«Экс» и «Нео»: разноликие правые

Неофашизм сегодня остается лишь потенциальным резервом реакции. Политически, конечно же, он не одинок, но именно как мускульная сила он сегодня, образно говоря, заперт в казарме. И вместо старого манихейско-го мифа о борьбе арийского (доброго) и еврейского (злого) мира понадобились новые мифы, значительно более «научные». Противопоставление «элиты» и «массы» и стало мифом современного неофашизма. Для этого, как увидит читатель, ультраправые широко обращаются к выводам науки, прежде всего биологии, трактуя их весьма произвольно. Однако в наш просвещенный век обскурантизм в идеологии — продукт не только невежества. Не прекратились и попытки использовать результаты научных изысканий для обоснования реакционных теорий.

Так, предпринимаются попытки заменить старый миф об избранности «германской», «арийско-нордической расы» мифом о «европейско-атлантической исключительности». Это еще одна вариация теории, противопоставляющей «элиту» и «массы», только уже с геополитическим подтекстом. Одним народам, дескать, предписано повелевать, другим — подчиняться. Но и народ, которому «предписано править», в свою очередь, состоит из людей, находящихся на «высших» и «низших» уровнях биолого-интеллектуального развития. Первые-то и обладают правом на господство.

«ЭКС» И «НЕО» ИЗ МИСЬОНЕС ПОСАДАС

Что может быть общего у индейского племени йаномамо, живущего в пограничном районе между Венесуэлой и Бразилией, с нацистской колонией Мисьонес Посадас в Аргентине?

О тех и других мир узнал относительно недавно. Французский антрополог Наполеон Шаньон лишь в 1970 году составил более или менее полное описание нравов, обычаев, образа жизни йаномамо. Это племя всего несколько столетий назад познало огонь, научилось корчевать лес и распахивать землю, вступив, таким образом, в фазу примитивного земледелия. По свидетельству ученых, вряд ли на земле найдется другое столь же воинственное племя. В течение последнего столетия массовый приток европейцев в Латинскую Америку привел к исчезновению индейских племен, соседствовавших с йаномамо, — последние уцелели только благодаря густым лесам, в которых обитают испокон веков. Численность их, похоже, за это время даже возросла и составляет примерно 15 тысяч человек. Живут йаномамо родами, от 40 до 250 человек, и это, как правило, критический предел. Как только в общине оказывается больше воинов, чем нужно для ее защиты от внешних врагов, а родственные связи между семьями ослабевают, начинаются внутренние распри, зачастую с кровавыми исходами. Иногда вождю рода удается предотвратить их, назначив кулачный бой между противниками, так как проигравшая сторона должна удалиться из общины и основать новое поселение. Но чаще вражда заходит столь далеко, что вопрос, кому уйти, кому остаться, решается уже не на кулаках, а с оружием. При любом исходе, мирном или кровавом, две общины отныне делаются врагами и не раз будут совершать кровавые набеги друг на друга.

Из-за чего же раздоры: ради власти? богатства? земли? Когда Шаньон спросил одного из вождей йаномамо, почему они постоянно враждуют, в ответ он услышал: «Не задавай дурацких вопросов! Женщины! Женщины! Женщины! Мы сражаемся из-за женщин!» У йаномамо сохранился институт полигамии, и все эти бесконечные войны, как «внутренние», так и «внешние», ведутся исключительно за слабый пол. Если внутри группы, связанной тесными семейными узами, еще остаются в силе сдерживающие моральные нормы, то за ее пределами считается в порядке вещей менять, похищать, соблазнять чужих жен, разрешая все возникшие споры в бою. Чем больше женщин у воина, чем больше у него детей, тем выше его престиж…

Из всего этого профессор зоологии Гарвардского университета Эдвард Уилсон заключает, что сексуальный инстинкт есть проявление «врожденной агрессии», равно присущей высшим и низшим рядам животных. Впрочем, с одной впечатляющей разницей. «Когда изучаешь социальную эволюцию от бактерии до человека, — пишет Уилсон, — поражаешься тому, что, чем выше ступень развития живого мира, тем меньше проявляется способность к сотрудничеству, альтруизму, распределению обязанностей и объединению друг с другом»[51]. Эту свою мысль он иллюстрирует на четырех группах живых существ: беспозвоночных (кораллы, губки, медузы), «социальных» насекомых (муравьи, термиты, пчелы, осы), млекопитающих (включая обезьян) и, наконец, на человеке.

Первые представляют собою «огромные колонии неразличимых индивидуумов», «суперорганизмы»: они воспроизводятся из одной яйцеклетки и управляются идентичными генами, отсюда и их наивысшая социальность. В колониях «социальных» насекомых родство пчел-сестер, обладающих тремя четвертями идентичных генов, сильнее, чем по линии мать и дочь, у которых общих генов уже только половина. На этой ступени живого мира социальность индивидуумов, замечает Уилсон, такова, что «один муравей — это уже и не муравей». В отличие от первых двух, в ряду млекопитающих «рассеивание» генов еще больше, и характерной чертой их поведения является не столько сотрудничество (альтруизм), сколько эгоцентризм. Наконец, человек: хотя он достиг выдающихся успехов в кооперации усилий с себе подобными, в альтруистическом отношении к жизни тем не менее в нем живет «древнее наследие млекопитающих», сильнее выражена тяга к самоутверждению, к индивидуальному благополучию. В какой мере человек генетически «запрограммирован», «предопределен»? Где, на какой стадии его формирования в помощь «генетическому коду» включаются разум, культура, среда? Уилсон высказывает мысль о механизме совместного воздействия генов и культуры на развитие человека и называет этот механизм «генно-культурной коэволюцией». Он-то и положен в основу провозглашенного им нового направления в науке — социобиологии.

«Вопреки впечатлению, которое может сложиться у публики, социология не является ни собственно теорией поведения, ни тем более доктриной, политически предопределяющей природу человека. Это научная дисциплина, которую можно определить как систематическое изучение биологических основ всех форм социального поведения организованных существ, включая, разумеется, их сексуальное и родительское поведение. В орбиту этой дисциплины, естественно, входит и человек»[52].

Уилсон написал эти слова спустя десять лет после того, как впервые сформулировал предмет социобиологии[53]. Читатель, полагаю, заметил стремление Уилсона оправдаться перед широкой публикой. Все десять минувших лет в научном мире шла дискуссия вокруг социобиологии, не закончившаяся и до сих пор. Уже летом 1975 года, вскоре по выходе в свет труда Уилсона «Социобиология: новый синтез», пятнадцать ученых из Бостона, среди которых были выдающиеся биологи Джонатан Бэккуайт, Стефен Гоулд, Рут Хаббэрд, Ричард Левонтин, объединились в комитет «Наука для народа», который и повел острую разоблачительную кампанию против социобиологии. Именно такие лжетеории, писали они, и «лежали в основе законов о стерилизации и законов об ограничении миграции в США между 1910 и 1930 годами, равно как и политики евгеники, которая привела к применению газовых камер в нацистской Германии». Попытка объяснить социальное поведение человека биологическими детерминантами, утверждают критики социобиологии, «служит генетическим оправданием статус-кво и тех привилегий, которыми пользуются некоторые общественные слои в силу их принадлежности к определенному классу, расе или полу»[54].

Социобиология выросла из генетики, на ней стоит. Но не идет ли дело к реабилитации «позитивной евгеники», теперь уже действительно на генетическом уровне? Именно таким опасением и поделились американские ученые, восставшие против социобиологии как новой попытки вульгарной биологизации человека.

«Эгоистичный ген» — так назвал одну из своих работ Ричард Докинз. Если Уилсон постоянно оговаривает, что для него подобное выражение не более чем метафора, то Докинз, уже безо всяких оговорок, настаивает на его научности. Главная черта всего живого, главный залог эволюции — «быть эгоистичным», а значит, «быть агрессивным»: только так свершается отбор «лучших» генов и гарантируется их воспроизводство в будущих поколениях. Это и есть «мотор эволюции» во всех рядах живых существ, от медузы до человека. В бесконечных войнах йаномамо выживают лишь сильнейшие, то есть наиболее достойные особи, получившие от предков и способные передать потомству живучий агрессивный ген. Этот пример, утверждают социобиологи, показывает, что примитивный человек, застрявший на первобытной стадии развития, оказывается связующим звеном между животным миром и современными людьми. Генетический механизм везде срабатывает сходно; разум, культура, этика — «прометеев огонь», осенивший мыслящее человеческое существо, — не только не заглушают этот механизм, а, наоборот, делают его работу еще избирательней, еще тоньше. Люди подобны всем прочим живым организмам и даже превзошли их в умении вести внутривидовую борьбу, ибо только им, людям, знакомо понятие войны…

«Мы объективно приходим к выводу, — заключает Уилсон, — что первым методом эволюции является сексуальная конкуренция, а не война… Война, действительно обладающая способностью ускорить эволюцию, — это “второй мотор”…»

Небольшое отступление. Свою теорию о естественном отборе Чарлз Дарвин в значительной степени обосновал внутривидовой борьбой в растительном и животном мире. Попытки перенести эту внутривидовую конкуренцию на человека и называются социал-дарвинизмом, который не имеет ничего общего с дарвиновским учением. Если для Уилсона и Ламсдена взаимовлияние генов и культуры приводит к тому, что в результате люди делаются различными, то для Докинза и, само собою, для философа Алена де Бенуа главное в другом — люди изначально, биологически неравны. Одни рождаются, чтобы быть «элитой», «знатью», другим суждено быть «массами», «чернью». Тут уж из игры в метафоры-термины явно проглядывает призрак новой евгеники.

С легкой руки Уилсона еще большим стало увлечение «коэффициентами интеллекта», как будто бы доказывающими не различие, а именно биологическое неравенство людей.

О нацистской колонии Мисьонес Посадас в Аргентине мир узнал в 1983 году — как раз полвека спустя после прихода Гитлера к власти в Германии.

Репортер французского телевидения Мишель Онорэн целый год искал людей, способных ввести его в колонию. Наконец высочайшее разрешение получено: его дал сам Вильфрид фон Хофен, бывший секретарь Геббельса, организатор и руководитель Мисьонес Посадас.

Колонны, марширующие под знаменами «третьего рейха». Фашистские приветствия, свастики, гимны. Что до сих пор тщательно пряталось от чужого глаза, то теперь не без гордости выставляется напоказ. «Это самая крупная нацистская колония во всей Латинской Америке, — звучит с экрана голос Мишеля Онорэна. — Здесь проживает 80 тысяч семей беглых нацистов. Мисьонес Посадас расположена вблизи границ с Парагваем, Бразилией и Уругваем, вот почему ее зовут «шарнирной колонией»… К сожалению, Вилъфрид фон Хофен решил воздержаться от встречи, и я могу только сказать о нем, что это человек, сохранивший многие связи в Европе. Отсюда, из Мисьонес Посадас, он руководит целой сетью нацистских изданий, выходящих в Великобритании и Скандинавских странах…»

Следует интервью. Один обитатель колонии рассказывает репортеру, что прибыл сюда благодаря сети ОДЕССА. Другой возражает, что такой организации никогда не было и нет. Третий благодарит бога за то, что тот внушил покойному президенту Аргентины Хуану Перону англофобию. Выходит, поэтому он выдал нацистским переселенцам шесть тысяч чистых аргентинских паспортов? Другие группы нацистов прибыли по подложным документам Красного Креста, Ватикана… Первое время так и жили: в подполье, по чужим документам, с чужими именами. Теперь? Теперь совершенно свободно: колонисты открыто разъезжают по всей Латинской Америке, посещают Европу, принимают много гостей у себя. Особенно активна молодежь, да ведь и впрямь пришел ее час взять в свои руки дело отцов: она проходит военную подготовку, совершенствуется в «теории»…

Объектив застывает на минуту: вот оно, на столе, за стеклом, священное писание национал-социализма. Но репортеру сообщают, что «Майн кампф» теперь что-то вроде «почетного учебника», отправленного в красный угол на покой, а учат теперь совсем другие, очень серьезные науки. «Какие же?» — интересуется Мишель Онорэн. «Социобиологию!» — отвечают ему и ведут в класс, весь завешанный методическими пособиями по биологической эволюции живого мира. И я тотчас узнаю на экране картинки, знакомые по книгам Уилсона!

Но это был лишь первый сюрприз, увиденный на экране. Второй ошеломил еще сильней.

…Тремя годами раньше две неофашистские банды — «Федерация национального и европейского действия» (ФАНЕ) во Франции и «Военно-спортивная группа Хофмана» в ФРГ — привлекли к себе внимание обеспокоенной европейской общественности целой серией террористических актов. Французский репортер включил в свой фильм кадры, которые в момент показа репортажа фигурировали как улики в судах двух стран. Я не поверил своим глазам, увидев, как военизированный отряд в порядке учения захватывает… мирный вокзал. Идут почтенные фрау с покупками, молодые мамаши катят детские колясочки, спешат люди с поездов и на поезда… а по перрону, по рельсам в пятнистых одеждах пробираются цепи «спортсменов», на бегу стреляя холостыми патронами. Потом кадры полевых учений — с танками! Так — открыто, на людях, под стрекот телекамер — тренировалась банда Карла-Хайнца Хофмана в ФРГ. А 26 сентября 1980 г. на «празднике пива» в Мюнхене, когда это традиционное народное гулянье подходило к концу и люди устремились к выходу из парка, взорвалась подложенная в урну бомба, убив на месте 13 человек и ранив 219. Следствие привело к «военно-спортивной группе Хофмана»…

Минула ровно неделя, и 3 октября страшным эхом отозвался Париж: бомба взорвалась у синагоги на ул. Коперника, убив 4 прохожих и ранив 12. Бомба сработала чуть раньше расчетного времени, которое было приурочено к окончанию религиозной службы в синагоге: в ней находилось триста человек. Но это покушение было делом рук уже не ФАНЕ, а ФНЕ, что расшифровывается как «Националистические европейские фасции». За целую серию террористических актов, включая налет на представительство Аэрофлота на Елисейских полях, ФАНЕ после долгих дебатов в Национальном собрании была запрещена и распущена. Но в парижской префектуре уже лежало ходатайство ее руководителя Марка Фредриксена о регистрации новой организации — ФНЕ, что и было сделано в соответствии с французским законом 1901 года, предоставляющим свободу образования общественных организаций без цели прибыли. Над тем же подъездом в том же доме по улице Жан-Муанон, сняв табличку ФАНЕ, тотчас приколотили табличку ФНЕ. И опять, как в случае с Аэрофлотом, редактируемый Фредриксеном журнал «Нотр Эроп» открыто одобрил преступление у синагоги и прозрачно намекнул о своей причастности к нему.

Следователи в западных странах хорошо знают эту тактику неофашистов: в подписных письмах и листовках, в анонимных обращениях по телефону в редакции журналов и газет брать на себя ответственность за террористические акты — и в то же время на следствии, на суде отрицать свою причастность к ним. Таким образом неофашисты умудряются доносить до общественности свои политические манифесты и в то же время избегать наказа[55] ния. Но в этот раз терпение Фемиды лопнуло как во франции, так и в ФРГ. Хотя неопровержимо была доказана причастность двух членов банды Хофмана к массовому убийству людей на празднике в Мюнхене, сам главарь — владелец нюрнбергской пивной «Красная лошадь» — по этому пункту обвинения был оправдан «за недоказанностью». Суд, однако, доказал столько других преступлений, совершенных лично им: изготовление фальшивых денег, незаконное ношение оружия, участие в похищениях и пытках людей, — что «Красная лошадь» на девять с половиной лет лишилась своего всадника[55]. В отношении Фредриксена парижский суд встал перед той же проблемой «очевидного, но недоказанного». Вердикт присяжных — полгода тюремного заключения и год условно — был, таким образом, вынесен Фредриксену не за непосредственное участие в террористических актах, а «за подстрекательство к расовой ненависти и насилию, апологетику военных преступлений и коллаборационизма».

Я внимательно ознакомился с содержанием журнала ФАНЕ (теперь ФНЕ) «Нотр Эроп» — ротапринтного издания тиражом в пять тысяч экземпляров. Еще в 1973 году Марк Фредриксен лично сочинил и повез друзьям-фашистам в Рим такую программную листовку:

Людям старшего поколения все покажется зловеще знакомым в этом послании: и напыщенная фразеология геббельсовского стиля, и расчет на определенные настроения адресата.

И, наконец, — на эту-то сторону дела я и хотел бы обратить внимание — травленные молью идеи ведомства Альфреда Розенберга. Вплоть до середины 70-х годов неофашисты буквально повторяли тезис о «духовном и, следовательно, биологическом превосходстве Арийской Расы», на котором зиждется старая фашистская пропаганда. Но уже с конца 70 — начала 80-х на страницах журнала Фредриксена все настойчивее звучит тезис о «вновь познанной биологической реальности». В чем ее суть? Первое: раса выше нации. Второе: сама история трактуется как беспрерывный процесс борьбы между «западной расой», обладающей всяческими достоинствами, и «восточной магмой», совершенно неспособной к прогрессу. «Биологический реализм» — это адаптированная неофашистская теория со-циобиологии.

Интерес штурмовиков из подворотен к социологии был мне вполне ясен, когда, не ожидая никаких сюрпризов, я стал смотреть по французскому телевидению репортаж о фашистской «пятой колонне» в Латинской Америке.

И вдруг — было от чего подскочить на стуле! — ведущий сообщил, что именно там, в колонии Мисьонес Посадас, обнаружился след неонацистских банд Фредриксена и Хофмана. Так вот куда ездят повышать квалификацию европейские неонацисты!

ВАЛЬТЕР ДАРРЕ И НОВАЯ ЗНАТЬ «ТРЕТЬЕГО РЕЙХА»

Вообразим себе две лекции, которые могли бы прослушать жители Мисьонес Посадас. Но сначала представим человека, которому предстоит подняться на кафедру первым.

Вальтер Дарре родился в Аргентине в семье немецкого коммерсанта. В десять лет он был отправлен на учебу в Германию. В первую мировую войну служил в артиллерии на германо-французском фронте, там же, где фельдфебель Адольф Шикльгрубер, и закончил ее в чине лейтенанта. Получив диплом инженера по сельскому хозяйству, занялся разведением скота в Баварии. Знакомство с проблемами селекции домашних животных и увлечение трудами предтечи политической антропологии — французского графа Жозефа Артюра де Гобино и своего соотечественника Вальтера Ратенау — натолкнуло его на мысль о применении искусственной селекции для улучшения человеческих пород. Первые его книги пользовались успехом лишь у крайне ограниченного круга людей — тех, кто мечтал о величии Германии и один из путей к этому величию видел в ее «расовом очищении». Безвестного селекционера внимательно почитывал еще столь же безвестный фюрер коричневорубашечников — уже на страницах «Майн кампф» отчетливо ощущается влияние Дарре. «Один народ не идентичен другому, а внутри каждого из них одна голова не может быть идентична другой… Необходимо благоприятствовать тем членам общины, которые признаны высшими, и особенно заботиться об увеличении их числа…» («Майн кампф»). Да, это уже не просто идея неравенства рас и людей, а идея селекции, с которой и носился баварский ветеринар.

До прихода Гитлера к власти Вальтер Дарре успел издать два капитальных труда: «Крестьянство как жизненный источник нордической расы» и «Раса. Новая знать, или Кровь и Земля». Гитлер, шеф НСДАП, поручил ему организацию крестьянского крыла партии, а став рейхсканцлером, вознаградил двумя титулами сразу: «фюрер крестьян III Рейха» и министр сельского хозяйства и снабжения.

Фашизм первым попробовал сломать ту перегородку между зоологией и социальными науками, что так мешала ему в оправдании селекции — «естественной» как для домашних животных, так и для людей. То был иной, а вернее сказать, еще один способ избежать «упадка Запада» — мрачного пророчества философа Освальда Шпенгле. Итак, Вальтер Дарре, идеи которого оказали большое влияние на формирование нацистской идеологии.

Лекция I[57]

«Подлинная Знать, в германском значении этого слова, представляет собой специально подготовленных руководителей, отобранных из числа селекционированных по наследственному признаку семей».

СТАРАЯ ЗНАТЬ. В то время, когда я пишу эти строки, наша аристократия пала ниже всякой критической черты. За несколькими исключениями, немецкая Знать так мало сделала для своего народа, для реставрации своей империи, что попросту не вправе рассчитывать на наше уважение… Но это нельзя объяснить только поражением в мировой войне, причины намного глубже. Они обнаруживаются уже в средних веках. Германия лишилась своей подлинной Знати с тех пор, как наследственную германскую Знать, призванную обеспечивать страну специально подготовленными руководителями, все больше стала вытеснять представительная и замкнутая каста.

ДРЕВНЯЯ ЗНАТЬ. Знать у германцев, как у большинства индогерманских народов, всегда зиждилась на признании наследственного характера социального неравенства. По древним представлениям, причины этого неравенства восходили к божественным предкам… Германская языческая Знать происходила исключительно из семейств, отличавшихся чистотой своей наследственности. Среди драгоценной германской крови эти семейства отличались самой благородной и чистой кровью; их сохранение, законы их селекции были священны и потому морально оправданны в глазах всех и каждого. Древняя германская Знать не имела общественных привилегий, не обладала властью над другими членами племени, единственно, что за нею признавалось, это право старшинства. Ее влияние зиждилось исключительно на уважении, которым народ окружал эти избранные семейства.

ВИНА ХРИСТИАНСТВА. Обращение наших предков в христианскую веру, доктрина которой гласит, что благодаря миропомазанию каждый может возвыситься в своем достоинстве, подорвало базу германской Знати. В вопиющем противоречии с германской концепцией наследственного неравенства людей христианство провозгласило «случайность рождений» и возвело в моральную догму наставление о равенстве всех существ с человеческим лицом. Иаш предок-язычник нес в себе божественный закон, которому единственно подчинял свою земную жизнь, и вдруг все это утратило смысл: теперь он должен был руководствоваться требованиями христианского Бога, чтобы заслужить загробную жизнь. Само достоинство знатного происхождения таким образом убивалось в зародыше: поскольку стремление к обещанному на небесах счастью вменялось в качестве нравственного завета для всех, то любой мог считать себя равным Знати.

К счастью, благородство — врожденное качество германских народов; преклонение перед порядком вещей и отвращение к беспорядку — наиболее ярко выраженная черта в их характере. Не будь этого, обращение в христианскую веру, бесспорно, возымело бы у нас последствия, которые можно сравнить только… с коммунизмом. В самом деле, если в России все издревле существовавшие понятия о власти и морали опрокинул большевизм, то у нас это произошло еще раньше благодаря христианству.

НОВАЯ ЗНАТЬ. Нам необходимо вернуться к германской концепции Знати. С тех пор как мы предложили народу научную доктрину наследственности, прежние определения социальных классов и связанные с ними предрассудки, базировавшиеся на иных признаках, чем наследственная ценность крови, в общественном мнении все более рушатся. Дом, семья и семейный очаг в представлении древнего германца были нерасторжимым единством. Живую силу этого единства питает его материальная база, поэтому собственность на землю — непременное условие существования германской семьи. Германская Знать ни в чем не будет отличаться от простых свободных людей — бауэров, ибо только кормильцы семей, обладающие землей, являются полноправными гражданами…

В германском праве… с целью увековечения семьи — основы нации — задача брачного контракта связывалась с привилегией единственного наследника. И для нас сегодня приемлемо лишь такое земельное право, которое будет стоять на страже неделимости семейного владения, специальными законами предусматривать его передачу следующему единственному наследнику, благоприятствовать тому, чтобы финансовая компенсация тем сонаследникам, которые покинули ферму, осуществлялась без риска ее экономического разорения.

РАСА И СЕЛЕКЦИЯ. Понятие о расе перестало быть принадлежностью биологии и становится элементом оценки человека с этнической точки зрения. Те, кого сегодня мы зовем немцами, происходят исключительно от древних германцев — людей нордической расы, живущих на северо-западе Европы. Не может быть и речи о том, чтобы Новая Знать германского народа допускала в свои ряды людей негерманского происхождения.

Воссоздать подлинную элиту нашего народа невозможно иначе, как путем применения идеи селекции. Селекция — это использование накопленных нами знаний о наследственности. Вплоть до XIX века социальный порядок в понимании нашего народа зиждился на правиле брачного союза равных по происхождению супругов. Это отчетливо подтверждает, что наш народ через 1500 лет своей истории пронес идею селекции в ее самом точном смысле.

НАРОД. Под понятием «народ» мы подразумеваем отнюдь не механическое «число» всех тех, кто волею судеб проживает в нынешних границах Рейха, но только тех, кто является истинным носителем немецкой крови и германского духа. Любой германский гражданин, являющийся таковым в строго означенном выше расовом смысле, труд и поведение которого соответствуют максиме: «Немец, действуй всегда так, чтобы служить примером для сограждан!», бесспорно достоин стать членом новой немецкой Знати.

Немецкое понимание классов как своего рода замкнутых каст, базирующихся скорее на внешних признаках, чем на проверенной ценности крови, более всего повредило нашему народу и множеству отдельно взятых семей… Мы за такое деление народа на классы, когда лучшие представители любого из них смогут занимать в обществе достойные их места. В будущем немецком государстве должна воцариться мораль, согласно которой даже принц почтет за счастье жениться на дочери крестьянина, если ее наследственность безукоризненна и если он не нашел таковую в своем собственном классе. Без подобной морали нашей нации грозит гибель.

ЖЕНЩИНА НОВОЙ ГЕРМАНИИ. Наша медицина свидетельствует, что из каждых 100 немецких женщин лишь у 14 детородные органы абсолютно здоровы; у 86 они больны или повреждены. Но даже у этих 14 процентов здоровых и способных к зачатию женщин значительна примесь негерманской крови, особенно польско-славянской, не представляющей ценности для Германии. Еще какая-то часть из них, обладая чисто немецкой кровью, обременена нежелательными наследственными признаками. Положение с наследственным здоровьем нашего женского поколения настолько серьезно, что, если мы не хотим стать народом, которому грозит вырождение, нужно принять самые неотложные меры. Во многих немецких городах люди, отдающие себе отчет в остроте этой проблемы, учредили службы помощи вступающим в брак, действующие на базе евгеники. Нам остро необходимы сегодня специалисты по евгенике, способные управлять законами наследственности с учетом экономических факторов социальной жизни. Вместо термина «евгеника» я предпочел бы немецкое слово «Zuchtwart» («Служба селекции»). Нам необходимо центральное государственное учреждение «Zuchtwart» с соответствующими службами на местах, в руках которых сосредоточилась бы вся работа по селекции с целью улучшения наследственности нашего народа. Представим, что в будущем немецком государстве предоставление гражданских прав станет прежде всего вопросом крови, ибо именно чистотой крови в первую очередь определяется достоинство гражданина: на основе генеалогических данных служба селекции будет способствовать браку лучших женщин и препятствовать браку негодных или малоценных женщин, помогая тем самым отбирать нашу будущую элиту.

Женитьба не может быть делом только между Мной и Тобой, лишь государство вправе решать, кто достоин создать семью. Предлагается разделить женщин на следующие четыре класса:

Первый класс состоит из наиболее достойных девушек, чей выход замуж желателен со всех точек зрения. Их число не может превышать 10 процентов немецких женщин. Они — главный источник Новой Знати, ибо их драгоценная протоплазма должна по крайней мере поддержать качества главы семьи. Стать матерями — высшее призвание этих девушек.

Второй класс включает всех остальных девушек, которым, с точки зрения их происхождения, нельзя препятствовать выходить замуж и производить потомство. Второй класс женщин будет самым многочисленным.

Третий класс состоит из малоценных девушек: хотя их мораль не вызывает возражений, тем не менее их потомство необходимо прекратить. Им разрешается выходить замуж только при условии, что они согласятся на стерилизацию.

Четвертый класс состоит из проституток, сумасшедших, уголовных рецидивисток, девушек внебрачного происхождения и всякого рода цветных девушек, чья низкосортная кровь чрезвычайно опасна для здоровья народа, — все они лишаются права на выход замуж и рождение детей.

МУЖЧИНА НОВОЙ ГЕРМАНИИ. Воспитание молодых немцев в будущем должно осуществляться только через воинскую службу. Учреждение воинской повинности желательно для обоих полов, ибо дух, которым проникнутся матери нашей Отчизны, так же важен для блага Рейха, как и соответствующий дух будущих молодых мужчин: сознательно или безотчетно для себя они передадут этот дух своим детям. Если Новая Знать нашего народа посвятит себя выполнению этой задачи, то, в сочетании с идеей нордической расы, родится немецкая государственность и немецкий гуманизм высшего духовного и материального склада. И тогда, быть может, сбудется пророчество о том, что немецкий народ еще раз спасет мир.

Ибо нет никакого сомнения в том, что мир уже идет ко второй европейской войне…

Книга Вальтера Дарре, систематизировавшая расовые теории догитлеровской Германии, увидела свет в 1930 году. Ее французское издание 1939 года, которое я держу в руках, содержит два приложения. Это приказ «А» № 65 от 31 декабря 1931 г., подписанный рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером по представлению шефа Главного управления рейха по вопросам расы Вальтера Дарре, и закон от 29 сентября 1933 г. «Наследственное имущество крестьян III Рейха», подписанный канцлером Адольфом Гитлером и министром сельского хозяйства и снабжения Вальтером Дарре.

Седьмой и восьмой пункты приказа Гиммлера гласили, что разрешение членам СС на женитьбу дает только Расологическая служба СС и она же будет впредь собирать и хранить «Книгу семей СС». А в преамбуле к закону уточнялось, что «крестьянином (бауэром) может быть только владелец наследственного имущества, германский гражданин с германской или ассимилированной кровью, уважаемый член общества». Право наследования земли и имущества провозглашалось только для одного наследника. Остальным обучение той или другой профессии гарантировал рейх. Речь шла о создании надежного резерва будущих солдат, пополнять который были призваны «сверхценные» и «ценные» девушки, то есть мамаши первого и второго классов. При этом, как уже говорилось выше, наряду со «священным институтом семьи» в Германии тайно процветал внебрачный нацистский институт «Лебенсборн», в роддомах которого за годы войны родилось 100 тысяч «безгранично преданных фюреру детей». Правда, вырастить их до призывного возраста уже не успели..

Воодушевленный успехом его теории в Германии, Вальтер Дарре решил написать еще одну книгу, в которой расовые идеи были бы изложены популярно, для всех. На примере свиньи ветеринар-расист принялся рассуждать о проблемах расовой селекции и воспроизводства, о резервах улучшения арийской расы и ее нордического типа. Выход книги «Свинья» вызвал в «третьем рейхе» громкий скандал. Ее расценили «как оскорбление германской нации». Так из самых лучших чувств Дарре подложил нацизму свинью. Гитлер, не любивший смещать старых соратников, назначил на должность министра сельского хозяйства кроме Дарре еще одного человека — Баке. Книга «Свинья» была изъята из продажи.

В 1945 году, накануне Нюрнбергского процесса, главные нацистские преступники были собраны для предварительного следствия в городе Мондорфе. Американский следователь Вальтер Хазенклевер впоследствии написал книгу «…И вы не узнаете Германию», в которой рассказал о том, как шло это следствие. Вот что можно в ней прочесть о Вальтере Дарре: «Он уже не имел ничего общего с идолом арийской расы. В фигуре его не осталось ни намека на прежнюю стройность, он потолстел и обрюзг, цвет кожи нездоровый, глаза глядели уныло…

Он заявил, что это все Баке, его заклятый враг, этот недоносок Баке, — это он настроил Гитлера против него и что он, Дарре, рассматривает себя как жертву национал-социализма».

Американский военный трибунал приговорил Дарре к семи годам тюремного заключения, но уже через год он был выпущен на свободу.

ИЗ БАГАЖА «НОВЫХ ПРАВЫХ»

Как заметил однажды Ален де Бенуа, отличие «новых правых» от праворадикальной партии «Национальный фронт», возглавляемой Жаном-Мари Ле Пеном, состоит в том, что Ле Пен и его сторонники требуют вернуть мир на двести лет назад, каким он был до Великой французской революции, в то время как «новые правые» хотели бы видеть его таким, каким он был две тысячи лет назад, то есть до рождения Иисуса Христа и Магомета. Их проект мирового переустройства далеко не исчерпывается «отменой» социализма и коммунизма. Он равным образом и против идей либерализма, и против общества потребления американского и всякого иного типа, против «демократии свободных рабов», куда относят все без исключения нынешние демократии Запада, называя их… тоталитарными.

Французское течение «новых правых» группируется вокруг трех организационных центров. Это ГРЕСЕ, упоминавшаяся выше, «Клуб настенных часов» под председательством молодого политического лидера Ивана Бло и журнал «Фигаро-магазин» с его директором Луи Повелем.

Самый крупный из этих центров — ГРЕСЕ: в нем около 5 тысяч членов плюс вдвое-втрое большая аудитория подписчиков выпускаемых им информационных бюллетеней. Ядро этой группы стало складываться в 1968 году вокруг Алена де Бенуа, любящего повторять о себе, что в мае 1968-го он «находился на баррикадах» — разумеется, не с большинством, а с меньшинством студентов. Еще до «баррикад» Ален де Бенуа прошел школу мелких ультраправых организаций, группировавшихся вокруг журнала «Европейское действие», в котором он основательно поупражнял свое журналистское перо. «Это был журнал ультраправого направления, в котором сотрудничали и люди профашистских взглядов», — признался он позднее в одном из интервью. Именно на «баррикадах 68-го» как будто созрело его решение отойти от неонацизма и, разуверившись в «уличной», начать интеллектуальную борьбу за обновление культуры. Это, по мысли де Бенуа, важнее, чем захват власти. Мысль эта, впрочем, принадлежит не ему, а итальянскому коммунисту Антонио Грамши, которого де Бенуа называет среди своих учителей (!). Ну, что ж, в том, что диссиденты-интеллектуалы решили сбежать с неонацистских «баррикад» и высказались за идейную, а не кулачную борьбу, за мирную общественную эволюцию, а не кровавый путь к власти, в этом ничего худого нет. Но уместно ли говорить о «мирной» борьбе идей, если, декларативно предназначенные служить обновлению культуры, они на самом деле несут угрозу самому ее существованию?

С самого момента своего образования ГРЕСЕ выпускает журнал «Новая школа», который постепенно завоевал внушительное число сторонников. Иудео-христианство, монотеизм, марксизм, анархизм, либерализм… Кажется, нет такого этапа в цивилизации, нет такого направления в культуре, течения в политике, которое не объявлялось бы ниспровергнутым. Блестящий знаток и исследователь неонацизма французский политолог Ален Ролла, дотошно изучив многолетние подшивки журнала «Новая школа» той поры, когда ГРЕСЕ еще вела катакомбное существование, пришел к выводу: набор идей, их ниспровергательский характер, язык поразительно напоминают германскую консервативную революцию 1918–1933 годов. Как и в межвоенный период, эти идеи были почерпнуты у Освальда Шпенглера и других современных ему философов Веймарской республики! Впрочем, с одной существенной поправкой: сам Гитлер для них больше не «божество». Более того, он «полное ничтожество». К этому выводу, как мы знаем, запоздало пришли и старые веймарские философы (Шпенглер — в деревенской ссылке, Томас Манн — вынужденный эмигрировать, Мёллер Ван дер Брюк — покончивший самоубийством в 1934 г. и др.). Полвека спустя их наследники как бы опять воспринимают те же идеи и веру, но убеждены, что теперь финал будет иным.

В 1979 году катакомбное существование ГРЕСЕ неожиданно и счастливо закончилось: его идеологу Алену де Бенуа был доверен идеологический раздел «Фигаро-магазин».

«Клуб настенных часов» — второй центр «новых правых» — возник в 1974 году и поначалу объединил политических деятелей, встревоженных слишком заметным проникновением профсоюзов в коридоры власти, их растущим влиянием на правительство. С распадом союза левых сил, их отказом от общей правительственной программы в конце 70-х отошла на задний план и «профсоюзная» тема. «Клуб настенных часов» встревожило наступление «социал-коммунизма» на Францию, выразившееся, по их мнению, в приходе социалистов к власти. Как и в пору основания, клуб объединяет не более 150 членов. Выросло лишь число «сочувствующих». Последнее слово я заключаю в кавычки хотя бы потому, что получить билет «сочувствующего» в «Клуб настенных часов» пустая формальность для любого желающего, лишь бы он платил взносы. Поэтому группу так называемых «сочувствующих» составляли в основном журналисты, за которых эти членские взносы платили их редакции (я сам шесть лет регулярно посещал «Клуб» и получал всю его печатную информацию). Правда, относительно небольшая численность членов клуба компенсируется иным, чем у ГРЕСЕ, весом: это сплошь выпускники Национальной административной школы ОНА), Политехнической школы и Высшей нормальной школы — трех учебных заведений, формирующих правящую элиту Франции. Многие члены клуба входят в центральные органы правых политических партий — Объединения в поддержку республики и Союза в защиту французской демократии, а когда эти партии у власти, немедленно занимают министерские кабинеты. Сам Иван Бло, например, был помощником министра просвещения, входит в центральный комитет ОПР. «Клуб настенных часов» притязает на роль лаборатории правых политических партий, разрабатывая стратегию удержания или захвата власти, в зависимости от того, находятся ли эти партии в оппозиции или входят в правящее большинство. Могу засвидетельствовать, что на иные коллоквиумы с «открытыми дверями» клуб привлекал тысячи людей — влияние его, конечно, намного больше, чем можно судить по списочному составу членов или «сочувствующих».

Наконец, «Фигаро-магазин» — журнал газетного магната Робера Эрсана. Приглашенный им на пост директора журнала писатель Луи Повель раньше редактировал малоизвестный журнал «Планета», пичкавший своих читателей смесью из эзотеризма, оккультных наук и современных научных знаний. В этом духе им была написана (в соавторстве с Ж. Бержье) нашумевшая в начале 60-х годов книга «Утро магов», откуда термин «новое язычество» и его программа через двадцать лет перекочуют в язык «новых правых».

Именно Луи Повель и предоставил идеологический раздел «Фигаро-магазин» Алену де Бенуа, более того, понятие «новые правые» родилось под его пером. «Я был одинок, я обрел сыновей, я стал с ними солидарен», — писал Луи Повель, представляя своих молодых единомышленников читателям журнала.

Итак, три лидера, три течения. Они разные, хотя между ними есть немалое сходство. Они смешались, и все-таки каждое осталось самим собой. В ГРЕСЕ — «интеллектуалы», в «Клубе настенных часов» — «политики», в «Фигаро-магазин» — «оккультисты». Их политическое единство реально и очень точно выражено понятием «новые правые», хотя «политики» из «Клуба настенных часов» решительно его отвергают, предпочитая называть себя «новыми республиканцами». Отцвела уже и первая любовь «интеллектуалов» и «оккультистов», Ален де Бенуа больше не хозяин, а опять только эпизодический автор идеологического раздела «Фигаро-магазин». И все же эти три кирпича (на самом деле их гораздо больше, но это — главные, опорные) крепко схвачены идеологическим цементом.

Невозможно вообразить никого из трех лидеров читающим публичную лекцию в нацистской колонии Мисьонес Посадас — слишком часто и слишком громко они отрекались от прошлого, чтобы пожелать снова встретиться с ним. Однако именно ими переваренные открытия в области биологии, антропологии, новейшие политические концепции, оккультные гипотезы были взяты на вооружение современными ультраправыми.

Лекция // [58]

«Люди генетически неравны, а между тем все монотеистические религии, так называемые демократические общества и тоталитарные режимы внушают им идею равенства. Мы, новые правые, предлагаем вдохновиться великим прошлым языческого человечества».

СТАРЫЕ ПРАВЫЕ УМЕРЛИ. И они заслуживали смерти.

Они умерли, прожив наследство своих привилегий и своей памяти. Они умерли от отсутствия перспективы и воли.

Мы называем правой такую позицию, когда все разнообразие мира и, стало быть, вытекающее из него неравенство людей рассматриваются как Добро, а прогрессирующая однородность, которую вот уже две тысячи лет не устают превозносить и воплощать на деле сторонники уравнительной идеологии, — как Зло… Враг в наших глазах — это не «левые», не «коммунизм», не какая-то там «подрывная деятельность», а именно идеология уравнительности, формулы которой, как религиозные, так и светские, как метафизические, так и претендующие на научность, не перестают процветать уже два тысячелетия подряд. «Идеи 1789 года» были только одним из этапов этой идеологии, а коммунизм и всякая иная подрывная деятельность стали ее закономерным финалом.

ИСТОКИ ЦИВИЛИЗАЦИИ. Начиная примерно с 2500 года до примерно 1600 года до новой эры индоевропейские народы волна за волной затопляли Европу, Иран, Северную Африку. Уже тогда их объединяла известная культурная и религиозная общность. Они избирали своих вождей, которые правили, опираясь на представительные собрання. Гитлер ошибался, думая, что эти народы представляли собой единую, монолитную расу, — напротив, это была раса народов-метисов, которые по своей цивилизаторской миссии и социальной иерархии намного превосходили окружающие их цветные народы. Именно победоносная индоевропейская раса, от которой мы происходим, оказалась наиболее предрасположенной к культурному, техническому, научному развитию и закономерно заняла доминирующее положение в мире. К сожалению, все, чем она одарила мир, теперь в огромной степени повернулось против нее самой. Цветные народы предъявляют нам растущие и все более неумеренные требования. Да и изнутри нашу цивилизацию раздирают конфликты и войны, угрожающие ей гибелью. Позитивная наследственность индоевропейских народов несет на себе печать отрицания, опасного для их будущего, о чем свидетельствует, например, ожесточенная борьба за гегемонию между США и СССР. Индоевропейские народы могут и должны по-новому осмыслить свое будущее. Для этого они в первую очередь должны избавиться от того наследия прошлого, которое нанесло им наибольший урон, — от христианства и от коммунизма, ибо христианство есть не что иное, как древняя форма большевистской идеологии.

ПРОТИВ УРАВНИТЕЛЬНОЙ ИДЕОЛОГИИ. Эгалитаризм проник в европейскую культуру в эпоху кризиса в начале нашей эры. Тогда с помощью иудео-христианства впервые утвердилась идея, что разнообразие мира вторично, и появился миф о «равенстве всех перед Богом». Эта уравнительная антропология с самого начала не могла быть навязана иначе, как теологическим способом. Постепенно и неотвратимо она приобретала все более светский характер. С появлением демократий, а затем идей социализма и коммунизма эгалитаризм был опущен «с небес на землю», жизнь земная стала уподобляться жизни потусторонней.

Поставить эту уравнительную концепцию мира под сомнение представляется сегодня делом фундаментальной важности. Мало лишь оплакать симптомы декаданса. Куда более важно установить его причины, чтобы, устраняя их, добиться долговременных изменений к лучшему.

ИСТОКИ ТОТАЛИТАРИЗМА. Исторически все началось из-за Авраама. Отнюдь не случаен тот факт, что последователи трех монотеистических религий: иудаизма, христианства и ислама — называют себя его сыновьями. «Монотеизм, — говорил еще Ницше, — представляет, возможно, самую большую опасность для человечества». Тоталитаризм родился в тот день, когда утвердилась идея монотеизма и человека принудили подчиниться воле единого, всеведущего и всемогущего бога. Нам необходимо снова услышать громкий смех богов Олимпа. Если выбор стоит между Афинами и Иерусалимом, то наш выбор ясен: мы пойдем молиться на Акрополь.

Приняв христианство в V веке, король франков Xлодвиг открыл дорогу космополитизму и способствовал образованию государства-управителя — теперь это не что иное, как французский филиал транснациональной вселенной, разделенной на зоны американской оккупации.

СОЦИО БИОЛОГИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС. Уилсон определяет социобиологию как систематическое изучение биологических факторов социального поведения. Для рядового человека такое определение, пожалуй, несколько туманно. Все живые существа, учит эта теория, спонтанно усваивают поведение, которое помогает им самым оптимальным образом передавать потомству свои лучшие наследственные гены. Таким образом, социобиологию можно определить как «науку об оптимальном воспроизведении человеческого рода и родственных отношениях в ходе эволюции». «Наступило время изъять этику из рук философов и биологизировать ее». Мы, новые правые, говорит Эдвард Уилсон, по сути первыми среди философов заявляли о справедливости такой постановки вопроса.

РАСА. Не среда, не история, а прежде всего раса предопределяет культуру той или иной этнической общности. Сравнительное изучение групп белого и черного населения в США всегда доказывало превосходство первых над вторыми… Равным образом и общественные классы несут на себе печать наследственности, которой объясняются социальные различия между ними. Когда нам бросают обвинение в том, что труды графа де Гобино представляют собою чуть не «уголовный расизм», ну, тогда мы вправе возложить на господина Жан-Жака Руссо ответственность за ГУЛАГ. Мы должны многие свои колебания и идеологические рефлексы наконец заменить ясным пониманием природы вещей. Комментируя мщение Господне над Ме-дианитянами (Числа 31—3), Уилсон не случайно оговаривает, что, хотя подобный геноцид никак нельзя оправдать морально, в то же время с точки зрения социобиологии он вполне объясним. Об этом же пишет и другой социобиолог — У. Д. Гамильтон: «Многие черты нашего поведения, рассматриваемые зачастую как феномены культуры, например расовая дискриминация, имеют глубокие корни в нашем животном прошлом и, весьма вероятно, опираются на генетический фундамент. Легкость и точность, с которой некоторые идеи, например ксенофобия, отпечатываются на матрице человеческой памяти, зависят от результата длительной селекции, которая и выработала именно эту конкретную предрасположенность — ведь в конечном счете селекция есть не что иное, как молекулярная реакция».

ЕСТЕСТВЕННОЕ НЕРАВЕНСТВО ЛЮДЕЙ. Французский профессор Дебрей-Ритзен опубликовал статистику средних интеллектуальных квот людей различных профессий в индустриальных странах Запада. Высшие чиновники, ученые, исследователи обладают коэффициентом интеллекта 140, в то время как в обследованных им группах сельскохозяйственных рабочих, обойщиков мебели, садоводов этот коэффициент не превысил 95. Обобщив результаты экспериментов в различных странах, он доказал, что коэффициент интеллекта на 80 процентов предопределен наследственностью и лишь на 20 процентов — средой, причем из этих 20 процентов как минимум 10 приходится на физиологическую или естественную среду, особенно в предродовой период, и только остальные 10 зависят от социальной среды. Таким образом, наш интеллект на 4/5 несет на себе отпечаток наследственности.

Вот почему мы как элита неоспоримо представляем лучших и наиболее заслуженных членов общества, по праву занимаем в нем свои места, на законных основаниях обладаем материальными преимуществами. Мир устроен так, чтобы богатые повелевали и обогащались, а бедные повиновались и платили налоги. Так было всегда. Почему сегодня должно быть по-другому? Если где-то за морями вопят о голоде и отсталости, почему это должно тревожить наш покой?

ГОСУДАРСТВО И ЧЕЛОВЕК. Создать новое человечество, в котором личность растворилась бы в условиях гармоничного коллективизма, под благожелательной и вездесущей опекой государства, — такую цель ставят перед собой три идеологических течения: социализм, фашизм и коммунизм. Это служит лишним доказательством того, что все они члены одной семьи. Из биологии мы знаем, что личность представляет собой генетическую реальность и что никакое тоталитарное воспитание не может заставить ее раствориться в обезличенной массе… В фашистских или социалистических концепциях подобного рода опаснее всего иллюзия, будто бы государство может преобразить человека, преобразив окружающую его среду. Фашизм и социализм убеждены, что революционным путем можно создать совершенное общество и преобразить человека. А если человек сопротивляется, в ход пойдут пропаганда и репрессии.

НОВЫЕ ПРАВЫЕ. В эпоху, когда левая интеллигенция все больше теряет свои иллюзии, новые правые, полные энтузиазма, ставят на общественное обсуждение самые разнообразные проблемы не для того, чтобы похоронить их, а чтобы найти их решение. Перед нами со всей неотложностью встает, например, вопрос: почему XX век не родил ни одной великой политической идеологии, ограничившись лишь воплощением систем, унаследованных от XVIII и XIX веков, с посредственными, а иногда и ужасающими результатами? Мы также должны задаться вопросом, получит ли новый социальный пейзаж, который все более вырисовывается в западных обществах в течение последних пятнадцати лет, то теоретическое осмысление, которого он заслуживает…

«Судьба общества определяется элитой, а не массами», — уверяет своих читателей директор «Фигаро-магазина» Луи Повель, называющий себя «старым римлянином и старым германцем», а председатель «Клуба настенных часов» Иван Бло вторит ему: «Чтобы созрела аристократия, необходимы рабы». Объединивший почти всю Галлию король франков Хлодвиг порицается теперь за то, что ради поддержки галло-римского духовенства в 496 году нашей эры принял христианство и тем самым положил начало… «языческому коммунизму». Великая же французская революция, утверждают «новые правые», довершила эту разрушительную работу, опустив идею равенства «с небес на землю».

«Новые правые» готовы отправиться молиться на греческий Акрополь или на римский Капитолий, но только не в Иерусалим и не в Ватикан, откуда и есть пошла зараза монотеизма. Все это нужно иметь в виду, чтобы знать, проектом какой Европы вдохновляются современные крайне правые, а от них и неофашизм и что конкретно подразумевают они под термином «европейская раса». Она, по их мысли, объединяет и выходцев из Европы — американцев, канадцев, австралийцев, потомков буров из ЮАР, частично испанцев Латинской Америки — потомков конкистадоров.

Было бы странно, если бы «новые правые» сами публично расписались в приверженности фашистской идеологии. Нет, конечно, они ее отвергают, тратя столько энергии на критику и доказательство тождества тоталитарных режимов, к числу которых они относят чуть ли не все известные политические системы прошлого и настоящего. Все священные тексты, от Библии до Талмуда, все политические манифесты, от французской Декларации прав человека и гражданина до американского Билля о правах, включая, само собой, и Конституцию СССР, словом, все, где в какой бы то ни было форме содержится признание равенства людей — перед богом ли, перед законом ли, перед обществом ли, — отвергаются потому, что вместе с идеей равенства несут в себе угрозу «единообразия». Вот такой тоталитаризм, подавляющий «разнообразие» людей, народов, культур, и предлагается понимать как расизм.

Нетрудно видеть, сколь зауженно и однобоко понятие расизма в таком толковании. Ведь отвергается только диктат «массы» по отношению к «элите». Противоположный порядок, напротив, объявляется священным: раз, по социобиологии, так обстоит дело даже «среди муравьев», то тем более он справедлив «среди людей». Ничего удивительного, что в своих нападках на уравнительную демократию «новые правые» дошли до тезисов, которые и безо всякой генетики отстаивал еще Ницше, а у него заимствовал фашизм. Дорогу «сверхмуравью»! Дорогу «сверхчеловеку»! «Стоять одной ногой в философии Ницше, а другой ногой в муравейнике, — замечает по адресу «новых правых» французский историк науки Жан-Мари Доменак, который себя квалифицирует как «старого правого», — это опять-таки означает сулить нам назавтра тоталитаризм»[59].

Представьте, что это к вам обращены слова философа: «Все ценные люди — братья, независимо от расы, страны и времени». Но коль скоро существуют «ценные», то как же все-таки быть с «малоценными»? Исключить их из братства? Философ Ален де Бенуа так и не смог ответить на этот вопрос.

Выше в форме «лекции» были синтезированы общие постулаты «новых правых», теперь же присмотримся и к некоторым различиям в их взглядах. Все течения этого интеллектуального движения безусловно разделяют антисоветизм, но, в то время как «оккультисты» из «Фигаро-магазин» и «политики» из «Клуба настенных часов» демонстрируют свою твердую приверженность ценностям западной цивилизации, «идеологи» из ГРЕСЕ подвергают ее беспощадному критическому анализу. И когда это расхождение выступило на первый план, Ален де Бенуа немедленно ушел из «Фигаро-магазин», заявив, что бессмысленно «метаться от одного лагеря к другому», «ездить по замкнутому маршруту между противоположными полюсами одной и той же идеологии».

«Неверно думать, что существует, с одной стороны, тоталитарный мир социализма, а с другой — «свободный мир» в виде Диснейленда и что естественным лидером этого мира является американское общество. Это всего лишь басня, нужная для того, чтобы советский репрессивный молот служил оправдательным аргументом для учреждения «нового внутреннего порядка», не менее опасного. На самом деле существуют две формы тоталитаризма, различные по своей природе и функциям, но представляющие равную угрозу культуре и человеку. Тоталитаризм восточного типа подвергает гонениям, отравляет, убивает людей телесно, но он по крайней мере оставляет им надежду. Тоталитаризм западного типа творит счастливых роботов: он кондиционирует воздух ада, но убивает души»[60].

Но если не «в Бруклин» и тем более не «в Москву», то куда же? Все течения «новых правых» заявляют себя прежде всего как «европейские», выступающие в роли наследников и хранителей европейской культуры. Нельзя, однако, не признать, что именно «Группа по изучению европейской цивилизации» Алена де Бенуа явилась наиболее последовательной в анализе прошлого Европы, а выдвинутая ею модель будущего выглядит наиболее гармоничной. «Национальная модель мне представляется неприспособленной для Европы, ибо Европа предельно разнообразна. Я представляю себе ее как сообщество судеб, освобожденных от бремени тенденций, которые несут с собой угрозу единообразия, закрытости и даже шовинизма, что характерно для нации» (Ален де Бенуа).

При этом «новые правые» из ГРЕСЕ занимают откровенно антиатлантическую позицию. Она недвусмысленно сочетается с решительным отрицанием американского пути — он, по их убеждению, ведет к гибели капитализма.

И даже столь дорогая их сердцу социобиология, того и гляди, окажется среди могильщиков капитализма! ГРЕСЕ во всяком случае против попыток некоторых американских экономистов (Джэк Хиршклейфер, Гарри Беккер) применить «социобиологический ключ» ко всей социально-экономической жизни общества. Ни в коем случае, возражают «новые правые»: только к области культуры! Но как тут не задаться вопросом: да где же проходит эта граница между культурой и экономикой?

За десять лет — из безвестности на интеллектуальный Олимп. Чем объясняется такой успех? Какой стратегией проникновения? Каким образом, встреченные общественным мнением хотя и с интересом, но скорее враждебно (приписывали же им косвенную вину за террористические акты неофашистов), они давным-давно преодолели тот порог неприятия, сделались своими людьми в газетах, журналах, издательствах, студиях, на университетских кафедрах?

Даже после того как произошло размежевание между различными группами «новых правых», их влияние не только не упало, но продолжало расти.

Попробуем разобраться в этом. Феномен для Франции по сравнению с другими странами Европы тем более заслуживающий внимания, что государством управляют социалисты, но умами заправляют правые, среди которых весьма влиятелен голос «новых правых». Еще совсем недавно было наоборот: Пятой республикой четверть века управляли правые, но в культурной, интеллектуальной жизни тон задавали левые, причем среди них довольно громко заявляли о себе «новые левые». Когда большинство избирателей наконец пошло за левыми и доверило им власть, оказалось, что к этому моменту от них ускользнула идеологическая инициатива. Вот это и подчеркивает постоянно Ален де Бенуа: сначала завоевание умов, потом завоевание власти.

В 1983 году, когда идеологическое контрнаступление правых уже привело к поправению общественного мнения, на страницах газеты «Монд» прозвучал вопрос: что же молчат левые интеллектуалы? Кое-кто из них почувствовал себя задетым. Вспыхнула и быстро угасла дискуссия. И вот, когда 80-е ушли в историю, стало очевидно, что, в то время как справа, особенно с правого края, общественное мнение оказалось буквально наэлектризовано новыми, хотя и весьма эклектичными идеями, слева пробежало лишь несколько слабых интеллектуальных разрядов.

Левым просто нечего оказалось положить на весы, куда «новые правые» бросили пудовую гирю.

Но что же в той гире? Стоит внимательно разложить ее на граммы, и мы увидим странную метаморфозу крайне правых: да они, никак, полевели?! Сурово осуждают колониализм, национализм, антисемитизм, тоталитаризм и, конечно, фашизм. Группа Алена де Бенуа при этом дала такую глубокую и содержательную критику язв нынешней западной цивилизации, что левым оказалось нечего ни дополнить, ни возразить.

«Итак, — пишет Ален Ролла, один из самых заметных исследователей правых движений в современной Франции, — «новые правые» произвели почти безответную атаку на труды Жан-Жака Руссо, на идеологию прав человека, на христианскую концепцию вселенной, на общество потребления, на «социалистическое государство-спрут», на «либеральное государство-страж», на культ экологии, противопоставив философии гуманизма ницшеанского человека и античных героев… Как бы осуждая любые формы расизма, они не исключают возможность существования одной его особой разновидности — расизма интеллектуального. Ваше право на ксенофобию оправдывается всего-навсего тем, что вы непохожи на других… И после всего этого «новые правые» еще удивляются обвинениям, что, помогая обновить идеологию нацизма, они играют с огнем, а вместе с отменой христианства подрывают сами основы западной цивилизации».

И действительно, их главный проект, связанный с призывом вернуться в прошлое, повисает в воздухе. Смесь утопии с реальностью, конструктивной критики с идеологическими абстракциями, рационального с иррациональным, осуждение кулачного насилия и тут же — проповедь насилия интеллектуального, все это вместе с трепетным уважением к общественному порядку, государственным институтам, парламенту, конституции и даже Библии, столько раз преданной анафеме, — таков идейный багаж «новых правых», в котором разные политические группы и партии, в том числе праворадикальные, могут выбрать что-то по своему вкусу. Вызывая тени прошлого, «новые правые» пытаются облечь их в плоть будущего — именно это более всего и настораживает.

К счастью, во Франции нашлись новые силы, которые не ушли от спора с ними — ни от научного, ни от идеологического.

В Национальном институте демографических исследований я встретился с заведующим отделом генетики Альбером Жаккаром. Во Франции именно он возглавил борьбу против социобиологни и ее использования «новыми правыми» и ультраправыми, так же как в Америке биологи Стефен Гоулд и Ричард Левонтин. Что заставило этого крупного ученого броситься в политическую борьбу? Его лицо, обрамленное седой бородкой, встречаешь повсюду: в газетах и на телевидении, в движении «Призыв ста»[61] и Национальном комитете по этике, на симпозиумах католиков и коммунистов, на научных коллоквиумах…

— Я не принадлежу ни к какой партии, — тихо говорит он, — и никогда не принадлежал. Я католик, был им и остаюсь, что не мешает мне находить замечательные вещи у Маркса. Всю жизнь я был ученым-затворником, которого, кажется, ничто не могло оторвать от стола. И вот вдруг такая метаморфоза… Знаете, почему она произошла? Сейчас я четырежды дед… Вот с этого все и началось: когда я стал дедом, вдруг мне представилось, что то, о чем кругом говорят, может произойти на самом деле, — я имею в виду ядерный конфликт. Став отцом, я меньше ощущал эту тревогу, став дедом, ощутил ее очень глубоко. Постепенно мне становилось ясно, что дело не только в бомбе, которую однажды может бросить какой-нибудь маньяк. К этому объективно может привести и постепенное нагнетание расистских идей в обществе! Вот почему мало лишь участвовать в антивоенных манифестациях — нужно прежде всего разоблачать идеи, опасные для общественного здоровья. За последние два года[62] я не опубликовал ни одной новой научной статьи, но, знаете, особого сожаления и не испытываю, настолько важной мне кажется сейчас именно эта общественная просветительская работа…

— Да у вас что ни год выходит по книге! — возразил я. — Вот только за два последних года: «Создать человека», «Наследие свободы»…

— Вы их прочли? — спросил он.

— Да. Они со мной и все в закладках.

— Скажите честно, трудно понимается текст?

— Временами… Но ведь это же наука.

— Видите ли, я поставил перед собой задачу донести ее до рядовых читателей. Сейчас мне это кажется важней, чем родить еще несколько научных теорем или формул. Спекуляция «новых правых» на социобиологии меня потрясла. Спорить с ними напрямую — значило бы опуститься до их лженаучного языка. Я предпочитаю обращаться к общественности.

— Итак, на исходе XX века наука все еще продуцирует расистские теории?

— Боюсь, что она и не перестанет этого делать и тем более не переведутся охотники приспосабливать ее открытия для своих идеологических нужд. В 60-х годах американский антрополог Кун заявил, что человеческие расы образовались не одновременно, а последовательно в разных местах Земли, и этот процесс, прошедший пять этапов, привел к образованию пяти рас. Старшей из них объявлялась раса «кавказоидов», к которым Кун отнес и европейские народы, младшей — раса «конгоидов», то есть предков нынешних африканцев. Если возраст первой, по Куну, составлял 250 000 лет, то возраст второй — всего 40 000. Иными словами, уроженцы Африки, по этой теории, оказывались отброшенными в историю на 200 с лишним тысяч лет назад по сравнению с «лучшей» расой современного человечества и только-только выходили из своего «неандертальского возраста»! Ученые тщательно перепроверили систему доказательств Куна и убедились, что он произвольно датировал человеческие останки, найденные на территории Замбии и Кении. В энциклопедии «Британика» эта теория теперь приводится как образец научной недобросовестности.

— Еще в фашистской Германии ученые, называвшие себя расиологами, настаивали на понятии «чистой расы», но дальше мистических толкований продвинуться не смогли. «Кровь», «протоплазма», «земля», «голос предков» и т. д. Ни исчислению, ни проверке все это не поддавалось, вот и пришлось ограничиться описанием чисто внешних признаков расы. Что значит «чистая раса» на языке современной генетики?

— Для генетики «чистая» раса означает «бедная» раса, чей генофонд истощается и ведет ее к вырождению. Мы наблюдаем за одним таким племенем в Индонезии, которое вот уже в течение шести веков обходится без вливания свежих генов со стороны. Племя стало «генетически чистым», а значит, биологически обреченным! Напротив, именно генетическое богатство сулит любой человеческой группе процветание. И если все еще находятся люди, толкующие об «избранных», «чистых» расах, то это попросту неучи. Социобиология так и не смогла обосновать понятие «генетической расы», концепция расы остается понятием исключительно антропологическим.

— Но если генетика не видит биологических границ между расами, почему их констатирует психология? Почему ряд американских психологов, начиная с Артура Йенсена, изобретателя пресловутых «коэффициентов интеллекта», так настойчиво подчеркивают интеллектуальную дистанцию между белым и черным населением США?

— Для генетика понятие «черной» и «белой» рас абсолютно произвольно, ибо он классифицирует людей в зависимости от умения их организма вырабатывать меланин — субстанцию, которая делает их кожу черной. Эта способность организма связана с деятельностью крайне мизерного числа генов, в то время как у человека их десятки тысяч. Короче, генетикам тут попросту не о чем спорить. Что касается американских психологов, они утверждают, что средний «коэффициент интеллекта» у черного населения страны на 15 процентов ниже, чем у белого. Допустим. Но что такое этот самый коэффициент интеллекта, КИ? Средняя цифра, полученная в ходе теста, в лучшем случае свидетельствует о приспособленности человека к определенной культуре, а отнюдь не о его уме как таковом. Тест на КИ — это проверка испытуемого на быстроту ответа, заготовленного испытателем, на его способность к конформизму, к подчинению, в то время как истинная сила ума состоит не в ответах на вопросы, а в умении вопросы ставить, не в умении ответить «да», а в умении ответить «нет». Таким образом, американские психологи констатируют не врожденный «коэффициент интеллекта» своих черных сограждан, а социологическую ситуацию, к которой они действительно приспособлены хуже белых. Вместо того чтобы сделать эту ситуацию равной для обеих групп, упрямо навязывается тезис о врожденном КИ, который к тому же как минимум на 80 процентов будто бы передается по наследству. Но тут уже психологи вступают в область генетики и… увязают в ней. Повальное увлечение тестами в США после резкой общественной критики уменьшилось, однако под разными видами они продолжают процветать. И вот тут-то, как бы в качестве запоздалого подтверждения пользы такого рода тестов, и явилась социобиология.

— В чем ее центральный тезис?

В том, что главным творцом жизни провозглашается не личность, не человек, а ген. В том, что все духовное в человеке — его разум, способность мыслить, совершенствоваться — сводят к чисто биологическим функциям, к деятельности «эгоистичных генов». Задним числом как бы подтверждается и гипотеза о КИ: если интеллект передается по наследству, то деление людей на «элиту» и «быдло» нерушимо, извечно, этому порядку, мол, интуитивно подчинялись поколения предков, а поколениям потомков дан шанс следовать ему сознательно, «научно». Идеальная философия для «новых правых»! Ведь раньше они находили вдохновляющую их модель только в далеком прошлом, у своих мистических предков, и выглядели полными ретроградами, зовущими мир назад. Теперь, опираясь на социобиологию, которая в их представлении идеально связывает прошлое и будущее, они уверяют, что ратуют за вечный, самой природой предустановленный порядок. Социобиология, как наука, имеет право на жизнь в той своей части, которая касается животного мира. Я знаю Уилсона и ценю его как энтомолога. Но механически соединив животный и человеческий миры, Уилсон тем самым превратил человека разумного опять в человека-животное, зачеркнув его способность к самоорганизации. И дал возможность поставить науку на службу идеологии антигуманизма.

Споры вокруг «новых правых» во Франции теперь поутихли. Значит ли это, что идеологическая битва закончена? Альбер Жаккар считает, что есть две причины не складывать оружия. Ведь «новые правые», вчера всего лишь модные философы, сегодня все чаще обнаруживаются в коридорах власти, на ключевых политических и государственных постах. Позади лишь инкубационный период новой идеологии.