят счеты между собой!» — улюлюкала пресса. Рядом с боевиками Ла-Руша замелькали балахоны ку-клукс-клана, кожанки членов «Лобби свободы» и прочих неофашистских банд. Избиение продолжалось год. А через год Ла-Руш просто-напросто объявил о достигнутой победе: «Национальный конвент рабочих комитетов» стал-таки, по его словам, «главной левой силой в стране»! Но левацкая фразеология уже не имела ничего общего с реальным неофашистским нутром организации.

Из прежней левацкой фразеологии еще довольно долго и назойливо культивировали… «просоветизм», надеясь хотя бы таким путем заработать доверие рабочей среды. «Выдавая себя за революционера, врага монополий и правящих кругов, Ла-Руш добивается доверия у плохо осведомленных людей», — подчеркнул в интервью для ТАСС в 1984 году член Политбюро, секретарь ЦК Коммунистической партии США Дж. Джексон.

Не получился из него «друг СССР», ну, так он станет его «врагом номер один»! Эта назойливая мысль овладела Ла-Рушем еще во второй половине 70-х годов. Однако сколько громов и молний ни метал он в нашу сторону, увы, советская печать по-прежнему не удостаивала его ни строкой. Заговор молчания, ясное дело. Но вот наконец появились первые заметки в «Литературной газете», в «Известиях». Тотчас издаваемая «Европейской рабочей партией» газета «Новая солидарность» торжествующе объявила, что Ла-Руш сделался-таки «главным врагом Советов».

Я не поверил своим глазам, прочитав в газете «Новая солидарность» такой отзыв бывшего французского посла в США Раймона Оффруа: еще в 1980 году в ходе предвыборной кампании в США он назвал Линдона Ла-Руша… «генералом де Голлем Америки»! Сам Ла-Руш, правда, притязает на сравнение с Рузвельтом: американцам понятней. «Деятельность Франклина Делано Рузвельта в США в 1938–1943 годах и Шарля де Голля после 1960 года — вот два примера XX века, которыми и вдохновляется наше движение, — провозглашал документ, циркулировавший на парижской конференции ларушевцев в 1984 году. — Речь идет о том, чтобы вслед за ними снова сделать ставку на высокоточную технологию в мирных и военных отраслях во имя производства эффективных видов оружия…» И далее — сплеча: «Франция должна стать лучшим союзником Соединенных Штатов в Европе, по крайней мере в военной области!»

Нет, не в том смысле понимают имена Рузвельта и де Голля, что чтят их как поборников диалога великих держав, — главная их заслуга, оказывается, в создании национальных ядерных сил. Неважно, что один, принимая решение о работе над атомной бомбой, исходил из предположения, что такую бомбу уже разрабатывает гитлеровский рейх. Неважно, что другой сочетал ядерный арсенал Франции со стратегией обороны «по всем азимутам» — символ независимости страны, в том числе и от атлантических друзей.

Итак, евроамериканцы. Что это за явление? Нечто наднациональное, надатлантическое, надконтинентальное? Дважды я внимательно слушал их речи, несколько лет внимательно следил по прессе за броуновым движением групп, группочек, лиц, так или иначе примыкающих к этому движению «над». Чего они хотят? Каким видят завтрашний мир? Во имя чего рвутся к власти?

«Германия нуждается в сильном и смелом руководителе, способном пробудить в нас волю к патриотическим действиям, предложить идею, возвышающуюся над нашими маленькими сиюминутными интересами», — читаю в одной из листовок «Клуба жизни», подписанной Хельгой Цепп-Ла-Руш в 1985 году. И далее жирным шрифтом: Вот почему я готова предложить свою кандидатуру на пост канцлера ФРГ…»

Потеря чувства грани между реальностью и фантазией, головокружительные прожекты, мания величия — все эти симптомы опасного политического недуга тысячу раз констатировали западные комментаторы, давно наблюдавшие чету Ла-Рушей. «Политическая паранойя» — вот их диагноз-приговор. Но истории уже известен случай, когда маньяк с аналогичными симптомами преуспел… Супружеский союз, заключенный Ла-Рушем и Цепп в 1977 году, обоим пошел впрок: богатая молодая немка с ходу вошла в «большую политику», а американский «левак», повернувшись на 180 градусов вправо, столь видоизменил свои манеры и язык, что Эн-би-си в посвященной ему передаче назвала его «Гитлером с мелкой походкой». Это, конечно, оскорбление, но в известной степени и честь. Такая ли уж «мелкая походка», если ядерное лобби, сколоченное «европейскими рабочими партиями» и ультраправыми демократами США, добилось включения программы СОИ в военную доктрину США? «Это самая большая угроза для русских, а в настоящее время и моя самая большая победа над ними…» — твердит Ла-Руш в своих интервью. Тут он не преувеличивает своих заслуг. Уже упомянутый выше Норман Бейли, бывший специальный помощник президента США, признал в своем выступлении по телеканалу Эн-би-си, что «не то восемь, не то двенадцать раз» встречался с людьми Ла-Руша для обсуждения предложенного ими проекта СОИ. Их «первенство» засвидетельствовали руководитель программы генерал Абрахамсон, ведущий разработчик проекта Рэй Поллок и др. Так вот, если бы действительно судьба вознесла чету Ла-Рушей на вершины власти по обе стороны Атлантики, неужто они, раньше времени отдав свое ядерное дитя другим, сами явились бы на державный Олимп ни с чем?

На конференции в Риме я задал этот вопрос фрау Хельге Цепп-Ла-Руш.

— Почему же? — улыбнулась она. — Необходимо отстаивать также идею европейской СОИ.

— А Линдон Ла-Руш, что нового предложит Америке он?

— Видите ли, сегодня мы говорим о лазерном, лучевом оружии. Но ведь мир уже стоит на пороге следующего века, а это будет век плазмы. Появится плазменное оружие.

— С ним тоже нужно будет поспешить?

— Конечно! Это диктуется необходимостью быстрого освоения новых ресурсов энергии. Наша доктрина взаимного гарантированного выживания из того и исходит, что плодами технического прогресса должны воспользоваться все страны мира. Вот почему «Клуб жизни» ведет такую острую полемику с экологами и пацифистами: они требуют затормозить прогресс, а вместе с ним процветание на Земле. Но как раз это и было бы чревато угрозой войны!..

Итак, перед нами «евроамериканская семья». Каким она видит новый мировой экономический порядок? Покончить с организованным грабежом отсталого Юга, предоставить бедным странам технологию, удобрения, кредиты, оживить их рынки и экономический обмен с индустриальным Севером, а для этого учредить новую международную валютную систему на базе золота как всеобщего эквивалента денег, разогнать (судить!) Международный валютный фонд и т. д. Ядерную энергию — всем, ядерное оружие — тоже всем: ведь военное и экономическое развитие неразрывно, утверждают они. В нищете «третьего мира» больше всех виноваты экологи и пацифисты («эколо-фашисты» и «наци-пацифисты» — поистине ларушевцы не стесняются в выражениях!). Это они, выступая против распространения атомного и прочих видов новейшего оружия, срывают доступ бедных стран к современной технологии, лишают их главного стимула развития. «Именно борьба за ядерное замораживание и разоружение может привести мир к войне», — утверждают члены «Фонда за энергию ядерного синтеза» на страницах своего журнала «Синтез». Им вторят в «Клубах жизни»: «Мы не вправе держать эту технологию под спудом, тогда как 120 миллионов людей в странах «третьего мира» умирают от голода». Какая трогательная забота о голодном человечестве, которое, оказывается, легче всего накормить порохом! В этой чудовищной мешанине идей отчетливо звучит левацкая фразеология Лина Маркуса, с которой все еще не до конца расстался Линдон Ла-Руш. Разговоры о развитии, о честном дележе энергетических ресурсов и технологических новинок лишь маскируют ставку на бомбу, на силовой диктат, под которым был бы обречен жить наш мир.

Основу такого диктата двуглавое лобби видит в самом широком альянсе Западной Европы и США. Именно такой мир, основанный на безоговорочном подчинении силе, дорог «партии янки и тевтонов». Не случайно она и родственные ей политические силы повсюду в мире с яростью напустились на советско-американский Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. К концу своего президентского срока Рональд Рейган — вчера их кумир — в глазах янки и тевтонов стал «предателем», «отступником», «разоружением». На обоих континентах они что есть мочи бьют в колокола: никаких новых уступок в пользу разоружения, ни одной лишней ракеты на слом! Европа, «покинутая» Америкой, уже мнится новым бронированным кулаком — только пальцы сжать, объединив собственные ресурсы и полки.

Семейный портрет был бы неполон без «морального ракурса»: о нравственных ценностях тевтоны и янки распространяются особенно охотно. В критике современных нравов они отнюдь не оригинальны, но выруливают к самой грубой демагогии. Запад переживает декаданс. Искусство и общественные нравы в упадке. Наркотики, джаз, рок-музыка — доказательство того, что молитвы Блаженного Августина забыты. Между Ницше и Достоевским наш философ преспокойно ставит знак равенства, объявляя обоих «порождениями Сатаны». Вилли Брандт, Генри Киссинджер, Джейн Фонда (за мужественные выступления актрисы против «грязной войны» США во Вьетнаме), даже «Битлз»! — все они, оказывается, подброшены Западу из Москвы, чтобы «разложить его изнутри». Но особенно любит Ла-Руш упражняться в обличении секса. Дело дошло до того, писал французский журнал «Эко», что из триады ценностей «родина, труд, семья» он, чуть ли не наперекор традиционному фашизму, в конечном счете выбросил «семью». Стоит процитировать несколько перлов в этом роде: «Какой ужас видеть раздувшееся чрево женщины!..»; «Феминистки — это шлюхи-лесбиянки!..»; «Мужчины-чиканос — импотенты»… И венец этой риторики: «Сложность самоидентификации женщины проистекает из соседства заднего прохода и влагалища» в результате чего экскреция вечно путается с воспроизводством…» Сейчас в сексуальную тему Ла-Руш сыплет, может, и меньше соли, но каждая щепотка рассчитана так, чтобы попасть на общественную рану: «Секс загрязняет окружающую среду больше ядерных отходов!»; «Не лечить больных СПИДом людей, а запереть их в карантинные лагеря!» Средства на борьбу с этой распространяющейся по миру пандемией он предлагает отдать на развитие все той же ядерной энергетики…

Ла-Руш обещает американцам «моральное президентство», возврат к «духу 1776 года», к заветам отцов-основателей нации, к «неоплатоновскому гуманизму». Тема «сильной Америки» — сильной, конечно, в первую очередь оружием — ловко связывается с темами, которые так близки обывателю: излечение нравов, преодоление коррупции, насаждение идеалистических представлений, которые, как полагают «новые Платоны», можно привить в приказном порядке, не вдаваясь в анализ социальных причин духовных язв. Что уж говорить об искоренении этих причин!

Случайно ли аналогичные ларушевским идеи звучат во Франции из уст лидера ультраправых Жана-Мари Ле Пена? Сближает их и достигнутая у части избирателей популярность: тут и там уже около 10 процентов. Причины, по которым обыватель на Западе в последние годы стал не только внимать ультраправым, но уже и отдавать им свои голоса, конечно, коренятся в самой социальной действительности. Дело техники, дело политического чутья — насколько ультраправые умеют приноровить к этой действительности свои лозунги.

Ла-Руша классифицировать легче, чем его партию, движение. «Харизматический лидер», «политический сумасброд», «нацист без свастики» — каждое из этих определений по-своему верно, однако феномена 10 процентов до конца не объясняет. Ведь не объяснишь же это политической слепотой каждого десятого американца, каждого десятого француза. Дело, стало быть, сложнее.

Начнем с того, что Ла-Руш и его сподвижники не только открещиваются от всяческого родства с нацизмом, но сами охотно обличают его… у других. «Дело Барбье», например, вся ларушевская пресса неизменно преподносила как эпизод из деятельности «нацистского интернационала». У этого «нацистского интернационала», утверждала она, как минимум три центра. Одним из них Ла-Руш называет Москву.

Нападает Ла-Руш и на семейство Рокфеллеров, и на Трехстороннюю комиссию[44], которую возглавляет Дэвид Рокфеллер. С какой же стати Ла-Руш так ополчился на этот фамильный клан? Общественному мнению постоянно внушается мысль, что за Рокфеллерами стоит «старый капитализм», который сознательно держит половину мира в нищете, тормозит его индустриализацию, рассматривает войны как источник наживы и однажды может поставить мир на грань третьей мировой войны. Себя же Ла-Руш преподносит как представителя «нового», модернизированного капитализма, который печется о благополучии всех без исключения стран и народов. «Технология со смеющимся лицом», — можно было бы сказать, слегка перефразировав американского философа Эриха Фромма, однако, как мы знаем, речь идет о технологии исключительно оружейной, так что чему уж тут смеяться. «Старые капиталисты» и сами охотно продают оружие, «новые» готовы продавать вместе с оружием также технологию его изготовления, но до этого еще не дошло. Так что пока они продают только свои лозунги и вербуют сторонников в каждой стране.

Но особенно распаляется Ла-Руш против «британско-сионистского заговора», и тут уж шутки в сторону. Откуда столько ненависти к английской королеве, которой приписывается то руководство «нацистским интернационалом», то главенство во всемирной наркотической мафии, то тихий сговор с Москвой о планах завоевания мира? Все это, начиная с назойливого противопоставления Аристотеля и Святого Августина, воспринимаешь как клинический бред. Постепенно, однако, в этом бреду начинает брезжить довольно-таки ясная и по-своему логичная мысль.

Итак, «своим материалистическим учением Аристотель родил клику ростовщиков, которая, усвоив сексуальную распущенность Востока, разложила греческую цивилизацию, отравила средневековых пап, организовала торговлю неграми и кончила тем, что установила свою штаб-квартиру в Англии XVII века, и она же убила Авраама Линкольна и Джона Кеннеди…» Еще более полное, прямо-таки законченное выражение «аристотелевская традиция» получила в сионизме. Это, оказывается, сионисты «привели Гитлера к власти, чтобы с его помощью избавиться от еврейской диаспоры, а затем чересчур преувеличили масштаб депортаций и даже выдумали геноцид, чтобы возбудить жалость к себе». Так «обличитель» «нацистского интернационала» выгораживает нацизм, провозглашая его ни много ни мало жертвой сионизма (!). Идеологическая казуистика, противоречия, непоследовательность, бред? Да и… нет. Ибо это «бред» продуманный. Когда во второй половине 70-х годов Лин Ла-Руш впервые подпустил в свои речи толику антисемитизма («Я не антисемит, — возражает он, — я антисионист!»), в ту пору он еще периодически разражался и шумными «просоветскими» заявлениями. Еврейская община США в результате приклеила ему ярлык «антисемитской организации на службе КГБ», к истинному удовольствию начальника разведслужбы Пентагона Даниэля Грэма! Он утверждал впоследствии, что давно знал: Ла-Руш просто перекрасился, в душе он все равно «марксист». И по-прежнему числил его банду в списке левых организаций, заодно и коллегам из ФРГ рекомендовав по той же схеме классифицировать «Европейскую рабочую партию»! Что ж, провокаторы всегда нуждаются в легендах.

Уже в 1974 году 80 боевиков Ла-Руша (тогда он только-только успел отречься от марксизма!) прошли военное обучение на одной из «ферм» в штате Нью-Йорк, которой руководил Рон Кестнер, а затем на «ферме» в Джорджии под руководством Митчелла Уэрбелла. Обе «фермы» известны как базы ЦРУ. Но теперь у группы Ла-Руша, как не раз сообщала американская пресса, такие запасы оружия и собственные военно-тренировочные базы, каких в стране больше ни у кого нет.

«Движенне-химера»[45]. Точнее, пожалуй, не скажешь, зная уже и личность его лидера, и провокационный характер созданных им «рабочих партий», и наукообразную выспренность их манифестов. Главной и самой опасной чертой движения представляется переплетение левых и правых постулатов, что облегчает распространение его влияния среди широких слоев, установление связи ультраправой интеллектуальной элиты с томящимися в подворотнях боевиками. Ядерно-финансовый капитал помогает одним обкатать новые идеи на широкой публике. Других пока просто подкармливает. Но, уже сплоченные в одну организацию, они, того и гляди, почувствуют себя полком.

ПОСРЕДИ ЕВРОПЫ

Посреди Европы на коне все еще восседает Адольф Гитлер. Муниципальный сторож время от времени очищает его скребком от голубиного помета, и тогда четче проступают черты лица всадника: он богобоязнен и задумчив, как будто застыл в молитве перед битвой. Так кажется большинству горожан; меньшинство, напротив, склонно думать, что великий грешник изваян кающимся и потому так просветленно печален. Бургомистр западногерманского города Ландштуль, однако, не признает в этой фигуре Гитлера и ссылается на американцев, которые, освободив город в 1946 году, также не предположили ничего подобного. Всадник, таким образом, избежал денацификации и остался сидеть на коне.

И все-таки старожилы города знают: это «тот Адольф». Они вспоминают, что средства на памятник горожане стали собирать еще в 1928 году и поступили очень прозорливо, потому что, когда в августе 1934 года монумент наконец открыли, всадник уже более года скакал по Германии. Задумчивость, которую так искусно придал его лицу резец скульптора, могла идти от разных причин: меньшинство связывает ее с перечнем павших в первой мировой войне горожан, чьи имена высечены на постаменте, большинство, напротив, склонно думать, что всадник изваян в ту минуту, когда уже надумал пересесть с германского на европейского коня — отсюда и богобоязненный лик. Некоторые припоминают даже, что среди инициаторов сбора средств был представитель еврейской культурной общины Исаак Райнхаймер, но на церемонии открытия памятника его не видели — ведь уже накрыла Германию «хрустальная ночь» 31 июня 1934 г., вылившаяся в массовый еврейский погром…

Конечно, это Гитлер: достаточно свериться, о чем писали местные газеты в 1934 году. Открытие памятника по церемониалу напоминало религиозный праздник: «Лица присутствующих излучали священный восторг, который вызывает у них вера в фюрера…»

Но теперь в ландштульском всаднике видят «другого Гитлера» — не того, в которого «верили», а того, в котором «обманулись»…

Итак, под скребком сторожа то и дело посреди Европы оживает «другой Гитлер» — Гитлер, с которым когда-то связывали «другие надежды»…

Его наследники тоже очень разные. Одни подражают божеству, другие, напротив, решительно отрекаются от всякого родства, уверяя, что их идеи не имеют ничего общего с этим преступником, извратившим великие идеалы «европейской расы».

А что если не с фюрера, а с его наследников снять полувековой налет?

Министерство внутренних дел ФРГ ежегодно издает списки крайне правых организаций. В 1988 году их общее число составило 69 партий и группировок, а численность — около 30 тысяч человек. Министерский бюллетень поделил их на следующие группы: неонацистские, национал-демократические, националистические и праворадикальные. Для начала заметим, что все они действуют легально, а если и возникают осложнения с законом, то, конечно, чаще всего у первой группы — неонацистов.

Здесь зарегистрировано двадцать организаций общей численностью 1380 человек. Треть из них входит в группировку «Движение», которую возглавляет Михаэль Кюнен. Это, таким образом, Гулливер среди лилипутов. «Никакое сопоставление взглядов с ними невозможно, — говорит руководитель федерального ведомства по охране конституции Гюнтер Шайхер, — их можно лишь привлекать к уголовной ответственности». Биография Кюнена как бы иллюстрирует эти слова. В 1968 году за нацистскую пропаганду он был осужден к трем годам тюремного заключения, а выйдя на свободу, создал неофашистскую партию «Национал-социалистский фронт действий», характер которой быстро поставил ее вне закона. В итоге Кюнен создал новую группировку с нарочито бесцветным названием — «Движение». Основная цель «Движения» — воссоздать в ФРГ национал-социалистскую германскую рабочую партию (НСДАП) старого фашистского образца.

За распространение листовок с такими призывами он опять угодил за решетку в 1988 году, зато его книги («Новый фронт», «Вторая революция», «Вера и борьба») беспрепятственно доходят до прилавков. «Мы являемся боевым сообществом, которое открывает свои ряды для национал-социалистов, признающих идею, партию и фюрера и готовых во имя победы повиноваться. Победа означает, в частности, создание такой ситуации, при которой будет вновь образована национал-социалистская германская рабочая партия…» Пятьсот боевиков своей организации Кюнен характеризует как «вооруженную элиту, борющуюся за объединение арийского народа и выступающую против сионистов, коммунистов и капиталистов», «за арийское сообщество в европейском рейхе, созданном на базе националистической Германии». Все они носят лишь слегка стилизованную эсэсовскую форму. Для Кюнена, бывшего лейтенанта бундесвера, «третий рейх» — далекая история: он родился в 1956 году. Конечно, он мечтал бы жить в то славное время.

В регистрационных списках следующая за «Движением» строка, как правило, принадлежит «Свободной немецкой рабочей партии». Министерству внутренних дел и федеральному ведомству по охране конституции хорошо известно, что это, в сущности, одна организация: «Движение» — ее пропагандистский рупор, СНРП — «боевое крыло». В эти две группы входит фактически половина зарегистрированных в стране неонацистов. СНРП провозглашает своей задачей борьбу за чистоту немецкого народа. Только за 1987 год она совершила 266 нападений на иностранных рабочих с поджогами их домов и общежитий.

Но именно в агрессивности этих неонацистских образований и кроется причина их политического ничтожества. Чем хаотичнее броуново движение неофашистской ртути, чем острее конкуренция мини-фюреров друг с другом, чем настойчивее перепеваются старые марши, тем суровее приговор избирателей. Насилие сегодня не в моде, большинство людей оно пугает. Это постепенно уяснили другие неонацисты, которых те же бюллетени МВД числят по разряду «национально-демократических» и «националистических организаций».

Двадцать один год минул с той поры, когда чуть было не стала реальностью коалиция ХСС и НДП. За год до выборов в бундестаг 1969 года на всю Германию прозвучала пощечина молодой антифашистки Беаты Кларс-7 фельд, которую она нанесла канцлеру ФРГ, председа-J телю ХСС, бывшему нацисту Курту-Георгу Кизингеру.

Его-то и сменил на посту председателя ХСС Франц-Йозеф Штраус, а партия Адольфа фон Таддена, НДП, уже стоявшая на пороге бундестага, неудержимо покатилась вниз — от 5 миллионов голосов до 200 тысяч… Прошла целая эра в истории страны: социал-демократические правительства Вилли Брандта и Гельмута Шмидта сменило консервативное правительство Гельмута Коля… И вот столь долгая полоса политической изоляции неофашистов в ФРГ, похоже, окончилась: в 1989 году на муниципальных выборах во Франкфурте-на-Майне семь мандатов досталось национал-демократической партии (НДП), которую возглавляет адвокат Мартин Мусгнуг.

Программная речь Мусгнуга, пришедшего к руководству партией в 1972 году, не сулила ей быстрого подъема. Обычные тирады ультраправых. Положение в партии усугублял разброд: она поделилась на фракции. От одной из них, так называемой «университетской», и пришло «спасение». Социобиология, генетические обоснования расовых теорий стали постоянными темами дискуссий в «национал-революционных» кружках НДП во многих университетах страны и на страницах журнала «Дойче вохен цайтунг». Хотя и значительно позже, чем во Франции, идеи «новых правых» в конечном счете привлекли к партии молодежное пополнение, принесли ей первый за последние двадцать лет избирательный успех. Сам Мусгнуг осенью 1987 года был выбран обер-бургомистром города Тюбинген (земля Баден-Вюртемберг), собрав 15 процентов голосов. Конечно, по сравнению с 60-ми годами это жалкие крохи, но по сравнению с 70-ми это уже кое-что. «В ближайшие годы мы станем свидетелями массового притока новых членов в патриотический и правый лагерь, подобного которому не было за всю историю ФРГ!» Мусгнуг сказал эти слова накануне съезда НДП, назначенного на февраль 1989 года. Пивная, где проходил съезд, с трудом вместила 800 человек. Строго говоря, это были не делегаты, а весь наличный состав партии, включая 150 молодых новичков. Вот и весь «массовый приток»!

Но и столь скромная жатва была бы невозможна без упрямой, муравьиной работы старого нациста доктора Герхарда Фрея, его издательско-газетной империи и возглавляемого им «Немецкого народного союза» (ННС). «Мы хотим политически выиграть вторую мировую войну!» — любит повторять Фрей. В этой фразе — квинтэссенция программы ННС, самой крупной праворадикальной партии ФРГ, объединяющей около 12 тысяч членов. В нее входят в основном пожилые люди, испытывающие ностальгию по «великому прошлому» «третьего рейха». В целом партия не находит большого отклика у избирателей. Но силы ее удесятеряет пресса Фрея. Первую мощную кампанию по реабилитации фашизма («Наши отцы не были преступниками!») в ФРГ провел именно его издательско-газетный концерн в 70-х годах, а сам Фрей выступил с инициативой установить стелу эсэсовцу Иоахиму Пайперу в лагере Дахау, в котором после войны «томились герои СС». Власти города Карлсруэ запретили воздвигать стелу, но проведению публичного неофашистского митинга не воспрепятствовали. Это было первое после войны столь впечатляющее сборище нацистов. «Звездой» его стал полковник Ганс-Ульрих Рюдель[46], из которого пресса Фрея принялась методично создавать образ национального героя. Одно из таких реваншистских сборищ — 4 декабря 1976 г. в Мюнхене — и сорвали антифашисты Серж и Беата Кларсфельды, сумевшие привлечь к ним внимание общественности.

Итак, Кюнен — Мусгнуг — Фрей. Одна лишь НДП Мартина Мусгнуга больше «не нуждается в Гитлере» и даже отрекается от него, сочетая тему «подвига отцов» с порицанием режима, выпавшего на их время. Ландштуль-ского всадника это может, конечно, раздосадовать, но вряд ли введет в заблуждение. В последователях Кюнена и Фрея восседающий на коне посреди Европы фюрер без труда признал бы своих старых и новых соратников, как и для них нет ни малейшего сомнения в том, что ландш-тульский монумент увековечил верховное божество. Различия между этими тремя группировками значительно меньше того, что их объединяет. Все они за «Великую Германию», за возвращение «отторгнутых от нее территорий» (Данциг, Восточная Пруссия, Силезия, Судеты). Все строят свою пропаганду на обвинениях иностранных рабочих: это якобы из-за них в стране процветает безработица, гибнет национальная культура, «загрязняется» чистота нации. В книге «Правый экстремизм и молодежь в Западной Европе» исследователь неонацизма Бенно Ха-фенегер пишет, что все эти партии «из-за очевидного совпадения их программ с национал-социализмом, восхваления насилия и организационной слабости не имеют реальных перспектив на выборах. Иначе говоря, они не могут привлечь на свою сторону потенциальных избирателей, занимающих позиции справа от ХДС».

Вот на этом-то фоне и взошла так стремительно звезда Республиканской партии и ее лидера Франца Шёнхубера. В январе 1989 года на выборах в сенат Западного Берлина она неожиданно получила одиннадцать мандатов. Еще некоторое время могло казаться, что это игра случая, не более того. Однако в июне того же года сомнения отпали: получив 7,5 процента голосов избирателей ФРГ, «республиканцы» провели шесть депутатов в Европейский парламент. Шёнхубер немедленно прокомментировал свою победу в таком духе: наконец-то ФРГ становится «нормальной страной» — с надлежащими левыми, надлежащим центром и надлежащими правыми националистами. «Республиканцы» претендуют на место правой демократической партии, то есть не считают себя ни националистами, ни правыми радикалами и требуют у федерального ведомства по охране конституции вообще исключить их из списков крайне правых организаций ФРГ.

Насколько обоснованна подобная заявка?

Баварский Христианско-социальный союз, в огромной степени благодаря незаурядной личности Франца-Йозефа Штрауса, в политической жизни ФРГ занимал пространство от центра почти до крайне правого фланга. Правее располагались лишь многочисленные мелкие неонацистские группировки, предпочитавшие демократической борьбе силовую политику и террор, открыто мечтавших о захвате власти, режиме диктатуры. Смерть Штрауса в 1988 году, заметно ослабившая ХСС, изменила и всю картину на правом политическом фланге страны. Потрясения были неминуемы. Впрочем, они начались еще при жизни Штрауса.

Франц Шёнхубер и нынешние его сторонники раньше обретались на правом крыле ХСС. Известные разногласия с союзом имелись у всех составляющих его группировок, но Штраусу, как никому другому, удавалось гасить центробежные силы в партийных рядах. Однако в 1983 году, когда ХСС и ее лидер поддержали решение федерального правительства о предоставлении миллиард-лого кредита ГДР, группа Шёнхубера демонстративно покинула союз. И объявила себя самостоятельной партией — республиканской. На земельных выборах в Баварии, еще при жизни Штрауса, она получила около трех процентов голосов, забрав часть избирателей у ХСС.

А стоило Христианско-социальному союзу остаться без своего исторического лидера, как при первой же пробе сил — на выборах в Европарламент в 1989 году — он уступил «республиканцам» почти 16 процентов голосов. Подобных потерь ХСС не знал при Штраусе никогда.

Шёнхуберу 68 лет. Половину жизни он провел на радио и телевидении, став одним из самых популярных репортеров в Баварии. Это дало ему дополнительные очки в начале политической карьеры: его знали по имени, знали в лицо. Его манера говорить чем-то напоминает Штрауса: прежде всего прямотой, а порой и резкостью суждений, тем более что Шёнхубер и не стесняется подражать великому баварцу. Вместе с «тоской по Штраусу», которая питает желание баварцев видеть в Шёнхубере его наследника, это и обеспечило лидеру «республиканцев» многолюдные митинги: они собирают по 8—10 тысяч человек.

Но главное, конечно, в том, что он говорит. Шёнхубер определяет профиль своей партии как «патриотический», а место — «в рамках демократических партий правее ХДС/ХСС». Один из секретов его быстрого восхождения, несомненно, в том, что предлагаемая им политическая альтернатива удачно связывается с фактами его собственной биографии.

В 1981 году он выпустил книгу «Я был при этом», в которой рассказал о своей службе в войсках СС. «Я написал эту книгу потому, что хотел напомнить: от России до Парижа земля заполнена останками солдат и офицеров войск СС. Книга также предназначена для тех, кто из оппортунизма или трусости не вспоминает об их мужестве». Неонацисты объявили мемуары Шёнхубера «книгой года», но можно уже сказать, что она стала и «книгой десятилетия»: за истекшие годы она переиздана в ФРГ одиннадцать раз!

Тем не менее разразился скандал, и в зените своей репортерской славы Шёнхубер был уволен с баварского телевидения. Из созданного им «сообщества германских патриотов» в 1983 году и выросла Республиканская партия.

Стоит сличить ее программу, скажем, с программой НДП, как сразу же вас поразит их сходство. Не случайно НДП, чувствуя себя «старшей», обвиняет неожиданных соперников в похищении ее политических лозунгов. Но так ли это? Ненависть к иммигрантам — это родственная черта всех крайне правых; однако если все говорят — «вон!», то одни лишь «республиканцы» сказали «стоп!». Причем не только туркам и «прочим азиатам», в которых видят угрозу уровню жизни и национальной самобытности страны, — такую же пропаганду «республиканцы» повели против наплыва польских и советских немцев. И сумели преподнести это общественному мнению как доказательство своей принципиальной заботы о национальных интересах, а не рефлексивную ксенофобию. Эта-то тактика и увенчалась успехом. Наибольшую поддержку «республиканцы» получили в тех рабочих городах, где, по их понятиям, и так уже избыток иммигрантов с Юга, а с появлением «эмигрантов с Востока» еще резче обострились проблемы трудоустройства и жилья. «Республиканцы» отказывались и от антисемитизма. «Антисемит — я? — хохочет Шёнхубер, когда ему задают подобный вопрос. — Моя первая жена была еврейка: ее нисколько не смутило выйти замуж за бывшего СС!» Но тут же спохватывается: «За бывшего солдата СС».

Шёнхубер настаивает на этой разнице: он был солдатом, а не палачом. Знал ли он, однако, что делалось в концентрационных лагерях, какие зверства творили эсэсовцы в России? «Нет, я ничего не знал. Но это не меняет дела. Я безоговорочно осуждаю эти преступления и считаю гитлеровский режим преступным. Но я провожу различие между национал-социалистским режимом и теми мужчинами и женщинами, которые жили в условиях этого режима: они не были преступниками».

Шёнхубер нашел точную популистскую интонацию: порвав с прошлым «политически», он остался ему верен «морально». История войны преподносится исключительно как противостояние «мужественных» и «трусливых». Одни проливали кровь, другие отсиживались на теплых местечках. «Честные бойцы» и «предатели» — примерно до такой схемы упрощает Шёнхубер национальный конфликт прошлого, в котором сам стоит на позиции твердого защитника военного поколения. В разряд «мужественных» и «честных» по этой схеме попадает и немало руководителей «третьего рейха», например Геббельс да и Гитлер. Шёнхубер не стесняется выставлять напоказ свою обиду: он, мол, был лишь юнцом, пешкой в СС, а на него всю жизнь навешивают чужие грехи. И разве не то же самое делают с нами как с народом? — вопрошает он.

Еще ни одной политической партии, строившей свою платформу на твердолобой или завуалированной защите нацизма, не удавалось придать теме прошлого подобный нравственно-патриотический поворот. Постановка вопроса в газетах Фрея: героями или преступниками были солдаты СС? — в глазах Шёнхубера «упрощает исторические процессы до уровня слабоумных, дает основание преследовать национальные идеи в целом». Он ставит вопрос совершенно иначе: «Были ли солдаты СС такими же людьми, как ты и я, или уникальными извергами? Я лично утверждаю, что почти все мои товарищи были достойными людьми!..» О Гитлере: «А кто сделал Гитлера таким?» Шёнхубер и тут ограничивается «нравственно-психологическим анализом»: это левые еще в молодые годы ожесточили его сердце, придали такое бесчеловечное направление формированию его личности.

«Республиканцы» заявляют себя выразителями «бунта молодежи, сплотившейся вокруг дедов, против отцов». Кто же эти отцы? «Те, кому сейчас за сорок, кто вырос в атмосфере 60-х годов, в преклонении перед американским образом жизни и потребительством, кто восхищается эгоистическим обществом, основанным на конкуренции». Сам Шёнхубер представляет «поколение дедов» и свои воспитательные речи адресует «поколению внуков». Потенциал, к которому доныне обращался неонацизм, заявляет он, попросту «биологически устарел», как устарели его лозунги и ценности. «Республиканцы», таким образом, не желают вовсе знаться с неонацизмом. «Мы единственная партия, принявшая решение, по которому функционеры правоэкстремистских партий не могут стать членами нашей партии. Мы требуем от каждого члена предъявления выданной полицией справки о благонадежности…»

Респектабельный вид демократической партии помог «республиканцам» завербовать значительно больше сторонников, чем если бы они растворились в конгломерате правоэкстремистских групп. Это и позволяет Шёнхуберу утверждать, что в возможных будущих коалициях с правыми консервативными партиями его собственная будет играть «роль не жениха, а скорее невесты». И невесты богатой. Шёнхубер не скрывает, что пользуется финансовой поддержкой предпринимателей, хотя предпочитает цифр не оглашать. Дополнительные симпатии к этой партии привлекает то, что в области защиты экологии она стоит на позициях, близких к западногерманским «зеленым», а ее социальная программа во многом перекликается с лозунгами левых сил. Руководствуясь популистскими мотивами, она выступает в защиту рабочих, ремесленников, средних слоев от монополий и концернов, от бюрократического аппарата, от крупных респектабельных партий, которые, дескать, являются проводниками их политики. Эта антикапиталистическая фразеология, как правило, апеллирует к национальным чувствам: хватит разбазаривать народные деньги для помощи слаборазвитым странам, хватит впускать иммигрантов, отнимающих у немцев уже не только работу, но и жизненное пространство, пора прекратить наплыв беженцев — носителей СПИДа, пора положить конец преступности и т. д. Социальный состав партии — лучшее свидетельство, у кого эти требования находят поддержку: полицейские, служащие погранзастав, военнослужащие бунденсвера, мелкие чиновники…

Присущ ли партии «республиканцев» коричневый цвет? По-видимому, именно таким вопросом задалось федеральное ведомство по охране Конституции ФРГ, подготовив в ноябре 1989 года секретный документ о партии Франца Шёнхубера. Судя по тому, что стало известно об этом документе, по меньшей мере в десяти пунктах программные установки «республиканцев» не соответствуют понятиям о свободном демократическом обществе.

Вот некоторые из них:

«"Республиканцы" стремятся ослабить доверие народа к руководителям государства и его демократических институтов, подвергая их дискриминации и оскорблениям. В этом плане их деятельность представляет угрозу демократическим основам ФРГ».

«Унижения и оскорбления иностранцев, агитация против иностранцев могут привести к неконституционному ограничению гражданских прав в ФРГ», — говорится в том же документе. Более двадцати страниц (примерно из ста) занимает перечень имен тех членов партии, которые еще недавно входили в различные неонацистские группировки. В целом их не так уж много — 3 процента. Однако в руководстве партии бывшие участники правоэкстремистских групп представлены куда солиднее — 20 процентов. Итак, коричневый оттенок налицо, однако он сильно разбавлен зеленым и розовым: основную массу членов партии составляют бывшие приверженцы ХДС/ХСС (42 процента), социал-демократы (18), «зеленые» (6), либералы (5 процентов). Что же объединило людей, придерживавшихся в прошлом таких разных политических ориентаций? «Республиканцы» ставят в вину другим партиям «потребительское отношение к Германии», забвение ими ее национальных традиций, чрезмерную «американизацию» и «озападнивание». Сначала Германия, потом Европа! Германия — немцам! Таковы программные установки «республиканцев». Они требуют выхода Германии из Европейского экономического сообщества, из прочих западных союзов. Естественно, это означало бы серьезное ослабление, если не разрушение, сложившихся в Европе международных демократических структур, уж не говоря об ущербе престижу самой Германии.

Окончательный вывод федерального ведомства по охране конституции: Шёнхубер и его сторонники намерены разрушить свободный демократический правопорядок — тот самый, который на словах так чтут!

Не забудем, что вывод этот принадлежит федеральному ведомству, умеющему точно различать политические цвета и даже любые их оттенки в самой сложной цветовой гамме, какую бы мутацию фашистская идеология ни переживала.

Не общеевропейский дом, а макет пангерманской Европы проглядывает из политической программы «республиканцев». Не защита национальных традиций, единственными хранителями коих они себя объявляют, а самый ортодоксальный национализм: хорошо лишь то, что хорошо для немца. Общечеловеческим гуманным ценностям и национальной терпимости противопоставляется социальная демагогия с самой дурной наследственностью, утверждающая власть «сильной личности», разжигающая инстинкты толпы.

Осенью 1989 года между двумя Германиями рухнула Берлинская стена, являвшаяся символом раскола Германии, и объединение страны реально встало на повестку дня. Объединение Германии, конечно, дело самих немцев, но его значение для европейской и международной безопасности столь велико, что вопрос о влиянии этого объединения на ситуацию в Европе никого не может оставить равнодушным. Более всего происходящие здесь перемены затрагивают жителей Европы. Ведь уже дважды в нашем веке фитиль мировых войн был зажжен в Центре Европы, на немецкой земле. Это не может повториться в третий раз. И потому так велика заинтересованность всех стран и народов, прежде всего соседей ФРГ, в том, чтобы объединенная Германия стала подлинно миролюбивым государством.

Но какие же идеи понесли в ГДР западногерманские «республиканцы», рванувшие туда в числе первых «родственников с Запада»?

Вот официальное сообщение: 5 февраля 1990 г. Народная палата ГДР приняла решение запретить на территории ГДР деятельность праворадикальной Республиканской партии.

Да, курьеры «республиканцев» уже орудовали там! Уже в октябре 1989-го стало известно, что они пробуют создать «братскую организацию» в ГДР из местных неонацистских групп…

Неонацисты в ГДР?! Профессор берлинского Института социологии и социальной политики Бригитта Штайн-борн зафиксировала их появление в ГДР еще в начале 80-х годов. Они уже реально существовали на улице, в подворотнях, в документах «для служебного пользования» — и начисто отсутствовали в статистике, в прессе, в официальных контрпропагандистских материалах. Считалось, что в социалистическом, антифашистском государстве фашизму попросту неоткуда взяться. Печальная правда, однако, состоит в том, что бюрократическое государство, закрывая глаза на сам факт их существования, тем самым способствовало их росту.

Но кто же они такие?

Это уже знакомые нам «бритоголовые», обычно молодежь в возрасте от 14 до 20 лет. По подсчетам Б. Штайнборн, в одном Берлине их было не меньше 600 плюс около 2 тысяч приспешников. Они мало чем отличались от своих западных двойников: те же бритые черепа, штормовки, джинсы, стальные подбойки на сапогах. Тот же фанатизм и бессмысленное буйство на улицах, в дискотеках, на футбольных полях. Кого они больше всего ненавидели? Вот их ответы социологам: «коммунистов», «панков», «иностранцев», «евреев»… Что более всего ценили? «Порядок, как в третьем рейхе», «сильную Германию»…

Из повзрослевших «бритоголовых» образовалась фракция, члены которой уже открыто называли себя неонацистами. Эти — стрижка короткая, «под Адольфа» — отбрасывали все атрибуты «бритоголовых». Вот типичное признание одного из них: «У Адольфа было и хорошее, и плохое. Плохо было то, что бросали евреев в газовые душегубки. Он мог бы выслать их из страны, а если бы они отказались уехать, бросить их в тюрьму. Он хотел править миром. Мне это нравится. Если бы Германия вновь стала сильной, все жили бы лучше».

И наконец, третья группа — «фашисты» (так, по свидетельству профессора Штайнборн, они называли себя сами!). Это политически вполне сформировавшиеся люди. Работают чаще всего конспиративно. В конфискованных у них документах четко провозглашалась целы полная ликвидация социализма в ГДР, а также буржуазной демократии, восстановление военизированного германского рейха в границах 1939 года. Во второй половине 80-х годов «фашисты» из ГДР стали завязывать контакты с неонацистскими организациями Запада. Начиная с 1988 года активно проникали во все общественные организации, в том числе во вновь созданные в ГДР политические партии. Особенно важной частью своей деятельности считали вербовку «политически нейтральных граждан» во время массовых митингов и манифестаций…

Когда рухнула Берлинская стена, «бритоголовые», неонацисты и неофашисты вышли на улицы. Они несли лозунги: «Коммунистов к стенке!», «Иностранцы, вон!», «Германия, Германия!». На границе задержаны сотни молодых людей из ФРГ, намеревавшихся пронести в ГДР регалии «третьего рейха», листовки, брошюрки и предвыборные плакаты Франца Шёнхубера. В декабре 1989-го и сам Шёнхубер вознамерился отправиться в ГДР, дав понять, что цель поездки — создать Республиканскую партию в Восточной Германии по образцу существующей в ФРГ.

Тогда этот план не осуществился. Чтобы наложить запрет на создание Республиканской партии в Восточной Германии, Народной палате ГДР достаточно было ознакомиться с выводами федерального ведомства по охране Конституции ФРГ. Но в действительности собственных резонов для такого решения у нее было гораздо больше.

ЛЕ ПЕН, ИЛИ 429 «Я»

На конверте грампластинки «Песни германской революции, люди и события третьего рейха», выпущенной звукозаписывающей фирмой Жана-Мари Ле Пена в 1965 году, был напечатан портрет человека с усиками, шагающего по лестнице вверх. Рисунок сопровождался выразительным пояснением: «Приход Гитлера и национал-социалистской партии к власти явился итогом мощного демократического движения масс». Французский суд увидел в этом апологетику фашизма и постановил изъять пластинку из продажи — не сам диск с маршами, а только обложку. Двадцать лет спустя, вспоминая тот давнишний процесс, Ле Пен скажет: «Вот если бы Гитлер на моих пластинках спускался с лестницы, тогда бы это никого не задело!»

Политическую жизнь Франции 80-х годов невозможно представить без «феномена Жана-Мари Ле Пена». А феномен этот не объяснить, если не вникнуть в ведущиеся Ле Пеном судебные тяжбы. С кем только не судился лидер партии «Национальный фронт»! Судился в столице и в провинциях, с ассоциациями ветеранов-антифашистов и обществами по борьбе с расизмом и дискриминацией, с телевидением и газетами, с историками и карикатуристами… Он стал «абсолютным судебным чемпионом 80-х годов». Ле Пен выиграл процессы против газет «Матэн», «Монд» и телевидения и проиграл процесс против газеты «Канар аншенэ»… Попробуйте-ка написать о нем «неонацист» — тотчас в суд! Попробуйте-ка назвать его «экс-нацистом» — сразу иск! А в перерывах между судебными процессами, как если бы одну и ту же звуковую дорожку резали на части, передавая ее из газеты в студию, из студии на митинг, лились интервью и речи Ле Пена. Одно из особенно длинных его выступлений по телевидению изучили на компьютерах в институте «Инфометри»: Ле Пен 50 раз употребил слово «страна», 38 раз — «французы», 429 раз — «я»… «Страна, народ, лидер (я) — типичный лексический триптих крайне правых», — лаконично прокомментировал свои выводы институт.

В суд!!!

Однако нет, на сей раз пронесло: ведь «крайне правый» — всего лишь точная формулировка политической позиции, вроде как «место в строю». И это максимум того, на что согласен Ле Пен. Ни на пядь правее!

— Ответчик, господин Пужад, объясните: чем оскорбило вас это слово — «неопужадизм»?

Могучий мужчина с волосами бобриком встает с передней скамьи, подходит к барьерчику и твердо говорит:

— Вам хорошо известно, господин судья, что существует понятие «пужадизм», связанное с моим именем. И не просто с моим именем, но и с моими делами, взглядами, с теми ценностями, которые я защищал и защищаю. А «неопужадизм», употребляемое по отношению к Ле Пену и его партии, звучит для меня оскорбительно, потому что я не разделяю ни дел, ни взглядов, ни так называемых ценностей, которые защищает Ле Пен. Поэтому я счел своим долгом дать публичное разъяснение в газете.

— И вы позволили себе в присутствии журналиста «Матэн» сказать, а журналист воспроизвел ваши слова, цитирую: «…а он сам, имея дело с арабами, только один метод и знал: «Томсон-мыло», ибо их стреляли из винтовок «Томсон», а из трупов варили мыло». Конец цитаты. Скажите, ответчик, имели ли вы в виду, употребляя выражение «Томсон-мыло», персонально господина Жана-Мари Ле Пена?

— Да! — не колеблясь, отвечает Пьер Пужад, и по залу ветерком проносится: «А-ахх!» — Кличка «Томсон-мыло» уже в 50-е годы пристала к Ле Пену, в нашем движении его квалифицировали как «аморального человека».

— Я протестую, господин судья! — вскакивает адвокат истца, потому что сам «Томсон-мыло» на суд не пришел. — Обращаю ваше внимание на то, что понятие «аморальный человек» подразумевает общую оценку личности моего подзащитного, но приводится вне всякой связи с конкретными фактами. Прошу внести в протокол, что «аморальный человек» — состояние неподсудное, но само употребление подобных слов есть еще одно публичное оскорбление!

Вердикт суда: месье Пьер Пужад признается виновным в оскорблении чести и достоинства месье Жана-Мари Ле Пена и приговаривается к уплате 2 тысяч франков в пользу истца, а автор интервью, директор газеты «Матэн» Клод Перд-риель, признается совиновником оскорбления и приговаривается к уплате такой же суммы; кроме того, оба приговариваются к публичному извинению перед истцом…

Это была их последняя дуэль. Она произошла в 1985 году. Но на этот раз Ле Пен был «на коне»: за ним стояло 11 процентов французских избирателей — ровно столько же, сколько тридцать лет назад собрала партия Пужада. Мир между ними продлился тогда всего пол года и закончился дуэлью, но на той первой дуэли «на коне» был Пужад.

Пужадистское движение во Франции взошло в одноча-сье, будто на дрожжах, как всегда и бывает на переломных этапах истории. Тревожно и гулко били колокола в старой колониальной Франции: шла война в Индокитае, явственно потянуло гарью из северных колоний в Африке, налоговый пресс душил крестьян, рабочих, средних буржуа. Книготорговец Пьер Пужад бросил клич создать союз в защиту торговцев и ремесленников, собрав под своими знаменами миллионы сторонников. Куда потянет эту могучую силу — влево, вправо? Пужад понимал, что за ним пошли в основном лавочники, и, составляя списки кандидатов в депутаты парламента, настойчиво искал «настоящих» политиков. Ему порекомендовали студента в зеленом берете парашютиста — колоритная фигура в Латинском квартале! — Жана-Мари Ле Пена. Он взял его на публичный митинг в Бретань. Вот на этом митинге и родился политик Ле Пен. Когда он закончил речь, сравнив Пужада с Жанной д’Арк, восторгу толпы не было предела. Через два месяца Ле Пен оказался депутатом парламента и главным оратором пужадистов. Это было в январе 1956 года.

По собственному признанию, он стал антикоммунистом в шестнадцать лет. Столько было Ле Пену, когда окончилась война. Он любил маршала и не любил генерала: ведь Петен[47] принес Франции мир, в то время как де Голль повел ее на войну с гитлеровцами. И потом, коммунисты в правительстве де Голля! Уже с той поры всякое инакомыслие Ле Пену подозрительно: во всем ему мерещится «коммунизм». Его огромный рост, силу его кулаков хорошо знают левые студенты в Латинском квартале, но уличные драки, перепалки в студенческих кружках быстро наскучили Ле Пену. Он записывается добровольцем на войну во Вьетнам. Поздно! Едва ступив на вьетнамскую землю, узнает о проигранном сражении под Дьен-Бьен-Фу. В тот вечер 8 мая 1954 г., вспоминал Ле Пен, он «плакал от бессилия и злости». Итак, не нюхавший пороху ветеран в лихо заломленном зеленом берете опять появляется в Латинском квартале. Вот в этот-то момент его и рекомендуют Пужаду. В 27 лет с трибуны Национального собрания Ле Пен произносит речи, которые часто квалифицируются как «оскорбительные», «провокационные», «ультранационалистические». Излюбленные темы — Великая Франция, защита колоний, обличение «пораженцев» и, конечно, «коммунистический заговор».

Популистское движение 50-х годов стало политической школой Ле Пена. Если бы он взял тогда верх, кто знает, возможно, удалось бы толкнуть движение на решительные антиреспубликанские действия, ведь не раз же он призы-рал в своих речах разогнать Четвертую республику, установить железный порядок в стране и колониях! Беда, однако, была в нерешительности Пужада: он явно не соответствовал великой роли спасителя нации, которую уготовила ему сама судьба. Пужад, видите ли, «чтит республику»! Да он женат на дочери коммуниста, вот в этом-то все зло.

Когда наступит время для публичных объяснений, Пужад скажет: «Ле Пен был в нашем движении троянским конем, он хотел превратить пужадистские массы в крупную народную партию крайне правого толка. Ему это не удалось, и мы расстались…» В те годы Ле Пен безоговорочно ратовал за партию, способную установить диктатуру в стране. Сегодня такого требования в программе его партии нет. Потому-то Ле Пен, как и Шёнхубер в ФРГ, твердо отводит от себя всякие обвинения в приверженности идеям фашизма. И аргумент такой следует признать справедливым, но одновременно нельзя не задуматься над тем, что ведь и фашизм не застыл раз и навсегда в своих старых и неизменных формах. Если бы он не был способен к мимикрии, его просто уже не осталось бы на Земле.

Ле Пен взял депутатский отпуск на шесть месяцев и отправился воевать в Алжир. Но сначала он попадает в Суэц. Увы, опять запоздал! Бои уже кончились, Ле Пену поручают возглавить похоронную команду — вылавливать трупы из канала и предавать их земле. Но вот, наконец, и Алжир…

Прошло всего четыре месяца после процесса, который восстановил честь и достоинство «Томсона-мыло», и вот, в том же 1985 году, — новый иск, новый суд. На сей раз — против газеты «Канар аншенэ». Она напечатала новые документальные свидетельства о пытках в Алжире и причастности к ним Ле Пена.

И опять среди документов суда фигурировали знаменитые доклады полицейских комиссаров в Алжире Рене Жилля и Рене Тордуара, разбиравших жалобы на Ле Пена по горячим следам. «.. Два электрических провода были прикреплены к мочкам его ушей, и лейтенант Ле Пен сам крутил магнето, посылая электрические разряды в тело своей жертвы. Потом в его присутствии юного Яхьяуи Абдену голым привязали к скамье, со скрученными руками и ногами, и били бычьими жгутами…» Лаконичная приписка комиссара Жилля: «Лейтенант Ле Пен — депутат Национального собрания. Март 1957 года».

Два месяца спустя после этих «подвигов» лейтенант-депутат держал в Национальном собрании речь, свидетельствовавшую, что кругозор его стал намного шире.

«…Необходимо уточнить характер войны, которая развязана против нас в Алжире.

Мы обязаны исходить из того, что, коль скоро нам навязана эта война, мы вынуждены ее вести, используя все необходимые для победы средства, ибо на войне нет и не может быть никакой иной задачи, кроме одной — выиграть войну.

Революционная война трудна, потому что она использует все слабости нашей либеральной и демократической, почти сверхцивилизованной системы.

Вы сами знаете, впрочем, что эта форма революционной борьбы датируется не нынешним днем. Ее главные контуры были начертаны еще Лениным, и с тех пор повсюду на Земле большевизм преследует четко поставленную перед собой цель — покорить мир.

Дамы и господа, я служил в Алжире офицером разведки 10-й воздушно-десантной дивизии, и, как я мог убедиться, некоторые депутаты уже поэтому видят во мне нечто среднее между офицером СС и агентом гестапо.

Да, я выполнял мой долг, как его выполняли все мои товарищи, ни лучше, ни хуже, но теперь, вернувшись к гражданской жизни, будучи свободен от обязательства хранить молчание, вытекающего из военной присяги, я в любом случае не намерен допускать никаких обвинений в адрес людей, которые, как вам всем известно, лишены права защищаться…»

Дома, в детской комнате, он повесил плакат: «Война — это черное солнце, которое заставляет мужчин взрослеть». Правда, у него одни дочки…

Дело лейтенанта Ле Пена о пытках над алжирскими патриотами много раз фигурировало во французских судах, в том числе и в 1974 году, когда он выставил свою кандидатуру в президенты Франции. Всякий раз его оправдывали: мол, «Томсон-мыло» делал свое простое солдатское дело под «черным солнцем» войны.

Однако в 1985 году председатель «Народного фронта», глава группы крайне правых партий в Европарламенте Жан-Мари Ле Пен проиграл главный суд в своей жизни, суд чести. Ибо «нельзя оправдывать применение пыток и в то же время считать свою честь запятнанной обвинениями в их применении» (из судебного приговора). Нет, речь шла не об уголовной ответственности Ле Пен — за давностью лет военные преступления больше не подлежат преследованиям, но для моральной ответственности сроков давности не существует. Вот тогда-то Франция и услышала речь, в которой 429 раз было сказано «я».

Лепенизм глубже и драматичнее поразил французское общество в 80-х годах, нежели пужадизм в 50-х. Как иначе объяснить, что и после вынесения этого морального порицания палачу лес голосующих за него рук не только не поредел, а даже стал гуще? Да, теперь он прочно сидит в седле…

Тогда, однако, на долгих двадцать два года — с 1962 по 1984-й — его вышибло из седла. Он призвал к путчу против генерала де Голля и был лишен парламентской неприкосновенности, а потом и доверия избирателей. Жизнь его проходит в сварах неонацистских групп. Молодые волки все увереннее обгоняют его. В одной из драк ему вышибли глаз, пришлось надеть черную повязку — он стал весьма запоминающейся фигурой. На два месяца был осужден за изображение Гитлера на конверте для пластинки с фашистскими маршами; с тех пор постоянно смешки молодежи за спиной — «фашизм а ля папа». Да, он стареет. Вдобавок на долгие годы к нему пристала кличка «кочерга», а это могло совершенно испортить человеку политическую карьеру. В 1972 году, после множества делений, срастаний, распадов и склеек из неонацистских группок наконец рождается более крупное объединение — «Национальный фронт». И продолжает расти. Заправляют там молодые волки, но они так грызутся за лидерство, что решено временно доверить правление «декоративному президенту» — Ле Пену. Он вполне сговорчив, послушен и даже — чисто внешне — независим. «Национальный фронт» разрастается, под его крышей ищут убежище легальные, полулегальные, нелегальные фашисты… Они образуют организацию «Новый порядок», открыто делающую ставку на террор. Ее тайной власти подчинен «Национальный фронт».

В 1973 году «Новый порядок» провел шумную манифестацию против иммигрантов во Франции. Ле Пен запомнит эту тему — она-то и сделается через много лет его «коньком». Но еще больше он запомнит, что, как бы долго ни приходилось ждать, надо ждать и верить в судьбу: ведь именно эта манифестация, где неофашисты спровоцировали уличные столкновения, привела к роспуску «Нового порядка». Интересно, будь Ле Пен в ту пору депутатом Национального собрания, голосовал бы он за подобное решение? Наверняка нет. Не исключено, что он даже произнес бы взволнованную патриотическую речь в защиту «Нового порядка».

Ле Пен крепче забирает в свои руки «Национальный фронт» и в 1974 году выставляет свою кандидатуру в президенты. Увы, фиаско! — всего 0,74 процента «за»…

Вместо «Нового порядка» вскоре появляется «Партия новых сил» (ПНС). Здесь внимательно штудируют социобиологию и «новых правых», здесь не спешат отказаться от методов насилия. И когда одна из групп этой партии — группа Макса Фредриксена (ФАНЕ) организовала в Париже в 1979–1980 годах серию террористических актов, «Партия новых сил» их одобрила, а «Национальный фронт» осудил… Вот он, счастливый поворот в политической карьере Ле Пена! Конечно, его партия продолжает нагнетать страх — пугает коммунизмом, иностранцами, налогами, ростом преступности, но постепенно в общественном мнении ее репутация становится иной: уж «эти-то» не подложат бомбу.

В 1983 году в результате агрессивной шовинистической пропаганды против рабочих-иммигрантов «Национальный фронт» завоевал первый муниципалитет — в городе Дрё. Ле Пен снял с лица повязку, вставил стеклянный глаз и появился в родной коммуне в Бретани. Там завоевать муниципалитет не удалось (он оказался лишь пятым), но было ясно, что это начало, только начало. Он стал произносить речи, все больше речей. Обличал иностранцев, которые «отняли» у французов работу, места в школах, в больницах, на транспорте. «Национальный фронт» расклеивал по всей стране афишу: «Разыскивается Мохаммед Бен Зоби, алжирский гражданин, незаконно проживающий во Франции. Этот человек опасен. Он может убить, изнасиловать, украсть, ограбить и т. д. Чтобы найти его, незачем ходить далеко. Вокруг вас полтора миллиона таких, как он!» Цифры на плакате росли: два миллиона, три миллиона, четыре… Остановятся? Да. Эта цифра, по существу, отражает количество иммигрантов во Франции. Но если цифра остановилась, то язык — нет. Уже стали делить и самих французов — на тех, кто принадлежит просто к «нации», и тех, кто принадлежит к «нации-родине», поскольку прах их отцов «смешался с землей Франции». Значит, натурализованные французы первого поколения ставятся уже в один ряд с Мохаммедом Бен Зоби? Падение рождаемости в стране, забвение молодежью национальной культуры и истории, рост преступности, безразличие властей к терроризму, смешение рас, которое ведет к исчезновению французского народа как этноса, — вот о чем так горячо говорит Ле Пен. Расизм? Но он не приемлет такого обвинения: он-то ратует за Отечество!

Первой серьезной проверкой популярности этих идей стали выборы в Европейский парламент в июне 1984 года. «Национальный фронт» получил 11 процентов голосов французских избирателей, подтвердив этот успех и пять лет спустя, в июне 1989-го. За это время Франция дважды изменила свой избирательный закон — в первый раз это помогло «Национальному фронту» провести в парламент своих депутатов, но второй раз им пришлось уйти.

Во Франции Жанне д’Арк поставлено около пятисот памятников. Один из них — в Париже, у сада Тюильри, — как уверяют злые языки, позолочен в последнюю войну немцами и коллаборационистами, чтившими Деву как воительницу против англичан. «Нет, это легенда, — ответила мне в Орлеанском центре Жанны д’Арк историк Режина Перну. — Даже если бы ее золотом осыпали и немцы, и коллаборационисты, и тогда бы им не удалось исказить смысл нашего национального символа». И все же, бедная Жанна, кому только ее не заставляют служить! Невиданную манифестацию устроил у сада Тюильри и «Национальный фронт». По сути то был парад-алле крайне правых сил Франции — вся рать Ле Пена.

Рано утром к памятнику примчался тяжелый грузовик. В два счета напротив Жанны встала трибуна, вскочил на тонкой ножке микрофон, тут и там залегли немые черные репродукторы, замерли на часах коротко стриженные молодые люди. Еще далеко кортеж, а уже различаешь его голову, разукрашенную трехцветными лентами. То полным составом явилась на парад, встав с крайне правых скамей Национального собрания, парламентская группа «Национального фронта»: Жан-Мари Ле Пен и еще тридцать три члена его депутатской семьи. Они взобрались на трибуну в точности как военачальники, принимающие парад.

Шли долгие колонны, тысяч пять человек, с криками: «Ле Пена — в президенты!», «Ле Пен — Жанна д’Арк — общая борьба!» Это продефилировали силы «Национального фронта».

Затем несколько сот обритых наголо молодых людей с лилиями в петлицах — оказалось, «организация французских роялистов». Живы курилки, не затерялись в веках! Тут же, вплотную — «женские роялистские кружки»…

Следом — «Национальная реставрация». Чтобы люди на тротуарах не терялись в догадках, плакаты разъясняли: это прямая наследница «Аксьон франсез». Странно было видеть фашистскую фалангу 30-х годов на улицах Парижа 80-х, невольно подумалось: может, это маскарад? Оказалось — нет: всамделишная ассоциация…

Чернильной рекой потекли сутаны: «Католики и французы — навсегда!», «Фаланги католической контрреформации», «Традиционалисты»… Сразу бросается в глаза, что здесь смешались те, кто обычно никогда не смешивается: католики, признавшие Второй Ватиканский Собор, и католики, отвергшие его. Далее шагает «Христова солидарность». Дошла до трибуны с пением «Кристус винцит, Кристус регнат» и тут — как пластинку перевернула — в триста глоток грянула перелицованную «Марсельезу»: «Республика против нас!..» На трибуне некоторое замешательство: приветствовать или нет? Все-таки Ле Пен машет рукой. Тридцать лет назад он бы бурно приветствовал.

А река текла, текла. Сутаны вперемешку с кожаными куртками, красные береты и обритые черепа, даже ветераны войны с вишистскими орденами напоказ. И вот апофеоз праздника: кортеж замыкает «Ассоциация в защиту памяти маршала Петена». От портретов маршала на некоторое время даже рябит в глазах. Уж эти-то не случайно на празднике, ведь не случайно и «Национальный фронт» прославляет старый вишистский лозунг — «Труд, Семья, Родина!».

Прошли годы. Ле Пен по-прежнему принимает парады рядом с памятником Жанны д’Арк у сада Тюильри, правда, теперь на этих парадах нет депутатов в трехцветных перевязях, зато по-прежнему представлены депутаты Европарламента. Неудачливый лидер «Партии новых сил» Паскаль Гошон, разуверившись в политике, ушел обратно преподавать историю в лицей.

Он, Ле Пен, царит на улице, а улице, внимающей ему, нужны идеи простые, не завиральные. Ле Пен умеет находить и предлагать их. Но, конечно, дело не только в персональных заслугах, личных качествах лидера «Национального фронта», а прежде всего в том, что его идеи оказались созвучны настроениям не столь уж малой части французов.

Его время наступило именно в начале 80-х, когда к власти во Франции пришли социалисты, а «классические правые» — Союз за французскую демократию (СФД) Валери Жискара д’Эстена и Объединение в поддержку республики (ОПР) Жака Ширака — потерпели жестокое поражение и за четверть века существования Пятой республики впервые оказались в оппозиции. К власти пришли социалисты. Вот тут-то и пробил час Ле Пена: он повел острую атаку на своих же соседей справа, возложив на них всю вину и ответственность за победу «социал-коммунистической коалиции». Изображая это поражение правых как закономерный финал их давно уже не мускулистой политики, Ле Пен тем самым преподносил себя как истинного лидера новой оппозиции и даже как «спасителя Франции». Эти слова, возможно, остались бы голой риторикой, а общественное мнение попросту не услышало бы их, если бы «Национальный фронт» не отважился решительно переосмыслить свое место во французской политической жизни.

«Мы не оспариваем ни легальность, ни законность социалистического правительства, пока оно само скрупулезно следует закону и Конституции, — заявил Ле Пен на шестом съезде своей партии в мае 1982 года. — Но «Национальный фронт» выйдет на улицу немедленно, как только социалисты в той или иной форме поведут дело к скрытой диктатуре». Ключевой смысл этого заявления раскрылся лишь год спустя, когда на муниципальных выборах 1983 года партия Ле Пена одержала несколько впечатляющих побед — то были первые ступеньки лестницы, по которой французские ультра продолжают подниматься до сих пор. Французы не сразу отдали себе отчет в том, что мощное эхо в прессе, сопровождающее каждый успех Ле Пена, по сути явилось бесплатной рекламной кампанией его «новой тактики». Но в чем же ее суть?

Итак, партия, созревшая на крайне правом политическом фланге, заявила о своем уважении к основным ценностям демократического общества; отказалась от политики силы, кулака, террора, нагнетания напряженности и т. д.; более того, заявила о своей решимости защищать демократию от любой диктатуры! Вот квинтэссенция «новой тактики» Ле Пена. Прикрываясь демократической этикеткой, Ле Пен тем самым пытается отвести от себя любые обвинения в политическом экстремизме. В то же время чурается он и политической аморфности «центристских» партий, к которым относит СФД и ОПР. Все это значит, по словам Ле Пена, что возглавляемый им «НФ» во французском обществе занимает то же место, что в Англии партия тори М. Тэтчер, а в США — республиканцы Р. Рейгана. И в общем предложенный Ле Пеном политический курс нашел немало сторонников в «центристских» партиях: в «НФ» влилось внушительное число перебежчиков из СФД и ОПР. Справедливости ради надо сказать, что постепенное разочарование в реформах, обещанных партией социалистов, вызвало отток и из ее рядов в сторону того же «Национального фронта».

Как объяснить этот феномен? Ален Ролла, один из лучших знатоков правых идеологических течений во Франции, выдвигает три взаимосвязанные причины: экономический, социальный и культурный кризис, переживаемый Францией, а в более широком плане — и всем Западом[48]. Среди голосующих за Ле Пена около 12 процентов — безработные французы[49], чей гнев удалось переключить на «отнявших» у них работу иммигрантов. Но именно кризис культурный позволяет нам в полной мере оценить глубину укоренения лепенизма во французском обществе, обнаружить его истоки.

«…Жан-Мари Ле Пен победил благодаря культурному кризису. В нашем мире, переполненном сомнениями, этот закованный в броню уверенности человек ободряет уже тем, что предписывает сильно действующие лекарства против болезней западного общества. Что может быть проще, чем отправить иностранных рабочих по домам, раз не хватает работы на всех французов? И что может быть элементарнее, чем гарантировать распределение национального богатства по преимуществу между гражданами Франции, коль скоро его не хватает на всех, кто живет и работает в нашей стране? Каждый за себя, а всякий чужак — это твой потенциальный враг. Такой философией Жан-Мари Ле Пен лишь обострил нетерпимость в обществе… обесценил моральные и гражданские ценности, унаследованные от эпохи Освобождения и доныне считавшиеся неприкосновенными, способствовал устранению общественного консенсуса вокруг голлизма, попал в струю того исторического ревизионизма, который, подвергая критике наследие революции 1789 года, помогает сделать нацизм обыденным и облегчает неолиберальные атаки на социальные завоевания послевоенной эпохи…»[50]

Вот эта-то «идеологическая мешанина», как классифицировал ее известный французский политолог Рене Ремон, и привлекла к Ле Пену такое количество сторонников: от монархистов и вишистов, от бывших оасовцев и «национал-революционеров» (этикетка, которой часто маскируются неонацисты) до «неопужадистов», мечтающих о «сильном защитнике» их классовых и профессиональных интересов, до католиков-традиционалистов, вверяющихся Ле Пену лишь потому, что он так часто произносит слово «Бог». Национализм, национал-либерализм, авторитарный популизм — каких только определений не давали идеологии «НФ» французские исследователи, отмечая при этом, что ее внутренняя противоречивость как раз и стала базой рыхлого массового движения. В середине 80-х годов половина избирателей, отдававших свои голоса «НФ», относила себя к крайне правым, тогда как 27 процентов — к правым, 15 процентов — к центру, 5 процентов — к левым. Что же объединило, казалось бы, столь далеких по взглядам людей?

Недовольство чрезмерным притоком иммигрантов, «виновных» в безработице французов, нехватке мест для них в школах, поликлиниках, больницах, ловко сплетается с темой «упадка Франции», «истощения ее генофонда», «национального вырождения». Иммиграция, по Ле Пену, это вообще часть «коммунистического заговора против Запада», которым, понятно, руководит Москва.

Когда однажды в ораторском раже Ле Пен заявил по телевидению, что евреев надо было уничтожать не в газовых камерах, а в гигантских камнедробилках, пресса тут же наградила его титулом «месье Ненависть». Однако антисемитизм в речах Ле Пена лишь своего рода отрыжка прошлого — куда больше желчи «месье Ненависть» изливает по поводу «испано-арабской угрозы Франции и Западу», «желтой опасности», нависшей над «белым миром»! Франция — французам! Иммигранты — вон! Так, в общих чертах, выглядит «христианский порядок», который предлагает французам Жан-Мари Ле Пен.

Далее, «новый моральный порядок» требует осуждения абортов, «марксистского клерикализма в школе», всего, что вызывает «нравственный декаданс нации». И Ле Пен требует учредить такую «государственную этику», которая предопределяла бы личную этику граждан. Для этого он ни много ни мало настаивает на новом разграничении понятий Добра и Зла!

«Новый судебный порядок», по мысли Ле Пена, требуется для охраны «морального порядка». Восстановить смертную казнь для политических террористов. Депортировать осужденных к долгим срокам заключения уголовных преступников на один из островов в Тихом океане. Создать европейскую полицию по охране границ, чтобы прекратить нелегальное проникновение иммигрантов в страну. Усилить репрессивные функции государства, в частности восстановить телесные наказания, ужесточить паспортный контроль за иностранцами и т. д.

«Новый профсоюзный порядок», по Ле Пену, означает выход профсоюзов из-под влияния «марксистской» империи, значительное ограничение права на забастовку на предприятиях частного капитала, полный запрет забастовки на предприятиях и в учреждениях госсектора.

И наконец «народный капиталистический порядок» — сердцевина лепеновской программы. «Национальный фронт» во Франции, пожалуй, острее всего критикует «диктатуру бюрократии», чем в немалой степени снискал симпатии избирателей. Но какие способы предлагаются, чтобы заставить государство «похудеть», ограничить его вмешательство в экономическую жизнь? Цель первая: резко сократить численность чиновников-паразитов и начать… с коммунистов, пробравшихся в государственный аппарат. Цель вторая: максимально денационализировать экономику, распределив акции предприятий и компаний «между отцами французских семей». В сущности Ле Пен предлагает «народный капитализм» примерно в духе лужадистских требований 50-х годов, только нынешний проект гораздо шире.

В целом его можно обозначить как «новый французский порядок». В терминах президентской программы Ле Пена, которую он уже дважды предлагал французам в течение 80-х, она выглядит так:

Это — парламентская демократия с президентом во главе, который, в интересах национального спасения, вправе вводить «римскую диктатуру».

Это — дискриминационное общество по отношению к иностранцам, на которых будет распространяться особое законодательство.

Это — репрессивное общество по отношению ко всем нарушителям установленного морального и социального порядка.

Это — капиталистическое либеральное общество для всех главных экономических производителей, кроме членов профсоюза.

Это — авторитарный, милитаризованный режим, опирающийся на профессиональную армию, воинственный по отношению к «варварам».

Таков проект общества, который предлагает Жан-Мари Ле Пен.

Но сегодня он устраивает только одного француза из десяти.

Или уже одного из десяти?