«Экс» и «Нео»: разноликие правые

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Уезжая в 1987 году из Франции после многолетней корреспондентской работы, я удостоился приглашения на обед от имени депутата Национального собрания от Нормандии Пьера Годфруа. Итак, в наших бокалах редчайшее («Депутатское») вино, и Годфруа с чувством говорит:

— За наш общеевропейский дом!

Да простит меня строгий отечественный читатель, тем более что сама формулировка тоста вынуждала меня и здесь, на другой половине Европы, вспомнить про царивший тогда дома запрет, — каюсь, каюсь… Годфруа засмеялся:

— Уверен: когда мы с двух сторон построим общеевропейский дом, то на столе в этом доме будет и вино… — Он достал из папки желтую книжицу и протянул мне. — Я надписал вам свою книгу «Наша европейская родина». Откройте, где закладка; французский историк Луи Рео, на которого я ссылаюсь, утверждал, что в истории Европы было четыре «высоких эпохи универсализации». Вот они: orbis romanus[63] в древние века, ordinatio ad unum[64] в средние века, французская пан-Европа в эпоху Просвещения и Рабочий Интернационал Маркса, Бакунина, Жореса, Ленина. По разным причинам все они не преуспели. Мой тост — за пятую высокую попытку объединить Европу: начатая де Голлем, она сегодня нашла талантливого продолжателя в лице Горбачева.

— Но раз были «высокие эпохи», то, значит, были и «низкие»?

— Конечно! Их было даже больше. В сущности, моя книга — это история европейского эгоизма, не преодоленного до сих пор. Кстати, вы знаете, где находятся ключи от Бастилии?

Я пожал плечами: нет.

— В Америке! Париж послал их в подарок Джорджу Вашингтону. Ему их отвез Томас Пэн, англичанин, создавший проект американского парламентаризма. Дайте-ка книгу на минуту… Вот прочтите: «Однажды по модели Соединенных Штатов Америки будут созданы и Соединенные Штаты Европы. Джордж Вашингтон».

Я поразился: как, идея Соединенных Штатов Европы существовала уже тогда?

— Даже гораздо раньше! Если быть точным, она родилась семь веков тому назад. Мой земляк из Нормандии католический философ Пьер Дюбуа еще в XIII веке выдвинул проект объединенной Европы как конфедерации католического Запада и православного Востока с единым парламентом, на равноправных началах. Но именно равноправия не хотел католический Запад. Вот почему он не пришел на помощь христианской России, истекавшей кровью в борьбе с монгольскими ордами. Потом церковь поддержала проект англо-французской конфедерации, которая была завуалированным планом английской экспансии в Европу. Этот план сорвала Жанна д’Арк, за что клерикалы и сожгли ее на костре. А ровно через двадцать два года, в 1453-м, под ударами турок пал Константинополь, и на том закончилась эпоха ordinatio ad unum. В следующий раз Европу разбудила уже Великая французская революция…

Он предложил мне совершить экскурсию по Национальному собранию: нашего диалога это не прервало. Даже наоборот: статуи, картины, мемориальные таблички на каждом шагу невольно погружали в историю, далекую, но живую.

— Вы спросили про «низкие» эпохи в истории Европы, ну, так загибайте пальцы. Древний Рим, несмотря на свою цивилизаторскую миссию, выступал угнетателем других народов — и потому погиб. Лозунги свободы, которые Наполеон похитил у Великой французской революции, не смогли обмануть большинство европейцев — они разгадали его агрессивные замыслы. В 1815 году Венский конгресс провозгласил Священный Союз монархов Европы. Именно он, Священный Союз, просуществовавший больше ста лет, утопил в крови Парижскую коммуну и первый Рабочий Интернационал Маркса — Бакунина. Гитлер обманул национал-социализмом только Германию и часть Европы — его притязания на мировое владычество не сбылись и сбыться не могли. Вот это и были «низкие» эпохи. Послушайте, я, католик и голлист, должен признать, что наибольшей притягательностью не только в XX веке, но и вообще в истории Европы обладал ленинский интернационализм… И знаете, о чем я порой думаю? Ведь Сталин дискредитировал ленинские идеи социализма и интернационализма, придал им настолько экспансионистский характер, что это в точности напоминает мне то, как церковь в средние века вывернула наизнанку идею христианского братства Пьера Дюбуа.

Мы вошли в святая святых — зал заседаний Национального собрания. В нем было безлюдно и тихо. «Перерыв истории на обед», — пошутил я. «Парламенты любят работать по ночам, — в тон ответил Годфруа. — Про обеды помним, про ужины чаще забываем».

В августе 1954 года в этом зале, быть может, решалась судьба Европы и мира. Оглядываясь на то далекое уже событие, невольно задумываешься: почему первая же послевоенная попытка создать «единую Европу» привела тогдашний политический класс Запада опять к идее кулака? Французскому парламенту первому предстояло высказаться «за» или «против» создания Европейского оборонительного сообщества (ЕОС). «За» означало бы ремилитаризацию Западной Германии, вызов народам, которые, разгромив фашизм, сами еще далеко не залечили ран…

И тут у нормандского фермера Пьера Годфруа возникало немало сомнений, потому что он-то знал, что такое война. Военнопленный в Германии. Побег. Пойман и отправлен в концлагерь строгого режима — неделю везли куда-то на Восток. Разобрался уже на месте: где-то подо Львовом, концлагерь в местечке Городок. Опять совершил побег. Он уже перевалил через Карпаты, когда его настигла погоня… На сей раз упрямого нормандца заслали во «Львовский шталаг» — лагерь для смертников, откуда убежать было невозможно. Но он убежал! И эта третья попытка, наконец, оказалась удачной. В свою деревушку Лест он принес на подошвах ботинок землю всей Европы — украинскую, венгерскую, болгарскую, итальянскую… Написал книгу о пережитом. Она и стала его первым шагом в политику, в которой он уже сделал свой выбор: голлизм.

Вот почему автустовскими вечерами 1954 года фермер Пьер Годфруа с замиранием сердца сидел у приемника, слушая прямые трансляции из Национального собрания.

— Проголосовав против ЕОС, Франция поставила Европу перед новым выбором. Каким? Я это понял много позже, когда предпринял свое второе путешествие по Европе — на сей раз в ее историю. Так вот, вся история Европы, если хотите, это история борьбы двух разновидностей эгоизма: центробежного и центростремительного. Первый я называю «эгоизмом Эллады»: древние греческие государства в роковую минуту умели объединиться против персов, но потом снова дробились и поднимали меч друг на друга. А второй — это «эгоизм Рима»: подмять всех под себя, навязать свою волю, свой миропорядок. Великий Рим нес свободным народам не столько просвещение, сколько идею классового общества, рабства. Сколько раз это повторялось в судьбе Европы в том или другом варианте в самые разные века! Наш континент похож на большой муравейник малых народов, никогда не умевших жить единой семьей. Трагедия европейской болезни — в причудливом переплетении «римского» и «эллинского» эго…

— А может быть, третьего и не дано?

— Ну кто вам сказал? Человечество растет и мудреет. Вы думаете, на пустом месте родилась деголлевская идея Европы от Атлантики до Урала? Да сотни светлейших умов, людей, которых мы почему-то зовем утопистами, думали над этим!

По книжке Пьера Годфруа можно составить внушительный список тех, кто с далеких времен выдвигал идею «объединения Европы». Вот, например, король чехов Йиржи Подебрад. Через десять лет после падения Константинополя он предложил создать христианский европейский союз против турок и одновременно разработал интереснейший проект нового европейского устройства с общим парламентом всех стран. Кто его тогда в Европе поддержал? Всего два государства: Польша и Венгрия.

А французский король Генрих IV задумал европейскую республику из пятнадцати штатов, с политическим советом во главе, куда каждая нация делегировала бы своих избранников.

Томас Пэн, «крестный отец» Соединенных Штатов Америки, вслед за проектом ее конституции взялся разрабатывать проект для Соединенных Штатов Европы, куда включил не только Россию, но даже Турцию.

— Во всех этих проектах, — говорил Пьер Годфруа, — чувствуется влияние трактата Пьера Дюбуа «О возвращении земли обетованной». Но вот парадокс: чем просвещеннее становилось человечество, чем больше накапливало оно индустриальных сил, тем больше удалялось от своей мечты. Особенно в Европе. Капиталистическим странам достало сил, чтобы надолго изолировать вашу революцию в одной стране. Но и вам хватило сил, чтобы разбить самую черную, фашистскую орду. Квиты. Статус-кво. И чем иным была «холодная война», как не попыткой сломать этот статус-кво? В августе 1954 года Европа устами Франции сказала «нет» войне. Парламенты других стран не стали даже голосовать за Европейское оборонительное сообщество: без Франции око не имело смысла. Так впервые за свою историю Европа отбросила «римское эго». Но и жить раздробленно, как эллинские острова, наши страны больше не могли… Вот почему вместо Европейского оборонительного сообщества родилось Европейское экономическое сообщество, что представляло собой, если хотите, половину пути от Атлантики до Урала…

— Ну, а НАТО? — спросил я и спешно добавил: — А Варшавский Договор?

— НАТО — союз атлантический, и кто же, как не де Голль, вывел из его военной структуры Францию, при этом всячески укрепляя ЕЭС? Пожалуй, это было началом нашей европейской перестройки. Помяните мое слово: логика вашей перестройки приведет вас, во-первых, к поиску контактов с ЕЭС, во-вторых, к уменьшению вашего военного присутствия в соседних восточноевропейских странах, что поставит перед новым выбором и наш Атлантический союз…

Он провидец, депутат Пьер Годфруа: все это уже произошло или происходит!

Когда мы снова увиделись через три года — Эйфелева башня, разодетая, словно елка, светилась на весь Париж цифрами «1990», — Годфруа снова поднял бокал «Депутатского»:

— Итак, «пала» и Берлинская стена… Пусть это будет тост за Европу!

«История есть выбор между коммуникациями и катастрофой», — сказал однажды лауреат Нобелевской премии, создатель международной организации по защите прав человека «Эмнисти интернэшнл» Шон Макбрайд. Мы когда-то с этой организацией, мягко говоря, не дружили. Она обличала нас, мы — ее. Я встретился с Макбрайдом как раз в тот момент, когда у нас дома только что было произнесено слово «перестройка».

— Да, — рассуждал он, — свою мысль об истории как выборе между коммуникациями и катастрофой я высказал когда-то очень давно, но с каждым годом убеждаюсь, что она становится все актуальней. Либо страны и люди научатся понимать друг друга, либо процесс исторического развития будет прерван ядерной катастрофой. Под коммуникациями, как видите, я понимаю не просто средства связи, а прежде всего способность к взаимопониманию, силу общественного мнения. Мне очень хотелось бы, чтобы начатая в Москве перестройка выбрала путь коммуникаций с миром.

Шон Макбрайд умер, но, думаю, он успел убедиться: да, мы сделали именно этот выбор. Предложенному им понятию «коммуникаций» оказались созвучны идеи, рожденные новым мышлением Москвы, прежде всего признание приоритета общечеловеческих ценностей.

Увы, мы сами долго были повинны в слабой обратной связи с внешним миром. Донельзя идеологизированная внешнеполитическая доктрина привела к тому, что из символа страны, разгромившей фашизм, освободившей Европу от его черных орд, мы, сами того не заметив, превратились в держателя узды — чего стоила одна лишь концепция «ограниченного суверенитета», навязанная нами странам Восточной Европы! Через двадцать один год после ввода войск Варшавского Договора в Прагу Москва, вместе с Берлином, Будапештом и Варшавой, принесла извинения чехословацкому народу. Догматизм и идеологическое мессианство, перенесение концепций классовой борьбы на сферу международных отношений, приверженность тезису о борьбе двух систем как доминирующей тенденции мирового развития — все это тяжкое наследие сталинизма давно оборачивалось против нас самих и вооружало наших недругов. Конфронтация считалась закономерностью. Сближение — опасностью.

Новое политическое мышление, предложенное Москвой в середине 80-х, за минувшие с той поры годы во многом преобразило мир. Осуществляется процесс ликвидации ракет средней и меньшей дальности Советского Союза и США. Создаются условия для разрешения фундаментальных политических противоречий по оси Запад — Восток, а это важнейшая предпосылка улучшения ситуации и на направлении Север — Юг. Оздоровление международных отношений, их демократизация были бы невозможны без коренных изменений во внутренней и внешней политике СССР, без взятого им курса на деидеологизацию межгосударственных отношений. Такова реальность современной истории, все значение которой постигнут, наверное, лишь наши внуки в третьем тысячелетии новой эры.

Да, эра действительно новая! Как ни много у нас своих внутренних проблем, мы чувствуем себя увереннее в мире, обретающем равновесие. И я закончу тем, с чего начал эту книгу, — беседой в Европейском парламенте, — чтобы теперь уже взглянуть не в прошлое, а в будущее.

— Величайшее достижение западноевропейской интеграции состоит в том, что за тридцать лет существования Европейского экономического сообщества и его политических институтов окончательно преодолены вековые конфликты наций, — сказал мне в Люксембурге генеральный секретарь Европейского парламента Джузеппе Винчи[65], — и уже создан стабильный демократический механизм, дающий надежду на то, что постепенно мы изживем и «малые» национальные конфликты.

— У нас в Европе еще около тридцати острых этнических конфликтов, — продолжил депутат Европарламента от Бельгии социалист Жозе Аппар. — Я думаю, однако, что лет через тридцать — пятьдесят они будут изжиты. Обычно столько времени и требуется, чтобы кардинально изменился образ мыслей людей. Но что еще дает мне уверенность говорить это? Посмотрите: где в Европе возникают региональные конфликты, столкновения на языковой почве? Там, где федерализацию, автономизацию подменяют слегка припудренной децентрализацией. При всем при том возможности федерально-автономной системы в рамках одной страны, конечно, ограничены по сравнению с возможностями сообщества. До 1979 года в Европарламент чисто механически делегировались депутаты из национальных парламентов. Заметной роли в жизни Европы он не играл. Зато с переходом к прямым всеобщим выборам картина резко изменилась: парламент в гораздо большей степени стал представлять граждан Европы. Но и это не конец…

А ведь он говорит, по существу, о том, как «римское» эго примирить с «эллинским». Никакими государственными циркулярами не вычертить ни «единой», ни «общей» Европы без живого сплетения интересов всех ее граждан от Атлантики до Урала. Движение к объединению Европы продолжается. И, глядя в даль истории, я вижу, как исчезают коричневые пятна с лица Европы и всей Земли.