«СМЕРШ»: операции и исполнители

Глава первая «КАРТИНКИ С НАТУРЫ»

Из интервью с ветераном Великой Отечественной войны, бывшим сержантом 89-го отдельного диверсионного батальона особого назначения.

— Ну, в общем повоевать пришлось… Страшно возвращаться… А так ни хуже, ни лучше.

— А почему возвращаться-то страшно?

— Дык ползти через линию фронта всегда опасно. Ну, конечно, выберешь место, где поспокойнее, а то так Мишка Пухов с группой прям под артобстрел попал. А часто и выбирать-то некогда… или не из чего. Раз шли лесом. То ли немец что почуял, то ли наши где нарвались, а только попали мы под минометный обстрел. Мы там столько ребят потеряли!!! Во мне до сих пор железо с того лесочка сидит… Потом выяснилось, что вроде каких-то партизан там ловили. Вроде как загнали их фрицы в тот лесок и из минометов положили.

— Что случилось с группой Пухова?

— Они только сунулись, а тут наши и лупанули по немцам из пушек. Вся группа в мясо. Двое выбрались, один по дороге помер, а другой в медсанбате. Там, ежели немцы или, скажем, наши начнут палить из орудий, на передке такая канитель начинается!

— А что у вас было за вооружение?

— А что за вооружение? Да ничего особенного. Автоматы были, ножи. Винтовка, конечно, получше будет, да и поточнее, но громоздкая уж, не развернешься с ней. А в ближнем бою уж точно ухлопают, двух выстрелов не сделаешь. Гранаты еще были.

— Часто в ближний бой вступали?

— Да нет. Старались не шуметь. Дело сделать и отвалить побыстрее. Немец, он мужик серьезный, мигом обложит — не вырвешься! Особенно СС. Там такие псы натасканные! Хотя у нас тоже, говорят, были спецчасти, но я не встречал.

— А что было основным критерием при отборе в ваши группы?

— А черт его знает. Ежели бы, скажем, я отбирал, то брал бы прежде всего ребят с головой. Ну и сила тоже нужна. Даже скорее не сила, а выносливость. Ведь не к теще на блины ходили… Замешкаешься — без башки будешь!

— Случалось проваливать задание?

— Нет. Всегда выполняли. Ежели задание провалил — можешь сразу кончаться. И к немцам ходу нет, и у нас в «СМЕРШ» все равно кожу сдерут.

— А немцы-то что?

— Дык часто не брали они нас в плен. Боялись, стало быть… Хотя иногда, говорят, брали, а все едино потом в расход.

— Помните ваше первое задание?

— Помню. А как же! Это нас в Карпаты переправили.

— На Украине?

— Да нет! В Румынию. Недалеко от Рахова, есть там такой городишко. Мы, значит, должны были уйти вглубь верст на 60–70. Там через реку у них был мост налажен, а по нему поезда ходили. Вот тот мостик мы и должны были тюкнуть. Но нам в какой-то особенный день должны были знак дать, а так сиди и жди. Мы тот мостик тюкнули и обратно пошли. Сначала где-то далеко громыхало, а потом стихло. Как оказалось, немцы в контрнаступление перешли, очень удачно перешли, наших потеснили. А мы дальше пошли.

И тут на местных напоролись — там мать с сынком в лесу грибы собирали. Делать нечего было, пришлось… Сынок-то поначалу стрекача задал, а вот мать — та сразу осела — поняла, кто мы. Тела их мы ельником завалили и ушли поскорее. Весь день шли и всю ночь, уйти старались. А идти тяжело, у нас еще и остаток взрывчатки за спиной. Что с ней делать? А бросать командир запретил. Так и шли до старых позиций. А там никого, только воронки да трупы изредка. И все наши. Ни одного немца.

Уже где-то рванули мы мост автомобильный, но в ту же ночь нарвались на хуторке одном. Черт его знает, сколько там немцев, ни хрена не видно было. Разведка вернулась, говорит — тихо все. А как на околицу вышли — с чердака по нам из пулемета и шмальнули. Двоих зацепило, Кольку Толстова — серьезно, в легкое. Он и помер к утру. А хуторок мы тот взяли. В следующее утро туман сильный вышел, ну, мы и подползли тихонько. Всех ножами вырезали. Взвод там был у фрицев, бронетранспортер один и два пулемета — один ихний на броне, а второй наш — трофейный — на чердаке.

— А что за пулемет? «Максим»?

— Он. Только немцы его тоже бросили. Патроны кончились.

— А хуторяне что?

— Ничего. Двух молоденьких они, конечно, попользовали. А потом во время перестрелки деда одного зацепило осколком. Насмерть.

— Долго вы на хуторе сидели?

— Нет. Ночь переждали, а с утром ушли. Оружие сховали и ушли. Пулемет только взяли немецкий. А потом нам шестеро солдатиков встретились. Во время наступления от частей отбились. Глаза широкие, руки дрожат, двое раненых, и на всех — один «Парабеллум» с тремя патронами и штык-нож. Ничего не знали, ничего не понимали — все из одной части. С нами просились. Мы сказали, чтоб шли на хутор, там оружие должно быть, сказали, где искать. А сами дальше пошли.

— Больше их не видели?

— Нет. Может, и вырвался кто. Не знаю.

— А вы дальше как?

— А как? Известно. Шли больше ночами, утром заваливались на весь день. Как к линии фронта подходить стали, гул стоит непрерывный, страшно становится, мороз по коже. А еще ближе подошли — земля дрожать начала. Ей-богу! У села С. нас вдруг засекли немцы. Как — черт его разберет! Мы там в лесочке хоронились. А тут немцы! Прямо на нас. На двух машинах. Потом остановились, попрыгали из машин и в цепь. А фронт где-то совсем рядом, грохот стоит… Мы хотели в лес глубже уйти, а там на прогалине тоже немцы. Ну, что делать? Залегли мы. Тяжелого оружия-то у нас с собой нет, винтовок нет, а автоматами много не навоюешь. Один пулемет только немецкий, да к нему всего две ленты. Залегли мы. Немцы идут хитро. И не идут вовсе, а короткими перебежками так. Стали мы стрелять по ним, пальба поднялась. В горячке я как-то не заметил, как немцы что-то засуетились, а тут вдруг почти сразу обе их машины взорвались. Фрицы орут что-то. Потом вдруг наши танки появились. И тут началось. Откуда-то с села немцы пошли палить из орудий, танки, значит, туда повернули. А три танка пошли прямо. Один немцы забросали гранатами, но потом разбежались. Командир наш орет — ему в ногу попало. Ну, дали мы ходу. Откуда-то наши танки пришли. Я раз оборотился, а село горит уже, все в кашу, на околице еще один танк горит, а в небе уже немцы каруселью ходят. И грохот страшный! Своего голоса не слышно. Выбегаем с леса, а по нам откуда-то с пулемета шмаляют. Мы в рожь бросились. Прочухались маленько, еще троих нет, радиста нет, командира нет. Так и поползли. К нашим-то сразу вышли. Мы только ручей какой-то перешли, а тут и наши. Трое на лошадях.

— А что там за танки были?

— Один точно Т-34 — его немцы у леса гранатами забросали. Тот, который на околице подбили, — не знаю, не разглядел. И остальные не помню. Я же тогда уже с жизнью прощался, знал — не вырваться нам с той опушки. Вот почему-то один танк запомнился. Из него кто-то вылезать начал было, но потом обратно упал…

«НИ ШАГУ НАЗАД»

Из приказа народного комиссара обороны Союза ССР

Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза…

Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами…

Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию…

Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановиться, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы нам это ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам…

Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять Родину…

Верховное Главнокомандование Красной Армии приказывает:

1. Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами:

а) безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток;

б) безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования фронтом;

в) сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по восемьсот человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.

2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:

а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в Военный совет фронта для предания военному суду;

б) сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизии выполнить свой долг перед Родиной;

в) сформировать в пределах армии от пяти до десяти (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда, направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной…

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны И. Сталин

Из воспоминаний участника Великой Отечественной войны А. Киселева:

«Летом 1943 года я после выполнения очередного оперативного задания возвращался из 305-го Стрелкового] п[олка] и на 72-м километре железной дороги обратил внимание на новые ворота, которых не было утром. Ворота стояли не на дороге, а рядом. Это меня очень удивило. Постояв около странных ворот, пошел дальше и вскоре совсем забыл о них. На следующий день поступило распоряжение к двенадцати часам прибыть на 72-й километр. Приходим. А там уже много народу привели из полков и построили полукругом. Каково же было мое изумление, когда я увидел на воротах две петли. Оказывается, это была виселица. Прошел слух, что будут вешать шпиона. Для штаба дивизии было отведено место, очень удобное для наблюдения за происходящим. Комендантский взвод контрразведывательного отдела «СМЕРШ» занимал места непосредственно у виселицы. Под виселицей был построен помост. На виселице две петли, под одной из них табуретка, а рядом с ней смершевец в роли палача. К помосту приставлена лесенка. Народу много, но тишина мертвая. Вскоре показалась процессия. Под усиленным конвоем, понурив голову, шел молодой, среднего роста, плотного телосложения красивой наружности солдат. Шпион. За конвоем следовали председатель военного трибунала, офицеры контрразведки «СМЕРШ» и какие-то начальники. Когда конвой приблизился к месту казни, заключенный, увидев виселицу, остановился. Стоял, глядел на виселицу. Видно, он ждал смерти, но не такой. Его подтолкнули, привели к виселице, поставили на помост.

Председатель трибунала зачитал приговор: смерть через повешение. Кто-то из толпы крикнул: «Собаке — собачья смерть». Осужденный поднял голову и ответил:

— Правильно. Пусть моя собачья смерть будет уроком тем, кто поднимет руку на свой народ.

Встал на табуретку, накинул петлю на шею. «Палач» поправил петлю и выбил табуретку. Петля затянулась, резко дернула, вырвала крюк из перекладины и он рухнул на землю с петлей на шее. Смершевцы забегали. На руках подняли на помост, одели на шею запасную петлю, столкнули с помоста. Все кончено. Теперь казненный висел надежно. Затем принесли заранее приготовленный щит с надписью: «Собаке — собачья смерть» и одели ему на шею.

…В августе 1943 года наш левый фланг обороняла штрафная рота. Пачиапаба дивизии приказал мне уточнить положение роты, проверить состояние обороны, несение службы и на следующий день доложить. Уточнив в оперативном отделении вопросы, требующие выяснения, с наступлением темноты я тронулся в путь без связного, так как в это время все связные оказались в расходе. Быстро добежал до Волхова, по льду переправился на противоположный берег и вошел в глубокий противотанковый ров, выходивший прямо к реке. Пройдя немного по рву, в одном месте наткнулся на большую кучу трупов, расположенную непосредственно у крутости рва. При этом меня изумило то, что трупы навалены друг на друга в хаотическом беспорядке и все раздеты до белья. Не поняв, что могло случиться, тронулся дальше. Поднялся на поверхность и оказался рядом с землянкой командира штрафной роты и офицера «СМЕРШ».

У землянки часовой:

— Стой, кто идет?

Пропуск, отзыв.

Часовой вызывает кого-то из землянки. Вышел лейтенант, смершевец. Уточнил, с кем имеет дело. Пригласил в землянку. Командир роты, капитан, спал. Я его беспокоить не стал, а, взяв связного, обошел весь район обороны. Убедившись, что служба несется исправно, возвращаюсь в землянку командира роты. К этому времени командир роты (грузин по национальности) был уже на ногах. Представившись, я доложил ему о характере доклада начальнику штаба, он со мной согласился и пригласил меня идти вместе с ним на тот берег. Только хотели выйти из землянки, как в нее врывается старшина роты и тащит за собой маленького, тщедушного солдатика с двумя котелками в руках. Старшина говорит, что эта сволочь пришел на кухню за завтраком для своего расчета и начал разводить агитацию, что мы обкрадываем солдат. Штрафник говорит, что он только попросил у повара прибавки.

Старшина говорит, что он давно эту б… знает и его нужно примерно наказать. Встает лейтенант-смсршевец и говорит, что эта сволочь хотел перейти к немцам и его надо расстрелять. Капитан говорит, что сейчас он спешит, а солдата нужно закрыть в землянке и он, вернувшись, во всем разберется. Смершевец и старшина неумолимы. Капитан сдается:

— Делайте как хотите, только оформите акт.

И тут же за дверь.

Я остался — с задней мыслью выручить бедолагу.

После ухода капитана старшина раздел солдата до белья. Увидев у него на шее крестик, заорал:

— А, сволочь, я тебя сейчас покрещу, — рванул его с такой силой, что порвал цепочку, и втоптал крестик в грязь. Солдат просит не губить его, что у него дома дети, что о переходе к немцам и мысли никогда не было.

Видя такое дело, я пригласил лейтенанта-смершевца за перегородку и сказал ему: «Зачем спешить с расстрелом, ведь капитан предлагал закрыть его в землянке до его возвращения, а там он разберется сам».

Хотя я старший по званию и служебному положению, смершевец посоветовал мне не соваться в чужие дела, чтобы не оказаться пропавшим без вести. Сказать, что я струсил, не могу, но прикусить язык пришлось. Вот когда я пожалел, что пришел без связного.

Дальше события развивались так. Раздетый до белья солдат ползал на камнях, пытался целовать им ноги, просил пощады. Все безуспешно. По команде смер-шевца старшина вывел обреченного и поставил на краю противотанкового рва. Лейтенант подошел к нему с наганом и почти в упор сделал два выстрела в грудь. Убитый упал в противотанковый ров. Было уже светло, и мне нетрудно было догадаться, что он упал в ту общую кучу трупов, которую я видел, когда шел сюда…»

Из письма к родным от красноармейца М. П. Ермолова из действующей армии:

Дорогая Надя и детки!

Сообщаю, что я жив и здоров…

…Мы начали выходить из окружения, образовавшегося в форме бутылки, горлышко которой выходило к Ростову…

В батальонах потери исключительно велики… Исключительно наши неудачи объяснить можно тем, что у нас на передовых позициях мы не видим ни одного нашего самолета, ни одного нашего танка, а у немцев самолетов — как рой пчел, танков не сосчитать. Разве можно устоять перед такой грозной техникой врага?..

Командование наше стоит не на должной высоте, оно первое бросается в панику, оставляя бойцов на произвол судьбы. Относятся же они к бойцам, как к скоту, не признавая их за людей, отсюда и отсутствие авторитета их среди бойцов…

Примечание: Отдел Главного управления контрразведки «СМЕРШ» перехватил письмо М. П. Ермолова. На его основании он был обвинен по статье 58, пункт 10 УК СССР и расстрелян.

Глава вторая ГРАЖДАНЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

На освобождаемой Красной Армией территории «СМЕРШ» выявлял всех подозреваемых в сотрудничестве с врагом и подавлял националистическую оппозицию.

Из курса лекций:

«БОРЬБА С НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИМИ ФОРМИРОВАНИЯМИ

Существенных результатов в годы войны добились чекисты территориальных органов в ликвидации разведывательно-диверсионных и националистических бандитских формирований противника в западных областях Украины и Белоруссии и в Прибалтике.

Только на Украине территориальные органы госбезопасности в заключительный период войны ликвидировали более ста сорока диверсионно-разведывательных групп спецслужб фашистской Германии и разгромили более трехсот националистических банд. Всего в 1944 году — первой половине 1945 года чекистами Украины было разоблачено более тридцати тысяч участников националистических бандитских формирований.

В этот период чекисты приложили немало усилий для пресечения создания на территории СССР антисоветских и националистических организаций и банд.

Чекисты Российской Федерации, Белоруссии, Украины, Молдавии, Эстонии, Латвии, Литвы, республик Северного Кавказа и Закавказья предупредили создание на их территориях более семидесяти таких формирований».

12 мая 1945 года в Праге органами советской контрразведки «СМЕРШ» одновременно были арестованы многие украинские деятели культуры и просвещения. Среди них — друг выдающейся поэтессы Леси Украинки, переводчик Максим Славинский, экономист Валентин Садовский и другие. В то же время в Вене был задержан член семейства Габсбургов, писавший стихи на украинском языке под псевдонимом «Васыль Вышиванный». Об арестованных известно, что они умерли в ГУЛАГе.

В 1946 году Центральный комитет ВКП(б) принял предложение Лазаря Кагановича и Никиты Хрущева о тайной ликвидации старого большевика Шумского, который в начале тридцатых годов подвергся репрессиям в ходе внутрипартийной борьбы и который сочувствовал национальному движению. Шумский был частично парализован и потому отпущен из тюрьмы для лечения в саратовской больнице. Операции по устранений) инакомыслящего придавалось большое значение. В Саратов выехали знавший Шумского Каганович, высокопоставленный чекист Огольцов и его подчиненный, начальник токсикологической лаборатории Майрановский.

Яд товарища Майрановского подействовал на больного моментально: врачи зафиксировали смерть от сердечной недостаточности.

В этом же 1946 году первый секретарь ЦК Компартии Украины Никита Сергеевич Хрущев обратился к И. В. Сталину с просьбой разрешить тайно ликвидировать церковную верхушку униатской церкви в Ужгороде и, в частности, архиепископа украинской униатской церкви Ромжа, поддерживающего тесные связи с ОУН и Ватиканом.

Для проведения операции в Ужгород выехали Павел Судоплатов, министр госбезопасности Украины Савченко и… Майрановский. Он и передал ампулу с ядом кураре негласному сотруднику советских спецслужб, медсестре больницы, где в то время лечился Ромжа. Она-то и сделала смертельный укол…

В том же году в Гамбурге людьми в английской униформе был похищен известный украинский романист, специалист по испанской литературе профессор Мыкола Иванов, брат еще более известного книговеда и литературного критика Юрия Иванова-Меженка.

Жена и дочка больше не увидели его никогда…

Депортация

История Великой Отечественной войны была отмечена не только победами советского оружия, но и такими позорными для Советского Союза страницами, как насильственные переселения целых народов, обвиненных в сотрудничестве с немцами, массовый террор против национальной интеллигенции и гибель тысяч людей, представляющих небольшие национальные образования. И во всех этих операциях приняла участие военная контрразведка «СМЕРШ», видевшая свою задачу в борьбе не только с «явными», но и «потенциальными» шпионами.

Еще в 1937–1938 годах десятки тысяч корейцев и китайцев насильственно переселялись из Приморского края в Казахстан и Среднюю Азию как потенциальные «японские шпионы». Основанием для подобного шага послужило то, что тогда Корея представляла собой японскую колонию, а приграничные с СССР китайские земли были оккупированы японскими войсками.

В то же время из Закавказья в Казахстан отправили несколько тысяч курдов, иранцев и турок.

Но 1930-е годы — прелюдия…

С началом Великой Отечественной войны подобная участь постигла и советских немцев.

Их массовое поселение в России началось еще во времена Петра Зеликого и особенно возросло во второй половине XVIII века — в 1768 году в Российскую империю были приглашены десятки тысяч немецких крестьян-колонистов и ремесленников. Селились они на Волыни, в причерноморских районах Украины, Крыма, а также в Закавказье и Поволжье. В Прибалтике влиятельное немецкое меньшинство, составлявшее основу местного дворянства и городских верхов, существовало еще до присоединения этой территории к Российской империи.

Всего к началу Великой Отечественной войны в СССР проживало более миллиона немцев.

Когда в 1939–1940 годах Красная Армия заняла Западную Украину, Прибалтику, Бессарабию и Северную Буковину, местному немецкому населению, согласно советско-германским договоренностям, разрешалось выехать в Германию. Тех, кто не успел этого сделать, после 22 июня 1941 года арестовывали и высылали на Восток. Депортации подлежали все немцы мужского пола в возрасте от 16 до 60 лет. Когда германские войска оккупировали эти районы, там оказалось не более 150 тысяч немцев из примерно 600 тысяч, проживавших до войны.

В Крыму их не осталось совсем…

Чтобы подготовить население страны к этому массовому переселению немцев, в печати стали нагнетать антинемецкие настроения. Так, писатель Илья Эренбург, например, сразнивал советских немцев со «змеей, пригретой за пазухой» (что не делало ему чести).

28 августа 1941 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ о ликвидации Автономной республики немцев Поволжья. В газетах указ был опубликован только 8 сентября.

Накануне обнародования указа им запретили покидать места проживания. Многие руководящие работники автономии были арестованы, а линии связи отключены. Затем населению объявили о том, что оно должно сдать весь скот, рабочий инвентарь и запасы зерна. 3 сентября людей начали грузить в вагоны-теплушки.

Очевидец переселения вспоминал:

«Мрачная процессия беженцев заполняет дороги, ведущие к железнодорожным станциям Среднего Поволжья; переселяется 400 тысяч человек, они везут с собой постели, домашнюю утварь; женщины плачут; на лицах выражение горького отчаяния людей, вынужденных покинуть свой родной дом».

В октябре 1941 года выслали 224 тысячи немцев, в 1942 году — 143 тысячи из центральных районов России, в 1943 году — 187 тысяч…

В переполненных вагонах не хватало еды и воды, медикаментов и теплой одежды. Путь, в обычных условиях занимающий не более суток, растянулся на две недели. Многие умерли в дороге от голода и жажды, другие не вынесли суровой зимы в неподготовленных для их приема районах. Всего к октябрю 1945 года в ссылке в Сибири, Казахстане и Средней Азии находилось 687 тысяч немцев.

Однако ни тогда, в 1940-х годах, ни более чем 55 лет спустя не удалось обнаружить каких-либо документов, подтверждающих связь советских немцев с нацистской Германией.

В число тех народов, которые Сталин решил примерно наказать за связь с оккупантами, попали и татары Крыма.

Известно, что более десяти тысяч татар служили во вспомогательных формированиях вермахта и местной полиции. В то же время большинство крымских татар были мобилизованы в Красную Армию, где десятки тысяч из них погибли в боях с немецкими войсками или в германском плену. Участвовали татары и в партизанском движении.

Несмотря на это, сразу же после освобождения Крыма, 18 мая 1944 года, «СМЕРШ» и НКВД начали выселение ста восьмидесяти трех тысяч местных татар. Позднее к ним добавились те, кого срочно демобилизовали из Красной Армии, в том числе знаменитый военный летчик, дважды Герой Советского Союза Ахмет-хан Султан.

В 1949 году среди крымских татар на спецпоселении в Средней Азии насчитывалось девять тысяч бывших солдат и офицеров Красной Армии, прошедших дорогами Отечественной войны «от звонка до звонка».

Вслед за татарами из Крыма депортировали пятнадцать тысяч греков, двенадцать тысяч болгар, десять тысяч армян. Очень немногие представители этих народностей служили в вермахте, СС или административных оккупационных учреждениях. Поэтому для обоснования высыпки их пришлось обвинять, например, в активном участии «в проводимых немцами мероприятиях по заготовке хлеба и продуктов питания для германской армии».

Опасаясь грядущего конфликта с Турцией и западными державами, Сталин путем выселения из Крыма ряда этнических групп стремился добиться преобладания славянского населения. В таком конфликте стратегическое значение Крыма было велико, и Верховный главнокомандующий хотел избавиться от татар и народов других национальностей, которых считал потенциальной «пятой колонной».

Особое положение в годы войны сложилось на Кавказе. Здесь политическое руководство нацистской Германии не предполагало в будущем проводить обширной колонизации и намеревалось предоставить местным горским народам широкую самостоятельность при условии, что те выступят против большевиков. Однако это условие выполнялось еще до начала войны: мусульманские народы Северного Кавказа фактически не прекращали борьбы против Советской власти все предшествующие Второй мировой войне годы.

Коллективизация вызвала здесь активное сопротивление, поэтому властям не удалось установить контроль над местным населением, какой существовал на остальной части территории Советского Союза. Хуторская система расселения, существовавшая в горных районах, препятствовала коллективному ведению хозяйства, хотя земля и угодья издавна находились в общинной собственности. Сильное влияние родовых и семейных связей привело к тому, что даже местные партийные и советские работники больше ориентировались на мнение земляков, а не на приказы из центра, и нередко сами возглавляли антисоветские восстания. Так, в 1932 году в Ингушетии в восстании участвовало более трех тысяч человек под руководством местных секретарей райкомов.

Жестокие карательные операции с применением артиллерии и авиации лишь озлобляли население, поскольку погибало немало мирных жителей. Поэтому многие чеченцы, ингуши, карачаевцы, балкарцы, калмыки ждали солдат вермахта как своих освободителей.

В немецких листовках, которые распространялись в горных районах, говорилось:

«Кавказцы! Мы ведем воину не против вас, а исключительно против ваших угнетателей — большевистских заправил. Мы несем вам упразднение колхозов, свободу торговли и свободу производства, свободную жизнь на своей земле и собственный скот, свободу вероисповедания, школы и восстановление национальной культуры. Но и вы должны принять участие в борьбе за свое освобождение!»

И кавказские народы действительно активно боролись с Красной Армией, войсками НКВД и «СМЕРШ», численность которых в мятежных районах значительно уменьшилась. На территориях, занятых вермахтом, карачаевцы и балкарцы вступали в кавказский легион. Туда же стекались и дезертировавшие из Красной Армии представители других народов Северного Кавказа.

В Чечено-Ингушетию войска вермахта не дошли.

Однако большая часть территории республики контролировалась повстанцами, получавшими от немцев оружие и инструкторов. После отступления германской армии советские спецслужбы и войска к осени 1943 года подавили основные очаги восстания на Северном Кавказе, загнав мятежников в труднодоступные горные районы.

Именно тогда было решено провести депортацию.

6 ноября 1943 года в ссылку отправились шестьдесят девять тысяч карачаевцев, в декабре — девяносто три тысячи калмыков, 23 февраля 1944 года вывезены 496 тысяч чеченцев и ингушей, 8 марта — тридцать три тысячи балкарцев.

Для участия в депортации привлекались не только войска НКВД, но и местное русское население. Например, в операции по депортации ингушей и чеченцев, кроме ста тысяч солдат внутренних войск и девятнадцати тысяч оперативных работников НКВД, НКГБ и «СМЕРШ», были задействованы около семи тысяч дагестанцев, три тысячи осетин и сельский актив из русских. Немногочисленные попытки сопротивления жестоко подавлялись. Выселение сопровождалось большой кровью.

Один из чеченцев очевидцев вспоминал:

«Они (советские солдаты и чекисты — В. Т.) прочесывали избы, чтобы никто не остался… Солдату, вошедшему в дом, не хотелось нагибаться, он полоснул очередью из автомата, а под лавкой прятался ребенок. Из-под лавки пролилась кровь. Дико закричала мать, бросилась на него. Он застрелил и ее…».

Даже в конце 1949 года в высокогорных районах органы госбезопасности охотились за немногочисленными ингушами и чеченцами, избежавшими депортации.

Таким образом, депортируя некоторые народности Северного Кавказа, Верховный главнокомандующий воспользовался войной как поводом, чтобы погасить давний очаг антисоветского мятежа.

Последними из репрессированных народов стали исповедующие ислам сто десять тысяч турок-месхетинцев, живших в Грузии у турецкой границы, и с немцами, разумеется, никак не сотрудничавших. Иосиф Сталин собирался предъявить Турции территориальные претензии и установить контроль над черноморскими проливами. А месхетинцев он рассматривал как потенциальных турецких агентов, поэтому в ноябре 1944 года они были отправлены в глубь Ферганской долины, на территорию Узбекистана…

Интернирование

Самым массовым видом советских репрессий на территориях проживания польского населения после их освобождения от немецкой оккупации стало интернирование. Интернированию подверглись большинство поляков и польских граждан, задержанных в 1944–1945 годах органами контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны СССР[15] на территории Польши в ее нынешних границах, в западных областях Белоруссии, Украины и Литве. Некоторые из арестованных были сначала задержаны органами Министерства общественной безопасности и милицией послушных Москве Польского комитета национального освобождения (ПКНО) и Временного правительства Польши, а затем переданы в руки «СМЕРШ».

26 июля 1944 года, спустя несколько дней после начала освобождения территории Польши (западнее так называемой «линии Керзона») от немецкой оккупации и образования в Москве ПКНО между правительством СССР и ПКНО было заключено соглашение, согласно которому, в частности, польское гражданское население в зоне военных действий подлежало юрисдикции советского командования. Несколько позднее эта зона была определена как прифронтовая полоса глубиной в шестьдесят — сто километров, а фактически она охватывала всю освобожденную территорию Польши. Соглашение стало формальным основанием для широкомасштабных репрессивных действий советских органов в Польше.

В 1944 году поводом для арестов служили огульные обвинения в диверсионной, террористической и шпионской деятельности, направленной против Красной Армии, а также в агитации против ПКНО и просоветского правительства Польши, в уклонении от призыва в польскую армию или же в сотрудничестве с германскими оккупационными органами. Фактически основной целью повальных арестов было уничтожение мощного польского некоммунистического антигитлеровского подполья, прежде всего его вооруженных сил — Армии Крайовой (подчиняющейся «лондонскому» правительству Польши, единственно легитимному по польской конституции 1935 года), поскольку это подполье представляло угрозу установлению в Польше просоветского режима. В подавляющем большинстве случаев органам «СМЕРШ», НКВД-НКГБ, польской госбезопасности и милиции не удавалось предъявить арестованным обвинений в совершении каких-либо конкретных действий, кроме участия в подпольной организации в период оккупации и боевых действиях против немцев. Поскольку этого было недостаточно для предания Военному трибуналу, то таких арестованных отправляли в глубь СССР неосужденными, в качестве интернированных, в лагеря для военнопленных и в проверочно-фильтрационные лагеря для проведения дальнейшего следствия — «фильтрации». Многих участников подполья осудили на длительные сроки лишения свободы в исправительно-трудовых-лагерях системы ГУЛАГ.

В начале 1945 года, кроме участников Армии Крайовой (АК), интернированию подверглись поляки из довоенных западных воеводств Польши, задержанные как члены различных немецких организаций (молодежных, профсоюзных, женских), как служащие органов местной администрации или просто принявшие германское подданство. Относительно последнего повода арестов следует разъяснить, что после 1939 года германские власти объявили о включении в состав рейха обширных польских территорий, а их жителей в последующие годы вынудили по сути автоматически принять германское гражданство.

Российские архивы сохранили директивные документы НКВД СССР, относящиеся к интернированию задержанных в порядке очистки тыла в 1945 году.

Согласно приказу НКВД № 0016 от 11 января, которым «для обеспечения очистки фронтовых тылов действующей Красной Армии от вражеских элементов» на 2-й и 1-й Прибалтийские, 3-й, 2-й и 1-й Белорусские, 1-й и 4-й Украинские фронты были назначены уполномоченные НКВД СССР с заместителями — начальниками войск НКВД по охране тыла и начальниками фронтовых Управлений контрразведки «СМЕРШ», а также, в соответствии с приказами № 0061 и 0062 от 6 февраля 1945 года, № 00101 от 22 февраля 1945 года, военнослужащие германской армии и других воюющих с СССР стран, члены «фольксштурма», сотрудники различных военных административных органов подлежали отправке в лагеря для военнопленных, гражданские лица — члены различных вражеских организаций, а также руководители местной администрации и антисоветские деятели — в лагеря для интернированных Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) НКВД СССР, а советские граждане — в так называемые спецлагеря НКВД СССР (20 февраля 1945 года переименованные в проверочнофильтрационные лагеря приказом № 00100 НКВД СССР). Постановлением Государственного комитета обороны № 7467, совершенно) с[екретный], от 3 февраля 1945 года предписывалось также мобилизовать всех способных носить оружие и годных к физическому труду немцев мужчин в возрасте от семнадцати до пятидесяти лет, формировать из них рабочие батальоны численностью 750—1200 человек и отправлять эшелонами под конвоем в Белоруссию (сто пятьдесят тысяч человек), на Украину (до двухсот тысяч человек) и, в следующую очередь, в РСФСР (сто пятьдесят тысяч человек). Их предназначали «для трудового использования по нарядам ГУП ВИ НКВД СССР», в соответствии с «Положением о приеме, содержании и трудовом использовании мобилизованных и интернированных немцев», утвержденным Постановлением ГКО № 7252, с[овершенно] с[екретный], от 29 декабря 1944 года и по приказу НКВД № 0014 от 11 января 1945 года — для работы на «предприятиях и стройках союзной и местной промышленности, а также в совхозах, нуждающихся в рабочей силе…» Таким образом, предполагалось отправить в глубь СССР в составе рабочих батальонов до 500 тысяч мобилизованных немцев из состава гражданского населения (помимо двухсот тысяч интернированных). На деле в категорию мобилизованных и интернированных немцев (их стали называть в документах мобилизованными группы «Г» и интернированными группы «Б») в 1945 году попало много поляков, в том числе женщин, юношей и девушек порою моложе семнадцати лет. Отличить их в статистической отчетности от немцев очень сложно.

После перехвата и расшифровки 30 января 1945 года ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР радиограммы руководства Армии Крайовой о ее роспуске и об оставлении небольших законспирированных штабов и радиостанций была издана директива-циркуляр НКВД № 47/14 от 6 февраля 1945 года. Этой директивой нарком внутренних дел Берия предписывал уполномоченным НКВД СССР по 1-у Украинскому, 1-у, 2-у и 3-у Белорусским, 1-у Прибалтийскому фронту, ГУКР «СМЕРШ», НКВД и НКГБ УССР, БССР и ЛитССР усилить агентурно-оперативную и следственную разработку польского подполья, обратить особое внимание на вскрытие связей «аковцев» с германской разведкой. Знаменателен третий пункт директивы:

«3. Всех легализуемых участников белополъского националистического подполья направлять для проверки на фильтрационные пункты, которые вам необходимо создать по договоренности с командованием Войска Польского под видом запасных полков».

Под легализацией подразумевалась, по-видимому, явка и сдача оружия по призыву польских властей, обещавших безопасность тем, кто добровольно выйдет из подполья.

Приказ № 00315 НКВД СССР и ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР от 18 апреля 1945 года пятым пунктом предписывал прекратить отправку в СССР лиц, арестованных в порядке очистки тылов действующих частей Красной Армии (кроме тех, кто подлежал направлению в лагеря для военнопленных, и отдельных арестованных, представляющих оперативный интерес). Восьмым пунктом того же приказа предписывалось провести в двухмесячный срок фильтрацию всех арестованных, вывезенных в лагеря НКВД. По результатам фильтрации прлагалось лиц, не являющихся шпионами, диверсантами, радистами, сотрудниками германских карательных органов, активными членами фашистских партий, переводить в рабочие батальоны, а больных и инвалидов — отправлять домой.

Циркуляр НКВД № 74/60 от 26 апреля 1945 года, дополняющий приказ № 00315, разъяснил, что поляки в аналогичных случаях (в отличие от немцев — не только больные и инвалиды, но и здоровье тоже) направляются не в рабочие батальоны, а организованным порядком домой. Для остающихся «более опасных» поляков (например, активных членов Армии Крайовой) предписывалось организовать в лагерях военнопленных и интернированных «отдельные лаготделения».

…Директива Ставки Верховного Главнокомандования от 3 августа 1944 года о разоружении отрядов Армии Крайовой, интернировании их офицерского состава и направлении рядового и младшего командного состава в запасные части польской армии под командованием Берлинга, две директивы штаба войск НКВД по охране тыла 3-го Белорусского фронта: от 20 июля 1944 года — о задержании лиц, принадлежавших к формированиям польского эмигрантского правительства, и от 24 августа 1944 года — о задержании отрядов Армии Крайовой, направляющихся к Варшаве (по-видимому, для участия в продолжавшемся Варшавском восстании).

В «особой папке» Сталина имеется довольно много сводок и докладов о широкомасштабных операциях по разоружению и ликвидации формирований Армии Крайовой, по аресту руководителей подполья на местах, массовому изъятию рядовых участников подполья и их отправке из Польши в лагеря на территории СССР (начиная с ноября 1944 года), однако пока не найдено ни одной ссылки на нормативные документы, служившие основанием для этих акций (кроме упомянутой августовской директивы Ставки в отношении руководящего состава). Может быть, такие материалы хранятся в архивных фондах органов военной контрразведки «СМЕРШ». Можно также предположить, что принципиальные решения оформились как постановления ГКО.

Пленные, беженцы, репатрианты.

К концу 1941 года в немецком плену находилось 3,9 млн. красноармейцев. Весной 1942 года в живых из них осталось не более 1,2 млн. человек. Нацистская теория оценивала славян как «недочеловеков». Поэтому нацистов не волновало, выживут ли пленные или нет. Советских военнопленных почти не кормили и расстреливали — по любому поводу и без всякого повода. Большинство встретило и провело зиму 1941–1942 годов без теплой одежды в лагерях под открытым небом или в лучшем случае в наспех вырытых землянках.

Немецкий чиновник Верт, посетивший в июле 1941 года лагерь в Белоруссии, констатировал:

«Военнопленным, проблема питания которых с трудом разрешима, живущим по шесть — восемь дней без пищи, известно только одно стремление, вызванное зверским голодом, — достать что-нибудь съедобное».

Германский офицер В. Штрик-Штрикфельд вспоминал лагеря советских военнопленных еще с большим ужасом:

«Как привидения, бродили умиравшие с голоду, полуголые существа, часто днями не видевшие иной пищи, кроме трупов животных и древесной коры».

8 сентября 1941 года германское верховное командование издало распоряжение об обращении с пленными красноармейцами:

«Большевизм является смертельным врагом национал-социалистической Германии… Поэтому большевистский солдат потерял всякое право претендовать на обращение, достойное честного солдата, соответствующее Женевской конвенции».

Положение пленных усугублялось тем, что СССР не подписал Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными, хотя и объявил в начале войны, что будет соблюдать ее основные положения. Однако Советский Союз отказался следовать двум важным пунктам — о предоставлении пленным права на получение посылок и об обмене списками пленных. Это дало Германии право не соблюдать нормы Женевской конвенции по отношению к советским военнопленным.

Сталин считал всех советских военнопленных изменниками. Подписанный им 16 августа 1941 года приказ № 270 называл пленных дезертирами и предателями. Семьи попавших в плен командиров и политработников подлежали аресту и ссылке, а семьи солдат лишались пособий и помощи, что обрекало их на голод, мучительную, медленную смерть…

После краха германского «блицкрига» пленных стали лучше кормить и рассматривать как рабочую силу для вспомогательных военных формирований. Но было уже поздно. Большинство пленных погибло, а уцелевшие, естественно, не испытывали к немцам симпатий.

Из общего числа советских военнопленных (6,3 млн.) в годы войны погибло около 4 миллионов. Из выживших почти половина служила в вермахте, СС, вспомогательной полиции, в большинстве своем чтобы не умереть с голоду, а не из идейных соображений.

Иосиф Сталин как-то бросил:

«Русских в плену нет. Русский солдат сражается до конца. Если он выбирает плен, он автоматически перестает быть русским…»

Этот подход решил исход дела.

Многие из 1,8 млн. бывших пленных, вернувшихся в СССР, оказались в советском заключении.

К концу Второй мировой войны на территории Германии и ее союзников оказалось несколько миллионов русских гражданских пленных. Обстоятельства, при которых это произошло, были различны, но в общем и целом можно выделить несколько категорий.

Прежде всего — вывезенные на принудительные работы. Почти три миллиона человек (эта цифра включает также и украинцев) согласились работать — либо, что случалось чаще, были принуждены к этому силой или обманом — в трудовых батальонах национал-социалистической Германии.

К осени 1941 года, в результате операции «Барбаросса», обширные пространства западной части СССР были оккупированы немцами, а тысячи жителей, привлеченные обещаниями хорошего заработка и приличных условий, отправились в Германию на поиски работы. Их жизнь в Советском Союзе была настолько незавидна, а немецкая пропаганда настолько убедительна, что многие с радостью ухватились за эту возможность.

Отрезвление наступило быстро: хотя номинально они числились свободными тружениками, немецкие власти и население как правило считали их «крепостными» и нещадно эксплуатировали. Такое унизительное отношение к русским воспитывалось, в числе прочего, немецким журналом «Der Untermensch», любимым чтивом рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Это издание специализировалось на публикации фотографий. Белокурые красавцы немцы соседствовали здесь с отвратительными недочеловеками-славянами. В результате приток добровольной рабочей силы стал иссякать, и за первые полгода после того, как русским было разрешено работать в Третьем рейхе, на это предложение откликнулись сравнительно немногие — всего семьдесят тысяч человек.

Но Восточный фронт, словно ненасытный Молох, поглощал огромные, невиданные в истории людские и материальные ресурсы, и немецкие фермы, заводы и шахты испытывали громадную нужду в рабочей силе. Поэтому было решено мобилизовать русских рабочих (мужчин и женщин), несмотря на то, что такая мера помешала бы русским относиться к немцам как к своим избавителям.

План принудительного рекрутирования русских граждан был впервые выдвинут Германом Герингом в конце 1941 года. Выполнение его было поручено Фрицу Заукслю, министру труда Третьего рейха. Последовавшие за этим акции вылились в грубые облавы многих тысяч мужчин. Иногда их вылавливали поодиночке, иногда же немецкая полиция сажала в поезда, идущие в Германию, всех схваченных в церкви во время службы или у себя дома, или на рынке. Задержанные в таких облавах порой проводили по нескольку недель в разболтанных, старых, нетопленных вагонах, в товарняках с опечатанными дверьми и зарешеченными окнами. Их мучили голод, холод, болезни. Трупы часто по многу дней лежали рядом с живыми (в каждом вагоне — по шестьдесят человек), пока их не выбрасывали без всяких церемоний на насыпь.

Через несколько месяцев немецким властям пришлось отправить назад сто тысяч человек — они были настолько истощены, что не могли работать.

В самом Третьем рейхе люди содержались в ужасающих лагерях, очень похожих на те, что в более широких масштабах действовали в Советском Союзе.

Нацистская пропаганда изображала мобилизованных рабочих из Советского Союза эдакими жизнерадостными и примитивными подмастерьями, успешно работающими на германскую промышленность. Великолепно издававшийся журнал «Сигнал» печатал фотографии смеющихся, хорошо одетых у край н-ских девчат, осматривающих достопримечательности Берлина, Лейпцига или Кёльна.

Действительность выглядела совсем иначе. Условия жизни в лагерях были чудовищны. Из всех иностранных рабочих Третьего рейха русских кормили хуже всего, основу их рациона составлял хлеб из репы. В короткие часы отдыха, которые им разрешалось проводить за пределами лагеря, «остарбаитеры»[16] должны были носить унизительные нашивки расово неполноценных людей, им запрещалось ходить в кино, рестораны и другие общественные места. В довершение всего им возбранялось вступать в связь с немками.

Но еще хуже была судьба тех, кого по приказу Гиммлера отбирали для работы в концентрационных лагерях, в особенности в Освенциме и Бухенвальде. Около ста тысяч человек умерло в концлагерях от голода и побоев — и, возможно, им еще повезло, поскольку в секретном соглашении Гиммлера с министерством юстиции, касающемся судьбы этих «перемещенных лиц», не допускалось их возвращение на родину, дабы избежать утечки технической и экономической информации.

Но самым чудовищным — и здесь нацисты в очередной раз сходятся со своими советскими «коллегами» — было использование детского труда. Детей, начиная с десяти лет, насильно отправляли на заводы; дети жили почти в тех же условиях, что и все, и смертность среди них была не ниже, чем у взрослых.

Всего на принудительные работы было вывезено около 2,8 миллиона советских граждан, из них к концу войны около двух миллионов еще жили в Германии. Они составили подавляющее большинство огромного количества русских, освобожденных союзниками в 1945 году и попавших в руки «СМЕРШ».

Следующую по численности категорию составляют, вероятно, военнопленные, прошедшие через все ужасы плена и выжившие, а затем трудившиеся на предприятиях военно-промышленного комплекса германского рейха.

Третья категория, резко отличающаяся от двух первых, — это собственно беженцы.

Молниеносная скорость, с которой продвигались немецкие войска в первые дни и недели войны, разительный контраст между уровнем жизни в Советском Союзе и странах Европы, мстительное отношение советского правительства к гражданам, «запятнавшим себя» контактами с иностранцами, — эти и множество других соображений политического, экономического и личного свойства погнали тысячи советских граждан на Запад. Многие из тех, кто раньше имел нелады с властями или боялся вновь оказаться в руках НКВД или «СМЕРШ», воспользовались немецкой оккупацией для бегства из Советского Союза. Еще больше народу бежало или было вынуждено уйти, когда спала волна немецких побед. Тем, кто решил бы остаться, предстояло зачастую по нескольку дней или даже недель провести в прифронтовой полосе, в самом центре боев, на линии фронта, и крестьянские семьи, гонимые инстинктом самосохранения, грузили свой жалкий скарб на телеги и уходили проселками к Польше.

После советской победы под Сталинградом в 1943 году, возвестившей о начале крушения гитлеровской Германии, на Запад двинулись целыми районами. У некоторых этнических групп просто не было другого выхода, как, например, у этнических немцев (их называли «фольксдойче»). Их после 1941 года эвакуировали в Вартегау (западная Польша) — в те места, откуда два столетия назад переселились в Россию их предки.

Большая часть коренного населения Кавказа пыталась убежать на Украину и оттуда двигаться дальше. Среди кубанских казаков и горных кавказских народностей дольше всего продолжалось сопротивление большевизму. Именно эти места дали генералам Л. Г. Корнилову и А. И. Деникину многих лучших солдат Белой армии, и даже в мирное время тут то и дело вспыхивала партизанская война против советских завоевателей. Немецкие оккупационные войска вели себя здесь в целом корректно и пользовались широкой поддержкой населения. Когда в конце 1943 года немецкая армия получила приказ уйти с Кавказа, многие, в том числе казаки, двинулись вслед за ней навстречу суровой зиме, уходя от судьбы, которая была им слишком известна.

Свидетель этого исхода писал:

«Всю ночь за окном слышался скрин телег и крики погонщиков. Беженцы ехали на лошадях, на быках, на коровах или просто шли пешком, погрузив свои вещевые мешки на чужие телеги... Некоторые деревни почти полностью обезлюдели».

В январскую стужу толпы отчаявшихся шли по степи, перебирались через замерзший Керченский пролив в Крым. Многие умерли от голода и холода, многих расстреляли с бреющего полета советские летчики.

Определить хотя бы приблизительно число этих беженцев трудно. Возможно, их было около миллиона, но так как позже многие из них попали — или были отправлены силой — в русские трудовые и военные формирования, организованные немцами, невозможно статистически отделить их от других категорий.

Кроме миллионов советских граждан, попавших в Германию после 1941 года в качестве беженцев, пленных или насильственно вывезенной рабочей силы, многочисленную группу составили те, кто решил сражаться против Красной Армии или помогать немцам в борьбе с ней. Таких насчитывалось от восьмисот тысяч до одного миллиона человек.

«Вы думаете, капитан, что мы продались немцам за кусок хлеба? — поведал на допросе в «СМЕРШ» один из «коллаборационистов». — Но скажите мне, почему советское правительство продало нас? Почему оно продало миллионы пленных? Мы видели военнопленных разных национальностей, и обо всех них заботились их правительства. Они получали через Красный Крест посылки и письма из дому, одни только русские не получали ничего. В Касселе я повстречал американских пленных, негров, они поделились с нами печеньем и шоколадом. Почему же советское правительство, которое мы считали своим, не прислало нам хотя бы черствых сухарей? Разве мы не воевали? Не защищали наше правительство? Не сражались за Родину? Коли Сталин отказался знать нас, то и мы не желали иметь с ним ничего общего».

В конце войны в задачи «СМЕРШ», таким образом, вошла также проверка многомиллионной «армии» советских граждан, возвращавшихся из плена. Английские и американские разведслужбы, стремясь скрупулезно выполнить свои обязательства перед союзником (об обязательном возвращении граждан в страну проживания), участвовали порой в варварских репатриациях. Многие из двух миллионов советских граждан, которых они, часто против воли этих людей, вернули на родину, просто сменили гитлеровские концлагеря на советские. Как завуалированно признавала даже советская официальная история, «СМЕРШ» «с недоверием» относился к более чем миллиону советских военнопленных, переживших ужасы немецких лагерей. Почти все рассматривались как дезертиры.

Советское политическое руководство имело «внул — ренний отдел», который руководил слежкой за советскими военнослужащими и гражданами в послевоенной Западной Европе, возвращением репатриантов и «предателей». Этому служила армейская контрразведка «СМЕРШ». Это гестапо в квадрате. «СМЕРШ» играл такую роль, как военно-полевой суд в армии в военное время.

Если по сталинской терминологии НКВД — это обнаженный меч пролетариата, то «СМЕРШ» — это острие меча.

Рука об руку со «СМЕРШ» работал отдел по репатриации советских граждан. Все без исключения работники этого отдела являются кадровыми офицерами «СМЕРШ» (или НКВД). Почетная задача водворения заблудившихся советских граждан в лоно матери-родины находится в надежных руках. Офицеры репатриационных миссий на территориях союзников по совместительству выполняли функции более щекотливого характера: шпионов-резидентов, шпионов почтовых ящиков и шпионов-курьеров, если уж говорить профессиональным языком. Функции упомянутых «штатных должностей» ясны и без дополнительных объяснений.

Об организации репатриационных комиссий было официально объявлено 24 октября 1944 года, то есть через неделю после того, как англичане пообещали наркому СССР В. М. Молотову лично проследить за возвращением всех потенциальных репатриантов на родину.

Главой комиссии был назначен генерал-полковник Филипп Голиков.

Это назначение представляется весьма любопытным. Ведь с точки зрения советских руководителей, все советские солдаты, попавшие в плен, заслуживали сурового наказания — ибо в плен их могла привести либо трусость, либо нерадивость. Но тогда не странно ли, что руководство репатриационными операциями Сталин поручил одному из самых трусливых и несостоятельных советских генералов? Более того, Голиков был из тех военачальников, на ком лежала главная вина за неподготовленность СССР к войне — за неукомплектованность армии, вследствие чего, в первую очередь, и попали в 1941 году в плен большинство советских солдат и офицеров. Будучи с июля 1940 года начальником разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии, он совершил на этом посту множество непростительных ошибок, повлекших потерю сотен тысяч человеческих жизней. Позже, во время обороны Сталинграда, Н. С. Хрущев подал рапорт о том, что Голиков панически боится немцев, и Голикова с поста сняли.

Под стать начальнику был и заместитель Голикова по репатриационной комиссии — генерал-майор К. Д. Голубев. Он был настоящий гигант — под два метра, но, как отмечал современник, «его умственные способности никак не соответствовали размерам его тела».

Впрочем, роль Голикова и Голубева в реальной работе комиссии была ничтожна, они являлись всего лишь представительными марионетками. Настоящую же работу выполняли кадровые офицеры Главного управления контрразведки «СМЕРШ» — за границей, и НКВД — внутри страны.

Советские репатриационные комиссии (читай: филиалы «СМЕРШ») растеклись по всей Европе. Западные офицеры, столкнувшиеся с полковниками и генералами, возглавлявшими эти миссии, вспоминали об одном и том же: в разговорах о военных делах советские офицеры проявляли полное невежество и приходили в полное замешательство.

Так, глава репатриационной комиссии в Париже генерал Вихорев бормотал:

«Я не служил во время войны в авиации… Я был в других войсках»…

Ларчик открывается просто. Как объясняет бывший офицер «СМЕРШ», «все сотрудники этих миссий были профессиональными чекистами». Голиков и Голубев были хотя бы еще и профессиональными военными. Но подавляющее большинство смершев-цев и вовсе не нюхало пороха. Их участие в военных действиях сводилось к обезвреживанию агентов-диверсантов (как правило в пропорции двадцать чекистов на одного парашютиста) или, что было крайне редко — к коротким перестрелкам с теми же диверсантами.

И вот таким людям было дано право запихивать героев войны в вагоны для скота, покрикивая на них:

«Почему попал в плен?»

«Почему не застрелился?»

«Почему не бежал?»

«Почему не убивал власовцев?».

В репатриационных миссиях смершевцам был предоставлен небывалый простор для выполнения их разнообразных задач. Там же, где полной свободы действий не было, прибегали к внедрению тайных агентов, запугиваниям, угрозам, шантажу. Впрочем, для поимки тех, кто был признан советским гражданином, никаких сверхъестественных усилий не требовалось: англичане и американцы с величайшей готовностью выдавали их сами, задача же сотрудников миссий сводилась к тому, чтобы склонить максимальное число пленных к «добровольному возвращению» на родину.

Это было важно по нескольким причинам.

Во-первых, многочисленные отказы могли вызвать опасные настроения среди союзных солдат, назначенных проводить репатриацию.

Во-вторых, английским политическим деятелям было проще оправдывать свою политику, утверждая, что число русских военнопленных, отказывающихся вернуться на родину, невелико. Кроме того, имелись еще и лица со спорным гражданством, которых англичане и американцы и вовсе не могли репатриировать без добровольного согласия.

Агенты «СМЕРШ» и НКВД действовали по-разному: открыто, через своих аккредитованных представителей, и тайно, через секретных сотрудников, внедренных или завербованных среди военнопленных. Для выяснения имен уклоняющихся от репатриации допрашивали репатриированных пленных. Допрашивали и тех, кто решительно отказывался вернуться на родину. В других случаях оказывалось достаточно менее суровых мер.

В мае 1945 года среди тех, кто добровольно согласился вернуться, оказался некий Владимир Оленич. Позже он рассказывал, как допрашивающий его сотрудник «СМЕРШ» напомнил ему о семье, живущей в СССР. Одного этого упоминания оказалось достаточно. Оленич понял, что угрожает его близким, если он откажется вернуться, и согласился назваться советским гражданином, хотя и был поляком.

В лагерях для военнопленных «СМЕРШ» быстро организовал «внутренний круг» агентов и информаторов во главе с «комиссарами». Информаторы составляли «черные списки» тех, кто не желал репатриироваться, сообщали о планируемых побегах. Иногда этих действительных или мнимых пособников «СМЕРШ» убивали. Так, в лагере под Веной один пленный застрелил своего товарища, заподозрив его в составлении списков для «СМЕРШ». В рядах РОА и казачьих частях наверняка было множество советских агентов еще до сдачи в плен. Вообще же, в репатриационных операциях наравне с офицерами «СМЕРШ» нередко принимали участие и бывшие пленные. Во Франции, например, из шестидесяти чекистов, работавших в миссии генерала Драгуна, половина была штатными смершевцами, присланными из СССР, остальные же — бывшие военнопленные, рассчитывавшие заслужить прощение.

Следующим шагом «СМЕРШ» и НКВД в работе с пленными, после отбора и перевозки их домой, был прием репатриантов в СССР. Однако многие пленные расставались с жизнью, едва ступив на контролируемую советскими войсками землю.

«Таймс» 4 июня 1945 года писала, что в Берлине «с изменниками из власовской армии советские расправляются скопом».

Об обменном пункте в Торгау говорилось:

«Целое крыло тюрьмы было выделено для приготовленных к смертной казни, большинство которых составляли солдаты армии Власова. Они кричали из зарешеченных окон: «Мы умираем за Родину, а не за Сталина». Огромное множество казаков, выданных в Австрии, — в том числе большая часть офицеров — были расстреляны в первые же дни после выдачи на Юденском металлургическом заводе, на сборном пункте в Граце [Австрия — В. Т.], по дороге в Вену».

С пленными расправлялись и другими способами: одного из них привязали к двум березам и разорвали, другого пристрелили «при попытке к бегству», третьего… впрочем, был бы человек, а способ его уничтожить найдется. Сколько из пленных погибло вот так сразу после выдачи — неизвестно, но, верно, счет идет на сотни тысяч. Возможно, покончившие с собой и вправду выбрали не самое худшее.

Из уцелевших большинство проходили через изощренную систему допросов и издевательств. Все их пожитки, включая смену одежды, повсеместно конфисковывали и уничтожали; мужчин, женщин и детей сразу же отделяли друг от друга для последующей отправки в разные лагеря. На берегах Эльбы офицеры «СМЕРШ» следили за прибывающими из американской зоны баржами с перемещенными лицами из Тангермюнде. Смершевцы радушно встретили соотечественников, но стоило американцам уехать, как картина разом изменилась, раздались крики: «Эй, вы, предатели, быстренько складывайте вещички и стройтесь». Злобные псы рвались с поводков, яростно лая на ошеломленных репатриантов.

Страшна была судьба женщин. В одном лагере комендант-чекист показал на женщин и объяснил своему спутнику фронтовому офицеру: «Если хочешь, можешь поиметь любую за пару сигарет или стакан воды — у них в бараках нет водопровода».

Для приема репатриантов советская администрация выделила в Германии бывшие лагеря «восточных рабочих» и другие сборные пункты, в большинстве своем обнесенные проволокой и охраняемые. Однако в некоторых местах приток заключенных достигал таких размеров, что обеспечить охрану было просто невозможно.

Поставленная перед «СМЕРШ» задача была так грандиозна, что справиться с ней было действительно очень трудно. Об этом писал один из офицеров контрразведки:

«В нашей Баденской администрации не хватало людей для такой огромной операции. Были стянуты все резервы из Модлинга, но и этого было недостаточно. ГУКР «СМЕРШ» срочно послал особые группы своих сотрудников в комиссии по проверке… но даже после этого работников все еще не хватало. Абакумову, начальнику ГУКР «СМЕРШ», пришлось позаимствовать людей из других управлений НКГБ…

По документам, проходившим через третий отдел «СМЕРШ», где я работал, я знаю, что по просьбе народного комиссара государственной безопасности Меркулова Берия тоже подбросил офицеров — из управления милиции, следственного отдела и даже из третьего управления ГУЛага. Разумеется, к нам эти офицеры прибыли в военной форме».

Сотрудники «СМЕРШ» при проверке должны были разделить советских граждан на три категории.

В первую входили те, кого считали врагами советской власти — сюда, конечно, относились все власовцы и казаки.

Вторая обозначалась как «относительно чистая» — туда входили те, кого нельзя было доказательно обвинить в сотрудничестве с врагом.

И, наконец, третья состояла из незначительного меньшинства, сумевшего и на Западе проявить лояльность к советскому режиму.

По первоначальному плану первая категория подлежала отправке в исправительно-трудовые лагеря, вторая должна была заниматься принудительными работами на воле, а «счастливчиков» из третьей категории предполагалось направить на послевоенное восстановительное строительство. Но из-за сложности и огромного объема работы часто возникала неразбериха, люди попадали не в те категории, с наказаниями тоже случались накладки.

Проверка затянулась на несколько лет. Все это время заключенные не сидели «сложа руки». Один бывший зэк вспоминает, что его товарищи по камере «приехали из проверочно-фильтрационных лагерей в Донбассе, где они работали под землей, восстанавливая шахты, затопленные немцами. Другие были из таких же лагерей в центральной России». Но эта работа не считалась наказанием и при определении сроков заключения не учитывалась. Многие их тех, кто попал в. третью категорию, были поначалу отпущены домой, «но позже все равно оказались в тюрьме».

Посол США в СССР Аверелл Гарриман докладывал в госдепартамент:

«Посольству известен лишь один случай, когда репатриированный вернулся к семье в Москву… Эшелоны с репатриантами проходят через Москву и движутся дальше на Восток, причем пассажиры их лишены возможности общаться с внешним миром, когда поезда стоят на московских вокзалах»…

31 октября 1944 года английские корабли с русскими военнопленными вышли из Ливерпуля в Мурманск. На борту было 10 139 мужчин, тридцать женщин и сорок четыре ребенка. Все они находились под неусыпным наблюдением «незаметных» вооруженных английских охранников.

В советский порт суда прибыли как раз накануне очередной годовщины революции. 14 ноября советское агентство ТАСС передало волнующий рассказ о прибытии двух транспортов и о высадке освобожденных пленных:

«Прибывших тепло встретили представители уполномоченного Совнаркома СССР по делам репатриации советских граждан из Германии и оккупированных ею стран, а также представители местных советских органов и общественности. Волнующей была встреча вернувшихся из фашистской неволи советских граждан с трудящимися Мурманска. Стихийно возник митинг. Один за другим поднимались на импровизированную трибуну советские граждане, насильно оторванные немецкими извергами от Родины, и выражали свою взволнованную благодарность советскому правительству, товарищу Сталину за отеческую заботу о них…

Местные советские органы проявили большую заботу о репатриированных советских гражданах. Их обеспечили питанием и жильем. Советские люди, которые вновь обрели Родину, проявляют огромный интерес к радостным событиям на фронте Отечественной войны, к жизни Советского Союза. Затаив дыхание, слушали они 6 ноября доклад Председателя Государственного Комитета Обороны товарища Сталина на торжественном заседании Московского совета депутатов трудящихся совместно с представителями партийных и общественных организаций города Москвы. Репатриированные советские граждане группами разъезжались по родным местам. Дети-сироты, родители которых пали от рук немецких захватчиков, размещаются в детских домах»[17].

Но за кулисами творились страшные дела. Лейтенант норвежской армии Гарри Линдстром прибыл в Мурманск с теми же транспортами, что и русские. Весь день 7 ноября до него доносился треск автоматных очередей. Он поинтересовался у двух советских офицеров, находившихся на судне, что происходит. Те ответили, что не знают. На это норвежский репортер Олаф Риттер не без сарказма заметил, что это, вероятно, дают салют в честь советских военнопленных, вернувшихся из Англии.

Среди уехавших действительно было много старых эмигрантов. Путь их лежал в центр «СМЕРШ» в Граце (Австрия), а оттуда — в лагеря смерти в Кемеровской и Магаданских областях, около сибирского города Томска.

Репатриант Никита Кривошеин:

«Вы говорите, что мало знаете об этом периоде — так ведь это проблема общая: и в Советском Союзе, и на Западе об этом почти ничего не известно. Сколько уже вышло книг и исследований о выдаче союзниками казаков, перемещенных лиц, военнопленных. История оказалась слепой только по отношению к репатриации белой эмиграции. Было всего несколько оттепельно-пропагандных публикаций. Первая, самая известная, — Льва Любимова в «Новом мире»; в Саратовском издательстве вышла книга Мейснера; были публикации Рощина, и, кажется, все.

Репатриация началась после указа 1946 года. Не надо думать, что ехали либо люди прокоммунистически настроенные, либо неудачники, те, кто не сумел внедриться в западную жизнь. Среди людей, взявших советские паспорта (точной статистики нет, но тысяч пятнадцать, наверное, — это очень много для Франции), уехало не менее пяти — шести тысяч. Почти поехал Бердяев, паспорта взяли и князь Оболенский, и Сергей Самарин. Я заведомо знаю, что мать Мария — сегодня идет речь о ее причислении к лику блаженных — после войны собиралась вернуться в Советский Союз и там ходить по дорогам странничать. Долго бы она, как вы понимаете, не проходила. Много священников вернулось — их-то уж не заподозрить в симпатиях коммунистам. Естественное объяснение этому всему — парадоксальный союз с Великобританией и США во Второй мировой войне.

По логике вещей, Сталин и Гитлер, как сиамские близнецы, должны были оставаться вместе, но они передрались, и в результате возник союз СССР с Западом. Кроме того, по ходу войны, чтобы за ним пошел народ, Сталину пришлось вернуть погоны, открыть церкви, воззвать к Дмитрию Донскому. Плюс «единая и неделимая», за которую когда-то сражаюсь Белая армия, — тут не только Польша и Прибалтика возвращены в империю, но еще и больше, чуть проливы не взяли. И газета «Правда» уже выходила не под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а «За нашу Советскую Родину!», и по радио уже стали петь не «Вставай, проклятьем заклейменный…», а «Славься, Отечество».

Люди подумали, что началась дебольшевизация, и это подтверждалось присылкой во Францию Симонова, Оренбурга, многих киноактеров, изданием газеты, открытием двух кинотеатров. Когда на Парижскую конференцию в 1946 году приехал Молотов, то с ним обедали адмирал Вердеревский, князь Оболенский, Ремизов, тот же Бердяев. Был такой всеобщий патриотический порыв. И малое утешение этой наивности, почему даже не сказать глупости, — то, что в среде советской интеллигенции (и этому есть литературные свидетельства: у Твардовского в последней части «Теркина», во многих текстах и стихах Пастернака) тоже появились надежды на то, что и этот союз с Западом, и страдания военные, фронтовые приведут к дебольшевизации и возврату к национальному государству. Дальше не стоит рассказывать — все знают, как сложилось на самом деле.

Было несколько выездов, несколько пароходов. Среди взявших советские паспорта была волна насильственно высланных французской администрацией, боявшейся распространения коммунистической пропаганды. В такую первую волну высылок попал и мой покойный отец — впоследствии французское правительство признало высылку ошибочной и отменило постановление 1947 года.

Но очень быстро советская власть перестала пускать эмигрантов: люди оставались с советскими паспортами во Франции, часть из них потом шумно отказалась от советского гражданства, часть так и доживала, избавляясь от них постепенно.

— Какой был смысл этой акции Сталина?

— Смысл был двоякий: выудить из Франции и заманить наиболее активную, политически действенную часть эмиграции и свести с ней счеты по прибытии. На осуществление этой акции были пущены огромные усилия очень успешно сработавшей пропагандной машины.

По прибытии всех распределяли по провинциальным городам, и практически сразу, с лета 1949 года, начались аресты, массовые посадки, многие посаженные, конечно, в лагерях погибли. После смерти Сталина практически все выжившие были реабилитированы[18]».

Франция.

Подлежащих репатриации русских со всей Франции собрали в центральном сборном пункте в Париже. Отсюда они разъехались по транзитным лагерям, крупнейшим из которых был Боригар, под Парижем. Первые несколько месяцев с будущими репатриантами обходились очень мягко: охрана в лагерях была поставлено плохо, и работники миссии генерала Драгуна в разговорах с пленными постоянно подчеркивали, что дома их всех ждут теплый прием и амнистия. Один из пленных, хлебнувший страшных немецких лагерей, вспоминает, как многообещающе звучали речи советского посла Богомолова. Правда, дело несколько портили мрачные угрозы, которые в подпитии бормотал старший офицер «СМЕРШ», но к ним мало кто прислушивался…

Лагерем Боригар в течение нескольких месяцев управляли двое пленных, Иванов и Титаренко, которые ранее тесно сотрудничали с немцами, но в лагере пользовались покровительством «СМЕРШ». В данном случае, как и в ряде других, смена хозяина прошла безболезненно. Но в конце мая 1945 года охрана внезапно ужесточилась, лагерь обнесли проволокой, число охранников увеличили вдвое.

Репатриация из Франции по морю уже шла полным ходом (из Марселя пленных везли в Одессу), теперь же начиналась подготовка к первому этапированию по суше. Один украинец, решивший вернуться на родину, оставил нам описание такого путешествия. Он рассказывает, как пленных «с торжественными речами, музыкой и знаменами посадили в грузовики… затем отвезли в сборный пункт под Лейпцигом и поместили за колючей проволокой. Здесь вместо музыки нас встретили заряженные ружья, а приветственные речи свелись к угрозам и ругательствам. Потом начались допросы: тут уж за дело взялся «СМЕРШ». Следователь задавал бесконечное количество вопросов и после каждого ответа кричал: «Все врешь». Кормили ужасно. Пленные вели мрачные разговоры: обсуждали судьбу предыдущих партий».

За пределами лагерей оперативники Драгуна установили настоящее «царство террора». Французская полиция их совершенно не контролировала — вероятно, по распоряжению свыше, — и они развязали в Париже буквально оргию шпионажа, похищений людей и убийств. В марте 1946 года из своей парижской квартиры исчез при загадочных обстоятельствах молодой русский беженец, скрывавшийся под польской фамилией Лапчинский. Бывший «остарбайтер», освобожденный американцами, он приехал во французскую столицу в ноябре 1944 года. Однажды вечером Лапчинский пришел к своим знакомым на обед в страшном смятении. Он обнаружил, что за ним следят. Хозяин дома и гости решили, что его страхи сильно преувеличены, но все же посоветовали быть поосторожней. Лапчинский, впрочем, вовсе не нуждался в этом — последнем — совете. По словам тех, кто его знал, он и без того был крайне осторожен и никогда никому не открывал дверь, да никто к нему и не ходил. Первые посетители появились за несколько дней до этого вечера. Как рассказывала потом консьержка, к молодому человеку заходили «три поляка», но не застали его дома. В следующий раз «полякам» повезло больше, хотя что именно произошло — осталось неизвестно. В комнате пропавшего Лапчинского полиция обнаружила страшный кавардак, пятна крови, которые явно старались затереть. Случайный прохожий оказался свидетелем того, как в большой черный автомобиль втолкнули нетвердо державшегося на ногах человека и машина тут же унеслась прочь в неизвестном направлении. Лапчинского больше никто и никогда не видел, а досье парижской полиции пополнилось еще одним нераскрытым преступлением. Но вряд ли можно сомневаться в том, что это преступление было совершено «СМЕРШ»…

Бельгия

В газете «Скотсмен» появилось следующее сообщение:

«Нам стало известно об осложнениях, возникших из-за того, что офицеры «СМЕРШ»-НКВД, работающие для репатриационной миссии, по крайней мере в одном случае прибегли ради достижения своих целей к похищению людей посреди бела дня на улицах Брюсселя. Советские офицеры, занимающиеся репатриацией, несколько раз проникали в лагеря для интернированных, чтобы «убедить» русских заключенных вернуться. Такого рода деятельность заставила бельгийское министерство юстиции 28 декабря издать циркуляр для полицейских и жандармских властей, запрещающий советским офицерам посещать лагеря без письменного разрешения. Если они все же проникнут в лагерь, циркуляр предписывает вывести их, при необходимости — с применением силы. Полицейским властям вменяется в обязанность также охранять от насилия штатских лиц».

Финляндия

Советский Союз потребовал — и получил — целый ряд старых русских эмигрантов, имевших финские либо нансеновские паспорта, так что советскому правительству вновь представилась возможность свести старые счеты. Бывший царский генерал Северин-Добровольский был казнен в Москве через несколько месяцев после выдачи. Степан Петриченко, возглавлявший в 1921 году Кронштадтское восстание, умер в советской тюрьме через два года после выдачи.

Лагерь для русских перемещенных лиц в Гисе-не… Стало известно, что 4 июля район займет Красная Армия. За несколько дней до этого в лагерь явились люди в штатском (несомненно, сотрудники «СМЕРШ») и начали принимать дела. Показательно, что одним из первых пострадал от их недовольства некий активист, назначивший себя в лагере «комиссаром». Он постоянно превозносил советский режим и уговаривал обитателей лагеря вернуться на родину, но ничего не помогло: первую ночь пути на родину он провел среди своих соотечественников во рву. Его дальнейшая судьба нам неизвестна.

Норвежское пассажирское судно «Конг Даг» имело на борту шестьсот русских военнопленных.

Едва спустился трап, как один из пленных вырвался из толпы и бросился к набережной, где его поджидала машина. Как выяснилось впоследствии, это был секретный сотрудник «СМЕРШ», несомненно, подготовивший обычные в таких случаях списки. В отличие от прежних конвоев, которым устраивали торжественную встречу, «Конг Даг» избавили от этого потемкинского представления. На причале было полно военных и милиции, район высадки был обнесен колючей проволокой. После томительного ожидания — во время которого ни один советский представитель не подошел к кораблю — было дано разрешение на высадку. Все личные вещи приказали сложить в одну кучу на причале. После поверхностного медицинского осмотра всех пленных построили группами за колючей проволокой. Человек двадцать отделили от общей массы и посадили в грузовик с охраной. Затем, после очередного ожидания, всех пленных увели под вооруженной охраной — в проверочно-фильтрационный лагерь, как объяснили британским военнослужащим их переводчики. Больше они своих подопечных не видели.

Проверочно-фильтрационный лагерь — лагерь, где аппарат «СМЕРШ» проверяет лояльность советских военнослужащих, побывавших в плену или в окружении. Советская власть знала, как лжива ее пропаганда, поэтому вынуждена считать подозрительным каждого гражданина, побывавшего вне поля ее действия и вне поля наблюдения советских чекистов. Сперва проверочно-фильтрационный лагерь подчинялся ГУЛАГу, но вскоре было создано самостоятельное Управление.

На VIII съезде партии в 1919 году Ленин сказал, что, «засылая в тыл стран Запада бывших военнопленных, завербованных в русских лагерях для военнопленных и проинструктированных в ЦК партии, мы добились того, чтобы «бациллы большевизма» захватили эти страны целиком».

Оттуда убеждение, что советские военнопленные и другие граждане, побывавшие вне пределов досягаемости советской пропаганды и контроля «СМЕРШ», — потенциальные враги советской власти.

Следовательно, по сталинскому полевому уставу, сдача в плен — преступление. (Даже и после смерти Сталина «добровольная сдача в плен» каралась смертью.)

В марте 1940 года при возвращении Финляндией советских военнопленных все они были направлены в ГУЛАГ, где днем их заставляли работать, а ночью таскали на допросы.

Наконец, в 1942–1943 годах были организованы первые проверочно-фильтрационные лагеря (или — спецлагеря), куда «СМЕРШ» направлял всех без исключения советских военнослужащих, бежавших из плена либо освобожденных Красной Армией. Они круглосуточно находились в исключительном распоряжении следователей «СМЕРШ», и после долгих месяцев проверки их направляли в лагеря по суду или во внесудебном порядке. Многих приговаривали к смертной казни «за измену Родине».

Проверка находящихся в специальных лагерях военнослужащих Красной Армии проводилась отделами контрразведки «СМЕРШ» НКО СССР при спецлагерях Народного комиссариата внутренних дел Советского Союза.

Всего прошло через спецлагеря бывших военнослужащих Красной Армии, вышедших из окружения и освобожденных из плена, 354592 человека, в том числе офицеров 50441 человек.

Из этого числа проверено и передано[19]:

а) в Красную Армию 249416

в том числе:

б) в промышленность по постановлениям ГКО - 30749

в том числе офицеров - 29

в) на формирование конвойных войск и охраны спецлагерей - 5924

Арестовано органами «СМЕРШ» - 11556

из них агентов разведки и контрразведки противника - 2083

из них офицеров (по разным преступлениям) - 1284

Убыло по разным причинам за все время — в госпитали, лазареты и умерло - 5347

Находятся в спецпагерях НКВД СССР в проверке - 51601

Проверочно-фильтрационные лагеря закрыли в 1947 году, после того как были профильтрованы миллионы советских военнопленных.

Один полковник «СМЕРШ», комендант проверочно-фильтрационного лагеря, был одержим идеей, что большинство его подопечных — американские шпионы, и всячески усердствовал, чтобы эти опасные твари кончили свои дни в его лагере.

Из воспоминаний Михаила Харитоновича Новикова:

«Арестован в марте 1945 года. Тюрьма после захвата Кишинева наспех сделана. Застенки НКВД, «СМЕРШ» и прочее. Удовольствие, которое мы там получали, передать почти невозможно. Малограмотные «следователи», выбивавшие из тебя все, что им было нужно. Как правило — требовали выдать всех, кого знал. Со мной случился казус. Во время обыска нашли разговорник, изданный еще в начале века, по английскому языку, — и сделали меня шпионом! "А, так вы имели связь с Интеллидженс Сервис"».

Клеймо вины лежало и на тех, кого немцы угнали силой. Вот история молодой украинки У. В семнадцать лет ее вывезли в Германию, где она работала на военных заводах Круппа, нажила туберкулез, кашляла кровью. — После освобождения У. вернулась на родину с самыми радужными надеждами. Конечно, она понимала, что будет нелегко, но мысль о наказании не приходила ей в голову: кому нужна девушка, заболевшая на работах в Германии. Однако ей не удалось увидеть родную Украину. Без всякой проверки «СМЕРШ» послал ее в наглухо закупоренном и тщательно охраняемом поезде на Колыму.

Никак не учитывался при решении судьбы бывших пленных и вопрос о добровольности возвращения. Одна группа пленных, работавшая на укреплениях Атлантического вала, услышав по московскому радио обращение генерала Ф. Голикова, с энтузиазмом пустилась в путь к границе. Их встречали как героев, им бросали цветы к ногам, а потом — в советской зоне оккупации — посадили в вагоны для скота и отправили дальше — на восток, в Колымские лагеря.

Уже сам путь в поездах под охраной смершевцев был настоящим кругом ада.

В июле и августе 1945 года жители южной Польши постоянно слышали шум таинственных поездов, проходящих мимо станций. Шли они чаще всего по вечерам или ночью, на большой скорости, лишь мелькали вагоны для перевозки скота да платформы с пулеметами.

Однажды вечером такой поезд остановился в польском городке Бече. Охранники, с автоматами на изготовку, спрыгнув на землю, окружили вагоны. Через приоткрытые двери виднелись сбившиеся в кучи оборванные люди.

— Кто вы? — кричали им поляки.

— Военнопленные! — гулко прозвучало в ответ. — Куда едете?

— В Сибирь…

Но тут паровоз засвистел, охранники прыгнули в вагоны, и мрачный поезд смерти двинулся в путь. Поезда с пленными шли по железной дороге Краков — Львов, минуя Варшаву (очевидно, чтобы не демонстрировать жителям столицы преимущества жизни при социализме).

С наступлением зимы в нетопленых поездах резко возросла смертность. Поезда-тюрьмы обычно имели при себе прицеп из двух вагонов с трупами умерших в дороге от холода и голода. Зачастую мертвых не отделяли от живых и трупы обнаруживали только при выгрузке. У живых безжалостно отбирали все, чем только можно было поживиться: охранники из «СМЕРШ» и НКВД и уголовники прибирали к рукам старые теплые куртки, носки, обувь, мелкие личные вещи.

Одна латышка, вернувшаяся на родину в сентябре 1945 года в вагоне товарного поезда, в котором ехало сорок пять человек и их багаж, вспоминала:

«Мы поставили метки с двух сторон, и я примостилась на них, как курица на насесте. Возле меня было крошечное оконце с гвоздем и веревкой, и мы повесили туда детский горшок. В другом конце вагона еще одна мать сделала то же самое. Когда кому-нибудь нужно было воспользоваться горшком, on просил передать ему «розочку»: уборной в вагоне не было… Через несколько дней, кружным путем, мы прибыли в Житомир. К этому времени у нас в вагоне умерла одна старушка, и когда поезд остановился, мы попросили охранников позволить нам похоронить ее. Выкопав могилку прямо возле насыпи, мы положили туда старую латышку в белой простыне. Вдруг в последний момент к нам подбежала молодая украинка из другого вагона с мертвым ребенком на руках; мы положили его возле старушки и похоронили их вместе, поставили на могиле крест, положили цветы.

В этом же вагоне находился известный латышский музыкант профессор Жуберт. Он умер во время пути, 11 октября, и в течение семи часов тело его оставалось в вагоне. Когда поезд остановился, обитатели вагона стали молить охранников разрешить похоронить профессора, но те велели оставить голое тело музыканта на платформе, пообещав похоронить его позже с другими трупами.

Мы надели на профессора белье и носки, обвязали его чистой мешковиной, и два парня из нашего вагона осторожно вынесли и уложили тело на платформе. Мы простояли на этом полустанке до следующего дня. Вечером разразилась гроза, начался ливень. Поезд перевели на другие пути. Наутро эти двое парней пошли посмотреть, похоронили ли уже профессора. Они вернулись бледные от ужаса: тело профессора все еще лежало на насыпи, в грязи, с него сняли все, что на нем было… Мы скрыли это страшное известие от его жены».

Подавляющее большинство репатриированных из проверочно-фильтрационных в исправительно-трудовых лагерей — казаки, сдавшиеся в плен в Австрии — оказались в лагерном комплексе в районе Кемерова, в Центральной Сибири, где многие умерли от невыносимых условий. Власовцы были рассеяны по разным лагерям и тюрьмам, их видели и в Бутырках, и в Караганде, и в Воркуте (советских аналогах Майданека, Освенцима и Бухенвальда).

«В 1945 году появились еще тысячи военнопленных, на сей раз члены армии Власова, воевавшие на стороне нацистов. Многие были в кандалах. Этих несчастных послали добывать уголь в отдаленных зонах. Я познакомилась с одним из них, полковником, попавшим к нам в больницу. Узнав, что я тоже политическая, он сказал мне, что, наверное, его скоро расстреляют, но его ненависть к режиму переживет его», — вспоминала свидетельница описываемых событий.

Бывший (бежавший на Запад) офицер «СМЕРШ», имевший доступ к документам этой организации, сообщил некоторые цифры:

всего из ранее оккупированных районов в 1943–1947 годах было репатриировано около пяти с половиной миллиона русских. Из них:

20 % — расстреляны или осуждены на 25 лет лагерей (что по сути дела равносильно смертному приговору).

15—20 % — осуждены на пять — десять лет лагерей;

10 % — высланы в отдаленные районы Сибири не менее чем на шесть лет;

15 % — посланы на принудительные работы в Донбасс, Кузбасс и другие районы, разрушенные немцами. Вернуться домой им разрешалось лишь по истечении срока работ;

15—20 % — разрешили вернуться в родные места, но им редко удавалось найти работу. Среди последних были очень часты случаи самоубийств.

Эти весьма приблизительные данные не дают при сложении 100 %. Вероятно, недостающие 15–25 % — это люди, «скрывшиеся» уже в СССР, умершие в дороге или сбежавшие.

После нападения Германии на Советский Союз с немецкими властями активно сотрудничали бывшие участники Белого движения, бежавшие из России после окончания Гражданской войны, в том числе Петр Николаевич Краснов и Андрей Григорьевич Шкуро — казачьи генералы-эмигранты. Когда вермахт занял казачьи районы Дона, Кубани и Терека, генералы и их эмиссары агитировали казаков бороться вместе с немцами против большевиков. Общими усилиями был сформирован 15-й казачий корпус, в командный состав которого входили немцы и эмигранты. А в рядовой состав — ушедшие вместе с немцами донские и кубанские казаки. Командовал корпусом немецкий генерал Гельмут фон Панвиц. В мае 1945 года казачий корпус, ранее сражавшийся против партизан в Югославии, сдался в плен английским войскам в Австрии. Однако англичане выдали их советской стороне. (В обмен английская сторона получила гросс-адмирала Эриха Редера и еще несколько высших офицеров вермахта, захваченных Красной Армией.)

В «СМЕРШ» было принято решение: всех казачьих генералов и офицеров расстреляют, а рядовых, если они будут работать, даже будут кормить.

Военной коллегии Верховного суда Союза ССР

Военная Коллегия Верховного суда СССР рассмотрела дело по обвинению арестованных агентов германской разведки, главарей вооруженных белогвардейских частей в период Гражданской войны атамана Краснова П. Н., генерал-лейтенанта белой армии Шку-ро А. Г., командира «Дикой дивизии» — генерал-майора белой армии князя Султан-Гирей Клыч, генерал-майора белой армии Краснова С. Н. и генерал-майора белой армии Доманова Т. И., а также генерала германской армии, эсэсовца фон Панвиц Гельмута в том, что, по заданию германской разведки, они в период Отечественной войны вели посредством сформированных ими белогвардейских отрядов вооруженную борьбу против Советского Союза и проводили активную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против СССР. Все обвиняемые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях.

В соответствии с п. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила обвиняемых Краснова П. Н., Шкуро А. Г., Султан-Гирей, Краснова С. Н., Доманова Т. И. и фон Панвиц к смертной казни через повешение.

Приговор приведен в исполнение[20].

Бывшие белые генералы не каялись и до конца оставались противниками большевизма. Все они вместе с фон Панвицем были приговорены к смерти и повешены.

Смершевцам нашлась работа и в Китае, где Красная Армия вела бои с японскими вооруженными силами.

9 августа 1945 года начались военные действия на Дальнем Востоке, а уже 15 августа японский император объявил по радио о капитуляции Японии, которая была выполнена Квантунской армией в Маньчжурии и Корее к 19 августа. 18 августа в районе Харбина спустился на самолетах советский десант, а в двадцатых числах августа стали входить основные вооруженные силы. Ввод советских войск осложнялся тем, что в Маньчжурии с середины июля до середины августа, как обычно, наступил период ежедневных дождей и все грунтовые дороги раскисли так, что ни танки, ни другая боевая техника не могли передвигаться. Пришлось перешивать железную дорогу с узкой на широкую (советскую — 1524 миллиметра) колею и доставлять в Харбин военную технику на платформах.

Многие русские эмигранты в эти дни добровольно работали в штабе охраны Общества советских граждан Харбина и были вооружены, захватив оружие в одном из японских арсеналов. Они, до подхода советских войск, охраняли военные и промышленные объекты, пути сообщения, а также жизнь и имущество людей, патрулировали город, потерявший власть[21].

В городе был обеспечен полный порядок. Но после вступления в Харбин советских войск имели место безобразия, так что временами эмигрантам было стыдно смотреть в глаза ограбленным китайцам, с которыми дружно жили многие годы. Нарушение порядка в городе военнослужащими и другими лицами вынудили коменданта Харбина гвардии генерал-майора А. И. Скворцова издать и вывесить приказ на русском и китайском языках о том, что в случаях мародерства следует вызывать комендантский патруль, которому разрешается применять оружие на месте преступления. После этого приказа такие случаи не прекратились, хотя и не носили массового характера. В основном солдаты и офицеры относились к харбинцам дружелюбно.

После вступления советских войск в Маньчжурию и интернирования Квантунской армии «СМЕРШ» начал свою активную репрессивную деятельность, охватив огромное количество людей: Подавляющее число их лет через десять, или позднее, было реабилитировано, но в большинстве своем — посмертно.

Один из русских подрядчиков, ранее живший в Советском Союзе, а затем бежавший в Маньчжурию, поделился своими опасениями с земляками-эмигрантами:

— Идут многочисленные аресты. Лучше спрятаться и переждать это время. Они тебя, — обратился он к эмигранту Леониду Маркизову, — обязательно арестуют. Почему? Да потому что ты молодой инженер, сочувствующий советской власти. Если тебя не арестовать, а уговаривать поехать на какую-нибудь удаленную стройку, ты можешь не согласиться. А когда тебя арестуют, то будут возить под конвоем туда, куда сочтут нужным. А ты будешь думать, что «СМЕРШ» арестовал тебя по ошибке. А это не ошибка, это метод работы большевиков. Да и работать будешь практически за кусок хлеба. Без масла…

Маркизов не поверил. Это было его ошибкой.

4 октября 1945 года последовал арест…

Еще в 1946 году один из следователей «СМЕРШ» по делам харбинцев «успокаивал» допрашиваемого:

— Ты не волнуйся. Конечно, десять лет ты получишь. Но у нас все в движении — что сегодня невероятно, завтра может стать фактом. Так что не переживай и жди. Быть может, наступит изменение.

В 1945 году многих удивляла, как казалось, некомпетентность следователей «СМЕРШ» в настроениях жившей в Китае русской эмигрантской молодежи, которая не скрывала своих просоветских настроений и не допускала даже мысли о возможности поражения СССР в войне. Думается, что не некомпетентность «СМЕРШ» была причиной многочисленных арестов, а то, что следователи выполняли особые инструкции.

Вот несколько примеров.

В армии Маньчжоу-Го были отряды, состоящие из русских эмигрантов, якобы добровольцев. Юношей забирали в Бюро по делам русских эмигрантов (БРЭМ) и агитировали, чтобы они дали согласие пройти военную службу в армии этого марионеточного государства, в русском отряде, который возглавлял японец, полковник Асано. Помощниками у него были майор армии Маньчжоу-Го армянин Каголян и некто Косов. Но, видимо, подумав серьезно — можно ли русской молодежи, в массе настроенной просоветски, давать в руки оружие, — японцы весной 1945 года распустили весь этот отряд по домам. «СМЕРШ» все же арестовал бывших «асановцев». А вот майор Наголян после вступления советских войск в Харбин ходил по городу в форме советского капитана и приветливо улыбался харбинцам, показывая глазами на свои новые погоны. Где служил Наголян, неизвестно, а Косов, по слухам, жил в Советском Союзе и не подвергался репрессиям.

Существовали в Харбине и курсы по подготовке шпионов, диверсантов, пропагандистов против Советского Союза, но никого из курсантов на практике не использовали, только готовили. Однако по приказу одного из чинов «СМЕРШ» все незадачливые курсанты были арестованы, вывезены в Хабаровск и там ликвидированы.

Среди арестованных «СМЕРШ» были «разведчики» — руководители детской скаутской организации, именовавшейся «скауты-разведчики». Они тоже были осуждены Особым совещанием, хотя и не было известно, в чем заключалась их «разведка».

Сбывались слова харбинского подрядчика — беженца из Советского Союза, что советские «органы» арестовывали специалистов не столько за преступную деятельность, сколько для того, чтобы использовать по специальности там, где потребуется властям…

Аресты прикрывались «широкими жестами», подчеркивающими ту власть, которой обладали высшие чины советских оккупационных войск и спецслужб. Доказательством тому могут служить воспоминания очевидца парада войск Харбинского гарнизона 16 сентября 1945 года:

«Утром в назначенный день парада и демонстрации к нашему командованию явилась делегация белоэмигрантского офицерства и попросила разрешения выйти на демонстрацию в русской военной форме при всех имеющихся регалиях, на что им было дано согласие. Мимо трибун, где мы находились, шли дряхлые старики, многие из которых, опираясь на костыли, сгорбившись под тяжестью лет, прожитых в изгнании, были увешены георгиевскими крестами и медалями. Эта толпа когда-то бравых офицеров медленно двигалась по площади, приветствуя стоящих на трибунах. Вслед за ними шли русские гражданские люди, в свое время покинувшие Родину и доживающие свой век на чужбине. Среди них много молодежи… Зрелище, должен заметить, редкое, исключительное»…

И трагедия, и фарс переплелись воедино…

Глава третья ГЕНЕРАЛ ВЛАСОВ

Генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов — личность столь же легендарная (только со знаком «минус»), столь же «мифологическая», как и маршал Г. К. Жуков, которого квазипатриоты подымают ныне на щит. В годы войны его имя стало в Советском Союзе синонимом предательства. Русская эмиграция второй волны превозносила Власова как идейного борца со сталинским режимом. В таком качестве генерала вновь начали представлять в 1990-е годы в России.

Но до сих пор эта личность — одна из самых спорных фигур Второй мировой войны.

…Осень 1941 года. Немцы атакуют Киев. Однако взять город лобовым штурмом не могут. Слишком уж крепка оборона. И возглавляет ее сорокалетний генерал-майор Красной Армии командующий 37-й армии Андрей Власов. Личность в Вооруженных силах Советского Союза легендарная.

Власов родился 1 сентября 1901 года в селе Лома-кино Нижегородском губернии в семье крестьянина-середняка. Окончил духовное училище и два класса духовной семинарии в Нижнем Новгороде. В 1918 году поступил в Московский сельскохозяйственный институт, но в 1920 году ушел в Красную Армию. После обучения на пехотных курсах Власов командовал взводом, ротой, участвовал в боях против армии генерала Врангеля. По окончании Гражданской войны карьера Власова продвигалась очень медленно. Он был командиром батальона, затем командиром полка, начальником отдела командиров полка, начальником отдела штаба округа, командиром дивизии. В 1929 году Власов окончил командирские курсы «Выстрел», а годом позже вступил в коммунистическую партию. В 1935 году Андрей Андреевич прослушал первый курс Военной академии имени М. В. Фрунзе. В 1938 году его назначили командиром 99-й стрелковой дивизии. Эта дивизия была признана одной из лучших в Красной Армии.

Прошедший весь путь от рядового до генерала, участник Гражданской войны, отучившийся в Академии Генерального штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА), друг самого легендарного советского маршала Михаила Блюхера… Можно перечислять бесконечно.

Перед самой войной Андрей Власов, тогда еще полковник, был послан в Китай — военным советником к Чан Кайши. Получил в награду орден Золотого дракона и золотые часы, чем вызвал зависть всего генералитета РККА. Впрочем, любовался наградой Власов недолго. По возвращении домой, на алма-атинской таможне сам орден, как и другие щедрые подарки генералиссимуса Чан Кайши были изъяты НКВД.

Вернувшись домой, Власов достаточно быстро получил генеральские звезды и назначение в 99-ю стрелковую дивизию, славящуюся своей отсталостью. Через год, в 1940-м, дивизия была признана лучшей в РККА и первая среди частей награждена орденом Боевого Красного Знамени.

А в «Справке на командующего армией товарища Власова А. А.», датированной 24 февраля 1942 года и подписанной заместителем заведующего Отделом кадров Народного комиссариата обороны СССР Жуковым и заведующим сектором Управления кадров ЦК ВКП(б) Фроловым читаем:

«По работе в должности командира полка с 1937 года по 1938 год и по работе в должности командира стрелковой дивизии с 1939 по 1941 год Власов аттестуется всесторонне развитым, хорошо подготовленным в оперативно-тактическом отношении командиром».

В 1941 году Власов по приказу народного комиссара обороны СССР принял, командование одним из четырех недавно созданных механизированных корпусов. Возглавляемый генералом, он был дислоцирован во Львове, и практически одним из самых первых из частей РККА вступил в боевые действия, удачно отражая немецкие атаки еще на границе. Даже советские историки были вынужзены признать, что немцы «впервые получили по морде» именно от механизированного корпуса генерала Власова.

Иосиф Сталин, потрясенный мужеством и умением Власова воевать, приказал генералу собрать в Киеве отступившие части, сформировать 37-ю армию и оборонять столицу советской Украины…

Итак, Киев, август — сентябрь 1941 года. Под городом идут ожесточенные бои. Немецкие войска несут большие потери. А в самом Киеве… ходят трамваи. Тем не менее завистливый и самолюбивый Георгий Жуков настаивает на сдаче Киева атакующим немцам.

После небольшой внутриармейской «разборки» Иосиф Сталин отдает приказ: «Киев оставить». Неизвестно, почему этот приказ штаб Власова получил самым последним. Об этом история умалчивает. Однако по некоторым пока не подтвержденным данным, это была месть строптивому генералу. Месть не кого иного, как генерала армии Георгия Жукова. Ведь еще недавно, всего несколько недель назад, Жуков, инспектируя позиции 37-й армии, приехал к Власову и захотел остаться на ночь. Власов, зная неуравновешенный характер Жукова, решил пошутить и предложил Жукову самый лучший блиндаж, предупредив о ночных обстрелах. По свидетельству очевидцев, генерал армии, изменившийся после этих слов в лице, поспешил ретироваться с позиций. Ясное дело, говорили офицеры, присутствующие при этом, — кому же охота подставлять голову.

В ночь на 19 сентября практически неразрушенный Киев был оставлен советскими войсками. Уже позже всем стало известно, что в «киевский котел», благодаря усилиям Жукова, в плен попали более шестисот тысяч красноармейцев и командиров. Единственный, кто с минимальными потерями вывел из окружения свою армию, был «не получивший приказ об отходе Андрей Власов».

Выходивший почти месяц из киевского окружения, Власов простудился и попал в госпиталь с диагнозом «воспаление среднего уха». Однако после телефонного разговора со Сталиным генерал немедленно выехал в Москву, где принял командование только что созданной 40-й армией.

О роли генерала Власова в защите столицы восторженно говорится в статье «Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы» в газетах «Комсомольская правда», «Известия» и «Правда» от 13 декабря 1941 года. Более того, в войсках генерала называют не иначе, как «спаситель Москвы».

История РККА еще не знала, что, обладая всего пятнадцатью танками, генерал А. А. Власов противостоял танковой армии Вальтера Моделя в пригороде Москвы, Солнечногорске и отбросил немцев, которые уже готовились к параду на Красной площади Москвы, освободив при этом три города… Было отчего получить титул «спасителя Москвы».

…После битвы под Москвой генерал назначен заместителем командующего Волховского фронта.

И все было бы просто великолепно, если бы, после совершенно бездарной оперативной политики Ставки и Генштаба, Ленинград не оказался в кольце подобно Сталинградскому. А 2-я уцарная армия, брошенная на выручку Ленинграду, не была бы безнадежно блокирована в Мясном Бору.

Вот тут и начинается самое интересное. Сталин требовал наказания виновников сложившейся ситуации. А высшие военные чины, сидящие в Генштабе, очень не хотели «отдавать» Сталину своих друзей-собутыльников — командующих 2-й ударной. Один из них хотел единовластно командовать фронтом, не имея к этому никаких организационных способностей. Второй, не менее «умелый», желал у него эту власть отнять. Третий из этих «друзей», гонявший красноармейцев Второй ударной армии парадным шагом под немецким обстрелом, впоследствии стал Маршалом СССР и министром обороны СССР. Четвертый, не отдавший ни единой внятной команды в войсках, имитировал нервный припадок и уехал в Москву — служить в Генштабе. Сталину же было доложено, что «командование группировки нуждается в укреплении руководства». Вот тут Сталину и напомнили о генерале Власове, который и был назначен командующим 2-й ударной армии.

Андрей Власов понимал, что летит во 2-ю ударную на свою погибель. Как человек, прошедший горнило этой кровавой войны по Киевом и Москвой, он понимал, что армия обречена и никакое чудо ее не спасет. Даже если это «чудо» он сам — генерал Андрей Власов, спаситель Москвы.

Можно только себе представить, о чем думал боевой генерал, летящий в новеньком «Дугласе», вздрагивающем от разрывов немецких зениток, и кто знает, будь немецкие зенитчики поудачливее и сбей они этот «Дуглас», какую бы гримасу скорчила история. И имели бы мы теперь героически погибшего Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Андрея Андреевича Власова, а не «предателя Родины». По гипотетической, косвенной, но не нашедшей пока подтверждения информации, на столе у Иосифа Сталина лежало наградное представление на генерал-лейтенанта Власова. И Верховный главнокомандующий его даже подписал.

Дальнейшие события официальная пропаганда преподносит так: «генерал-изменник А. Власов добровольно сдался в плен». Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но мало кто и по сей день знает о том, что, когда судьба 2-й ударной стала очевидной, Сталин прислал за Власовым самолет. Еще бы, генерал был его любимцем. Однако Андрей Андреевич уже сделал свой выбор. И отказался от эвакуации, отправив в самолете тяжело раненных. Очевидцы этого случая говорят, что генерал бросил сквозь зубы: «Какой же полководец бросает свою армию на погибель».

О том, что Власов отказался бросить фактически умирающих от голода из-за преступных ошибок Верховного командования солдат и командиров 2-й ударной армии и улететь, спасая свою жизнь, есть свидетельства очевидцев. Причем не немцев, а русских, прошедших ужасы нацистских, а затем смершевских застенков и советских лагерей, и, несмотря на это, не обвинивших Власова в измене. Генерал Власов с оставшимися бойцами решил пробиваться к линии фронта…

Днем 12 июля 1942 года Власов и горстка сопровождающих его солдат вышли к старообрядческой деревне Туховежи и укрылись в сарае. А ночью в сарай, где нашли пристанище окруженцы, ворвались… нет, не немцы. По сей день неизвестно, кем на самом деле были эти люди. Согласно одной из версий, это были самодеятельные партизаны-мародеры. По другой — вооруженные местные жители, возглавляемые председателем колхоза, решили купить себе расположение немцев ценой генеральских звезд. В ту же ночь генерал Андрей Власов и сопровождающие его бойцы были переданы регулярным немецким войскам. Говорят, что перед этим генерала сильно избили. Свои, русские…

Один из красноармейцев, сопровождавший Власова, свидетельствовал затем перед следователями «СМЕРШ»:

«Когда нас передавали немцам, те хотели дез разговоров всех расстрелять.

Генерал вышел вперед и сказал: «Не стрелять! Я генерал Власов. Мои люди безоружны!»

Вот и вся история «добровольного попадания в плен»…

А потом был концентрационный лагерь под Винницей, где содержались старшие офицеры Красной Армии, представляющие интерес для немцев, — видные комиссары и генералы.

В советской прессе много писалось о том, что Власов, мол, струсил, потерял контроль над собой, спасал жизнь. Документы утверждают обратное.

Приведем выдержки из официальных немецких и личных документов, которые после войны попали в «СМЕРШ». Они характеризуют Андрея Власова совершенно с иных позиций. Это документальные свидетельства руководителей вермахта и Третьего рейха, которых уж никак не заподозришь в симпатиях к советскому генералу, усилиями которого были уничтожены тысячи немецких солдат под Киевом и Москвой.

Так, бывший советник германского посольства в Москве Хильгер в протоколе допроса плененного генерала Власова от 8 августа 1942 года кратко охарактеризовал его: «производит впечатление сильной и прямой личности. Его суждения спокойны и взвешенны».

А вот мнение о генерале Геббельса. Встретившись с Власовым 1 марта 1945 года, он записал в своем дневнике:

«Генерал Власов в высшей степени интеллигентный и энергичный русский военачальник, он произвел на меня очень глубокое впечатление».

Вернемся к Андрею Власову. Успокоился ли боевой генерал в немецком плену? Факты говорят о другом. Можно было, конечно, спровоцировать охранника на автоматную очередь в упор, можно было поднять восстание в лагере, убить пару десятков охранников, бежать к своим и… попасть в другие лагеря, не менее жестокие — на этот раз советские.

Можно было проявить непоколебимость убеждений и… превратиться в ледяную глыбу (как генерал Карбышев).

Особого страха перед нацистами генерал Власов не испытывал. Однажды «принявшие на грудь» охранники концлагеря решили устроить «парад» пленных красных командиров и во главе колонны поставить Власова. Генерал от такой «чести» отказался, охрана ринулась к Власову, рассчитывая применить силу. Однако все произошло наоборот: несколько «организаторов» парада были отправлены генералом в глубокий нокаут. После такой «выходки» генералу осталось жить буквально несколько секунд. Но на шум подоспел комендант лагеря. Он отправил Власова в штрафной барак, откуда мало кто выходил…

Но Власов вышел. Поводом стало обращение генерала к военному командованию Германии (написанное еще до стычки с охраной). Первая часть письма была посвящена анализу причин неудач вермахта на Восточном фронте. Он объяснял последнее тем, что немцы отказались от ставки на советских коллаборационистов и от их широкой помощи.

Коллаборационистами (от французского collaboration — «сотрудничество») в годы Второй мировой войны называли граждан, сотрудничавших с оккупационными властями в странах, захваченных нацистской Германией. В СССР коллаборационистов оказалось больше всего — более миллиона человек. В первые же недели войны сотни тысяч военнопленных и гражданских лиц, чтобы не умереть с голоду, вступали в ряды вермахта в качестве «добровольцев» — невооруженного вспомогательного персонала для несения службы в тыловых частях. Нередко через несколько месяцев службы одна их часть возвращалась домой, а другая поступала в иные немецкие добровольческие охранные батальоны или формируемые из граждан СССР национальные легионы. Особенно охотно шли служить жители недавно включенных в СССР западных территорий. Немало русских, украинцев и латышей, сотрудничавших с нацистами, участвовали в антиеврейских карательных акциях.

Существовали и коллаборационисты по принуждению.

Назначаемые немцами старосты деревень не могли отказаться от возложенных на них обязанностей из-за страха расстрела и гибели собственной семьи. Лица, служившие при немцах в полиции, чаще всего не принимали участия в карательных экспедициях. Однако многие из них помогали партизанам, но, опять же, как правило из-за страха за свои семьи.

Германская оккупационная политика не была единой для разных народов. Латышей и эстонцев признавали арийцами, и потому из местного населения сразу же стали формировать национальные части войск СС, развернутые в 1943 году в дивизии.

Литовцев, белорусов и украинцев арийцами не считали и подходили к ним более настороженно. Только в 1944 году была создана эсэсовская дивизия из западных украинцев, а в состав одной из латышских дивизий было принято несколько сот литовцев. Белорусскую дивизию начали формировать в 1945 году, но участия в боях она уже принять не успела.

Оккупационные власти, не допуская никаких проявлений политической независимости, поощряли развитие национальных культур в противовес русской. Однако на Украине и в Белоруссии даже убежденные противники советского строя с презрением относились к подобным действиям немцев.

В целом трагедия народов, оказавшихся в оккупации, хорошо выражена в одном из высказываний современника тех событий:

«Нет у нас выбора — «либо — либо». Если выиграют немцы, то уничтожат нас всех, если выиграют Советы, то уничтожат интеллигенцию и ассимилируют народ… Третьего выхода нет».

Вторая часть письма (датировано 3 августа 1943 года) содержала обращение к Гитлеру: Андрей Власов просил разрешения создать «Комитет освобождения народов России» и сформировать «Русскую освободительную армию» (РОА) из пленных и эмигрантов, поскольку «ничто не подействует на красноармейцев так сильно, как выступление русских соединений на стороне немецких войск»…

Генерал, который всегда отличался оригинальностью и нестандартностью решений, предложил свой план действий. Целый год он убеждал немцев в своей лояльности. А затем, в апреле и мае 1943 года, Власов совершает две поездки по Смоленской и Псковской областям и выступает с критикой… немецкой политики перед большими аудиториями, убеждаясь, что освободительное движение находит отклик в народе.

Но за «бесстыдные» речи перепуганные наци отправляют его под домашний арест. Первая попытка завершилась полным крахом. Генерал рвался в бой, порой совершая безрассудные поступки. И кое-что ему все же удалось.

С генералом Власовым и его штабом были заключены особые соглашения, предоставившие ему даже право создать в Советской России свою собственную разведывательную службу. Однако немцы о русской государственности не помышляли, а Власова и РОА рассматривали как инструмент пропаганды и разведки. Немцы хотели иметь возможность пользоваться добываемыми ею сведениями. Русские, служившие у Власова, относились к своим обязанностям с особым энтузиазмом, так как, видимо, ощущали, что работают на самих себя, ради своих идеалов.

К сожалению, Гитлер слишком поздно признал Власова. Это произошло тогда, когда Германия уже стояла на пороге катастрофы. Отказ от использования услуг русского генерала в первое время после его перехода на германскую сторону был продиктован, с одной стороны, принципиальным убеждением в том, что нельзя предоставлять право самоуправления даже самым мелким русским политическим объединениям, а с другой — опасением, что Власов, выступая в роли военного союзника Германии, выдвинет далеко идущие политические требования. Эти соображения подкреплялись непреодолимым недоверием к русским: высшее немецкое руководство опасалось, что генерал Власов ведет двойную игру — стоит ему только со своей армией очутиться на фронте, как он на каком-нибудь важном участке, на стыке германских частей, откроет путь советскому наступлению. Последний аргумент, как оказалось, был в отношении Власова лишен всяких оснований: в случае необходимости можно было использовать его армейские подразделения так, чтобы они находились под контролем немецких войск — соседей слева и справа. И здесь началась обычная неразбериха с субординацией, над которой даже Власов стал в конце концов посмеиваться. То за генерала отвечало командование сухопутных войск, потом его снова передали в ведение так называемого «Восточного министерства» Розенберга, то на роль руководителя претендовал Генрих Гиммлер, ну и, конечно, не мог остаться в стороне министр иностранных дел Риббентроп.

— Лучше всего, пожалуй, было бы посадить их всех на коней и послать на фронт как авангард армии Власова, — пошутил острый на язык начальник VI управления Главного управления имперской безопасности Вальтер Шелленберг…

А рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер писал о Власове следующее:

«Во всем этом деле пропаганды Власова я испытывал большой страх… У русских есть свои идеалы. А тут подоспели идеи генерала Власова: Россия никогда не будет побеждена Германией. Россия может быть побеждена только самими русскими. И вот эта русская свинья генерал Власов предлагает для сего свои услуги. Кое-какие старики у нас хотели дать этому человеку миллионную армию. Этому ненадежному типу они хотели дать в руки оружие и оснащение, чтобы он двинулся с этим оружием против России, а может, однажды, что очень вероятно, чего доброго, и против нас самих!».

Отношение немцев к Власову совершенно непонятно. Может быть, люди, которые его окружали в РОА, были последними подонками и бездельниками, которые только и ждали начала войны, чтобы перейти на сторону немцев?

Но нет, и тут документы не дают повода к подобным выводам.

Ближайшие сподвижники генерала Власова были высокопрофессиональными военачальниками и политическими деятелями, которые в разное время были отмечены высокими наградами советского правительства за свою профессиональную деятельность.

Так, генерал-майор В. Ф. Малышкин имел орден Красного Знамени и медаль «XX лет РККА»; генерал-майор Ф.И. Трухин — орден Красного Знамени и медаль «XX лет РККА»; секретарь Ростокинского райкома ВКП(б) г. Москвы Г. Н. Жиленков — орден Трудового Красного Знамени. Полковник М. А. Мальцев (генерал-майор РОА), командующий Военновоздушными силами КОНР, был в свое время летчиком-инструктором легендарного Валерия Чкалова. А начальник Штаба ВС КОНР полковник А. Г. Алдан (Нерянин) удостоен высокой похвалы при выпуске из Академии Генерального штаба в 1939 году. Тогдашний начальник Генштаба, генерал армии Шапошников, назвал его одним из блестящих офицеров курса, единственного окончившего Академию только на «отлично». Трудно представить, что все эти люди были трусами, ушедшими в услужение к немцам ради спасения собственных жизней.

Кстати, если речь зашла о документах, то можно вспомнить еще один. Когда генерал Власов оказался у немцев, НКВД (а затем и «СМЕРШ») по поручению Сталина провел тщательное расследование ситуации, сложившейся со 2-й ударной армией. Результаты были положены на стол вождю, и тот пришел к выводу признать несостоятельность обвинений, выдвинутых против генерала Власова, в гибели Второй ударной армии и в его военной неподготовленности. А какая и впрямь может быть неподготовленность, если у артиллерии не было боезапаса даже на один залп…

Возглавлял расследование сам глава «СМЕРШ» Виктор Абакумов.

И тут произошло нечто. На генерала вышла советская контрразведка. В его окружении появился некто Милентий Зыков, занимавший в Красной Армии должность дивизионного комиссара. Личность яркая и… таинственная. У генерала Власова он редактировал две газеты…

И поныне достоверно неизвестно — был ли этот человек тем, кем он себя выдавал? Только совсем недавно «всплыли» обстоятельства, которые способны перевернуть все представления о «деле генерала Власова».

Зыков родился в Днепропетровске, журналист, работал в Средней Азии, потом — в «Известиях» — с Н. И. Бухариным. Был женат на дочери ленинского соратника, наркома просвещения Андрея Бубнова, вслед за ним в 1937 году подвергся аресту. Незадолго до войны его освободили и призвали в армию в должности батальонного комиссара.

Пленен под Батайском летом 1942 года, будучи комиссаром в стрелковой дивизии, номера которой никогда не называл. С Власовым они познакомились в винницком лагере, где содержали особо интересных для вермахта советских офицеров. Оттуда Зыкова привезли в Берлин по распоряжению самого Геббельса.

На гимнастёрке доставленного в Управление военной пропаганды Зыкова оставались неспоротыми звездочки и комиссарские знаки отличия. Милентий Зыков стал ближайшим советником генерала, хотя и получил в РОА всего лишь звание капитана.

Есть основания предполагать, что именно Зыков был советским контрразведчиком. И основания очень весомые. Милентий Зыков весьма активно контактировал с высшими немецкими офицерами, которые, как оказалось, готовили покушение на Адольфа Гитлера. За это он и поплатился. Остается загадкой, что случилось июльским днем 1944 года, когда в деревне Рансдорф его вызвали к телефону. Капитан РОА Зыков вышел из дома, сел в машину и… исчез.

Согласно одной из версий, Зыкова похитили гестаповцы, раскрывшие покушение на Гитлера, и расстреляли затем в Заксенхаузене. Странное обстоятельство — сам Власов не очень был опечален пропажей Зыкова, что позволяет предположить существование плана перехода Зыкова на нелегальное положение, то есть возвращение домой. Кроме того, в 1945–1946 годах, после ареста Власова, имя Зыкова еще раз всплыло во всей этой «власовской» истории.

И еще одно существенное обстоятельство, косвенно подтверждающее возможное сотрудничество Власова с советскими спецслужбами. Обычно родственники «изменников Родины», особенно людей, занимавших социальное положение уровня генерала Власова, подвергались жесточайшим репрессиям. Как правило их уничтожали в «Архипелаге ГУЛАГ».

В данной ситуации все было с точностью до наоборот. Последние десятилетия ни отечественные, ни западные журналисты не могли раздобыть информацию, проливающую свет на судьбу семьи генерала. Лишь недавно выяснилось, что первая жена Власова, Анна Михайловна, арестованная в 1942 году, отсидев пять лет в Нижегородской тюрьме, еще лет пять назад жила и здравствовала в городе Балахна.

Вторая жена, Агнесса Павловна, брак с которой Власов заключил в 1941 году, жила и работала доктором в Брестском областном кожно-венерологическом диспансере. Умерла она буквально несколько лет назад, а сын, немало добившийся в этой жизни, живет и работает в Самаре.

Второй сын, внебрачный, живет и работает в Санкт-Петербурге. При этом отрицает всякое родство с генералом. У него растет сын, весьма похожий на деда… Там же живут его внебрачная дочь, внуки и правнуки. Один из внуков, перспективный офицер российского флота, даже не представляет, кем был его дед…

Спустя всего несколько месяцев после «исчезновения» Зыкова, 14 ноября 1944 года, Власов провозглашает в Праге манифест «Комитета освобождения народов России» (КОНР). Его основные положения: свержение сталинского режима и возвращение народам прав, завоеванных ими в революции 1917 года, заключение почетного мира с Германией, создание в России новой свободной государственности, «утверждение национально-трудового строя», «всемерное развитие международного сотрудничества», «ликвидация принудительного труда», «ликвидация колхозов», «предоставление интеллигенции права свободно творить».

И в чем тут измена Родине?

От советских граждан в Германии в КОНР поступают сотни тысяч заявлений о вступлении в его вооруженные силы…

28 января 1945 года генерал Власов принимает командование вооруженными силами КОНР, которые немцы разрешили на уровне трех дивизий, одной запасной бригады, двух эскадрилий авиации и офицерской школы, — всего около пятидесяти тысяч человек. На тот момент эти воинские формирования еще не были достаточно вооружены. Война заканчивалась. Немцам было уже не до генерала Власова — они спасали свою шкуру. 9 февраля и 6 мая 1945 года произошли единственные, вынужденные немцами, случаи участия власовцев в боях на Восточном фронте.

В первом же бою на сторону Власова переходит несколько сот красноармейцев.

Второе боестолкновение в корне меняет некоторые представления о финале войны.

Как известно, 6 мая 1945 года в Праге вспыхнуло антигитлеровское восстание. По просьбе восставших чехов в Прагу входит… первая дивизия армии генерала Власова. Она вступает в бой с вооруженными до зубов частями СС и вермахта, захватывает аэропорт, куда прибывают свежие немецкие части, и освобождает город. Чехи ликуют. А весьма именитые командиры, уже Красной Армии, вне себя от ярости. Еще бы, опять этот выскочка Власов.

А далее начались странные и страшные события. К Власову приходят те, кто еще вчера молил о помощи, и просят генерала покинуть Прагу, поскольку русские друзья недовольны. И Власов отдает команду об отходе. Впрочем, ходоков это не спасло, они были расстреляны смершевцами несколько дней спустя — обвинение содержало формулировку: «за предательство и коллаборационизм». Между прочим, помощи у Власова просила не группа самозванцев, а люди, выполнявшие решение высшего органа Чехословацкой Республики.

Но это уже генерала не спасло, генерал-полковник Виктор Абакумов — начальник «СМЕРШ» — отдал команду: Власова задержать. Смершевцы взяли под козырек. 12 мая 1945 года войска генерала Власова в тисках между американскими и советскими войсками в юго-западной Чехии. Власовцев, попавших в руки Красной Армии, расстреливают на месте…

По официальной версии, сам генерал захвачен и арестован специальной разведывательной группой, которая остановила автоколонну первой дивизии РОА и спецназом «СМЕРШ». Впрочем, существуют как минимум четыре версии того, как Власов оказался в тылу у советских войск.

Вторая версия, составленная на основании свидетельств: действительно, генерал Власов находился в той самой колонне РОА Только вот не прятался он в ковре на полу «виллиса», как это утверждал автор одних из воспоминаний — капитан «СМЕРШ» Яку-шов, принимавший участие в этой операции. Генерал спокойно сидел в автомобиле. И автомобиль был вовсе не «виллис». Более того, этот самый автомобиль был таких размеров, что двухметрового роста генерал попросту не вместился бы в нем замотанным в ковер… И никакого молниеносного нападения контрразведчиков на колонну не было. Они (контрразведчики), одетые в парадную форму, с орденами, спокойно ожидали на обочине, когда машина Власова поравняется с ними. Когда она притормозила, старший группы отдал честь генералу и пригласил его выйти из машины. Разве так встречают предателей?

А далее началось самое интересное. Существует свидетельство военного прокурора, прикомандированного к танковой дивизии, в которую доставили Андрея Власова. Этот человек был первым, кто встретил генерала после его прибытия в расположение советских войск. Он утверждает, что Власов был одет в генеральскую форму РККА (старого образца), со знаками различия и орденами. Ошеломленный юрист не нашел ничего лучшего, как попросить генерала предъявить документы. Что тот и сделал, продемонстрировав прокурору расчетную книжку начальствующего состава РККА, удостоверение личности генерала Красной Армии № 431 от 13 февраля 1941 года и партийный билет члена ВКП(б) № 2123998 — все на имя Власова Андрея Андреевича.

Более того, прокурор утверждал, что за день до прибытия Власова в дивизию понаехало немыслимое количество армейского начальства, которое и не думало проявлять к генералу какой-либо неприязни или враждебности. Более того, был организован совместный обед.

В тот же день генерала на транспортном самолете переправили в Москву. Интересно — так встречают предателей?

Далее известно совсем мало. Власов находится в Лефортове. «Заключенный № 32» — так именовался генерал в тюрьме. Эта тюрьма принадлежала в то время «СМЕРШ», и никто, даже Берия и Сталин, не вправе были туда входить. И не входили — Виктор Семенович Абакумов свое дело знал хорошо. За что потом и поплатился.

Следствие продолжалось более года. Сталин, а может, вовсе и не Сталин, думал, что делать с опальным генералом. Возводить в ранг национального героя? Нельзя — не сидел тихо боевой генерал, говорил много лишнего. Отставные сотрудники «СМЕРШ» утверждали, что с Андреем Власовым долго торговались: покайся, мол, перед народом и вождем. Признай ошибки. И простят. Может быть…

Говорят, что именно тогда Власов вновь встретился со своим старым знакомым Милентием Зыковым…

Но генерал был последовательным в своих поступках, как тогда, когда не оставил умирать бойцов 2-й ударной армии, как тогда, когда не бросил свою РОА в Чехии. Генерал-лейтенант Красной Армии, кавалер орденов Ленина и Боевого Красного Знамени сделал свой последний выбор…

31 июля 1945 года руководители РОА предстали перед Военной коллегией Верховного суда. Заседание было закрытым.

На суде Власов и его товарищи признали свою вину. Бывший главнокомандующий «Русской освободительной армии» в последнем слове сказал:

«Первое грехопадение — сдана в плен. Но я не только полностью раскаялся, правда, поздно, но на суде и следствии старался как можно яснее выявить всю шайку.

Ожидаю жесточайшую кару».

2 августа 1946 года официальное сообщение ТАСС, опубликованное во всех центральных газетах: 1 августа 1946 года генерал-лейтенант Красной Армии А. А. Власов и его одиннадцать соратников были повешены. Советская власть до конца была жестокой. Ведь нет смерти позорней для офицера, чем виселица. Вот их фамилии: генерал-майор РККА В. Ф. Малышкин, Г. Н. Жиленков, генерал-майор РККА Ф. И. Трухин, генерал-майор РККА Д. Е. Закутный, генерал-майор РККА И. А. Благовещенский, полковник РККА М. А. Меандров, полковник ВВС СССР М. А. Мальцев, полковник РККА С. К. Буняченкб, полковник РККА Г. А. Зверев, генерал-майор РККА В. Д. Корбуков и подполковник РККА Н. С. Штатов. Где захоронены тела офицеров — неизвестно.

«СМЕРШ» умел хранить свои тайны.

Постскриптум

Был ли Андрей Андреевич Власов советским разведчиком? Прямых доказательств этого нет. Тем более нет документов, свидетельствующих об этом.

Но есть факты, с которыми спорить очень трудно.

Главный среди них следующий. Уже нет большой тайны в том, что в 1942 году Иосиф Сталин, несмотря на все успехи Красной Армии под Москвой, хотел заключить сепаратный мир с Германией и остановить войну. Отдав при этом Украину, Молдавию, Крым…

Есть даже свидетельства, что Лаврентий Берия «вентилировал ситуацию» по этому вопросу.

И Власов был прекрасной кандидатурой, чтобы провести эти переговоры.

Почему?

Для этого нужно посмотреть предвоенную карьеру Андрея Власова. И мы придем к удивительным выводам.

Еще в 1937 году полковник Власов был назначен начальником второго отдела штаба Ленинградского военного округа. В «переводе с русского языка на понятный» это означало, что бравый полковник Власов отвечал за всю чекистскую работу округа. А затем грянули репрессии. И полковник Власов, получивший первый псевдоним «Волков», был благополучно отправлен советником к уже упоминаемому Чан Кайши… А дальше, если почитать между строчками мемуаров участников тех событий, то приходишь к выводу, что в Китае работал не кто иной, как полковник Волков, советский разведчик. Именно он, и не кто иной, водил дружбу именно с немецкими дипломатами, угощал их в ресторанах, поил водкой до обморочного состояния и долго-долго разговаривал. О чем — неизвестно, но разве может себя так вести обычный русский полковник, знающий, что происходит у него в стране, что людей арестовывали только за то, что на улице объясняли иностранцам, как пройти на Манежную площадь. Куда там Рихарду Зорге с его потугами агентурной работы в Японии. Все женшины-агенты Зорге не могли поставлять информацию, сравнимую с данными жены Чан Кайши, с которой русский полковник был в очень близких отношениях… О серьезности работы полковника Власова свидетельствует его личный переводчик в Китае, который утверждает, что «Волков» приказал ему при малейшей опасности пристрелить его.

И еще.

Документ с грифом «Совершенно секретно. Экз. № 1», датированный 1943 годом, в котором Виктор Абакумов докладывает Иосифу Сталину о работе по уничтожению генерала-предателя А. А. Власова. Так вот, за Власовым охотилось более сорока разведывательных и диверсионных групп общей численностью 1600 человек. Сложно поверить, что такая могущественная организация, как СМЕРШ, не могла «достать» одного генерала, даже если его хорошо охраняли. Трудно поверить. Вывод более чем прост. Сталин, прекрасно зная силу германских спецслужб, всячески убеждал немцев в предательстве генерала.

Но не так просты оказались немцы. Гитлер Власова так и не принял. Но вот антигитлеровской оппозиции Андрей Власов пришелся в «масть». Сейчас неизвестно, что помешало Сталину довести дело до конца — то ли ситуация на фронте, то ли слишком запоздавшее и к тому же неудачное покушение на фюрера. И Сталину пришлось выбирать между уничтожением Власова или его похищением. Судя по всему, остановились на последнем. «Но» — это самое русское «но» — все дело в том, что на момент «перехода» генерала к немцам в СССР действовало аж три спецслужбы: НКВД, «СМЕРШ» и ГРУ Генштаба РККА. И эти организации между собой жестко конкурировали. И Власов, судя по всему, работал на ГРУ, а «СМЕРШ» стремился вывести его из игры. Иначе как можно объяснить то, что генерала во Вторую ударную привезли Лаврентий Берия и Климент Ворошилов?

Удивительные факты.

Далее, суд над Власовым вершил «СМЕРШ» и никого к этому делу не подпускал. Даже суд проходил закрытый, хотя, по логике вещей, суд над предателем должен быть гласным и открытым. И нужно видеть фотографии Власова в суде — чего-то ожидающие глаза, как будто спрашивающие: «Ну, долго еще? Кончайте этот странный цирк».

Но не знал Власов о сваре спецслужб. И его казнили, свидетели, присутствующие при этом, утверждают, что генерал вел себя достойно.

Скандал начался на следующий день после казни, когда Иосиф Сталин увидел свежие газеты. Оказывается, «СМЕРШ» должен был испросить письменного разрешения на казнь у Военной прокуратуры и ГРУ. Он и спросил, ему и ответили: «Казнь отложить до особого распоряжения». Этот официальный ответ и по сей день лежит в архивах.

Но Абакумов ответа «не увидел». За что и поплатился. В 1951 году по личному указанию Сталина всесильный Виктор Абакумов был арестован.

Говорят, что Сталин посетил его в тюрьме и напомнил ему о генерале Власове.

Однако это всего лишь слухи.

Кстати, в обвинительном заключении Андрею Власову нет статьи, инкриминирующей «измену Родине». Только терроризм и контрреволюционная деятельность.

По некоторым данным, оперативным псевдонимом Андрея Власова в ГРУ была кличка «Ворон».

Известно, что ГРУ Генштаба РККА, присваивая «псевдо», всегда отличалось удивительной иносказательностью. И кто знает, может, оперативник, который вел Власова и расстрелянный в конце 40-х годов, знал, что «Ворон», как и птица ворон, проживет еще сто двадцать лет[22].

Глава четвертая ОЛЬГА ЧЕХОВА

Апрель 1945 года. В Берлине еще шли бои, когда самолетом, под усиленной охраной «СМЕРШ», из столицы Третьего рейха в Москву вывезли «особо важную персону» — актрису Ольгу Чехову.

В Москве ее допрашивал сам всесильный шеф «СМЕРШ» Виктор Абакумов.

Имя этой актрисы неизвестно даже многим киноманам. Во «Всемирной истории киноискусства» оно упоминается всего один раз, среди прочих, а ведь в 1930-х годах она была одной из самых популярных актрис европейского кино, в 1940-х годах — кинодивой № 1 гитлеровской кинематографии. Снималась она и после войны… Звали ее Ольга Чехова, урожденная Книппер…

Фамилии «Чехов» и «Книппер» объединились впервые сто лет назад, когда Антон Павлович Чехов женился на актрисе МХАТ Ольге Леонардовне Книппер. А за три года до этого, в 1897 году, в семье Константина Леонардовича Книппера, родного брата актрисы, родилась девочка, которую в честь тети также назвали Ольгой. В семье было еще двое детей — сестра Ада и брат Лева.

Стройная, длинноногая, с поразительно красивым лицом, Ольга росла умной, самолюбивой девочкой. Она мечтала стать артисткой, и, когда ей исполнилось семнадцать лет, отец — важный петроградский чиновник — отправил дочь в Москву к любимой «тете Оле» — Ольге Книппер-Чеховой. Шло лето 1914 года. Юная петроградка оказалась в удивительной компании молодых людей, в основном ветеранов МХАТа. Они сходили по ней с ума — уж очень красива и обольстительна была племянница знаменитой актрисы, вдовы знаменитого писателя. Но особое внимание уделяли ей два брата Чеховы, племянники Антона Павловича: Владимир Иванович и Михаил Александрович. (Чтобы не запутаться, напомним, что в семье таганрогского купца Павла Чехова было шестеро детей: Александр, Антон, Иван, Николай, Михаил и дочь Мария.) С Михаилом Ольга была знакома давно, когда тот играл на сцене петербургского Малого театра царя Федора Иоанновича. «…Я была для него просто маленькой девочкой, — писала в своих мемуарах Ольга Константиновна. — Я же сходила по нему с ума и рисовала себе в еженощных грезах, какое это было бы счастье всегда-всегда быть с ним вместе». Но первым предложил ей руку и сердце Владимир и получил отказ. Через три года, продолжая мучиться от неразделенной любви, Владимир застрелился. Когда же на объяснение решился Михаил, Ольга дала согласие…

Венчались молодые в сентябре 1914 года в деревне под Москвой, тайно. Ольга понимала, что для ее высокопоставленного отца Михаил — всего лишь «ак-теришка на выходах» и благословения они не получат. Их женитьба действительно наделала много шума.

В письме к тете Марии Павловне Михаил написал: «Мы с Олей были готовы к разного рода неприятностям, но того, что произошло, мы все-таки не ожидали. В вечер свадьбы, узнав о происшедшем, приехала Ольга Леонардовна и с истерикой и обмороками на лестнице, перед дверью моей квартиры, требовала, чтобы Ольга сейчас же вернулась к ней!». Надо понять положение тети: родители доверили ей дочь, а она не усмотрела… Примерно через год Олины родители признали мужа дочери. К тому времени Михаила Чехова называли уже «первой знаменитостью России», «гениальным актером». Когда МХАТ гастролировал в Петрограде, о силе его таланта говорили с восторгом, а сам он писал Марии Павловне так: «Твой гениальный племянник желает сказать, что принят он у Олиных родных чудесно…»

А еще через год, в 1916 году, у Чеховых родилась дочь, названная при крещении Ольгой, но все звали ее Адой. К тому времени Ольга поступила в училище живописи, ваяния и зодчества и на правах вольнослушательницы посещала школу-студию МХАТ. Никто из друзей к этим ее увлечениям всерьез не относился, ее считали неталантливой, но «чертовски пленительной». А друзей у нее было много — она училась с сыновьями Станиславского и Качалова, в их доме бывали Горький, Вахтангов, Добужинский, Бунин, Шаляпин. Она постоянно встречалась со Станиславским и Немировичем-Данченко. Она видела, как окружающие высоко ценят талант ее любимой тети и ее гениального мужа. А вот отношения в семье становились все напряженнее. Михаил очень любил красавицу жену, что не мешало ему запойно пить и приводить домой после спектаклей юных поклонниц, чему, кстати, потворствовала свекровь, ненавидевшая невестку.

И они расстались. Уходя, Ольга бросила ему с упреком: «Какой ты некрасивый. Ну, прощай. Скоро забудешь». Михаил не без сарказма заметил позднее:

«Ушла, а звонкую фамилию Чеховых оставила. Хотела разделить со мной мою славу!».

Развод для Михаила стал таким психологическим ударом, что родные опасались за его душевное здоровье. А Ольга Чехова вскоре вышла замуж за Фридриха Яроши — австро-венгерского офицера, красивого, обаятельного авантюриста — и в январе 1921 года вместе с дочерью уехала в Германию.

По приезде в Берлин Ольга тут же развелась с Фридрихом и, чтобы сводить концы с концами, стала играть в маленьких городских театриках. Все-таки какое-то актерское дарование у нее было, но ее знаменитая тетя отмечала в ней прежде всего удивительную женскую силу. Эта сила и помогла Ольге за восемь неполных лет сделать воистину головокружительную карьеру. И еще красота ее бесстрастного, непроницаемого лица таила в себе загадку — она и играла роли аристократок и авантюристок.

Уже к 1923 году Ольга стала сниматься в шести — семи фильмах ежегодно, продолжала играть на сцене, была настойчива и целеустремленна. «Я работаю с энергией ста лошадей, — писала она в Москву Ольге Леонардовне, — ведь, кроме занятий с Мишей, никакой школы у меня нет». Предложения сыпались одно за другим, имя Ольги Чеховой стало известным, а после выхода фильма «Мулен-Руж» она стала знаменитой. Теперь в центре Берлина у нее роскошная квартира, она добилась приезда в Германию матери и сестры Ады с дочкой.

В 1930 году у нее появилась было соперница — Марлен Дитрих, правда, быстро исчезнувшая за океаном. Позвали в Америку и Ольгу. Она съездила в Голливуд, где быстро сообразила, что карьеру ей там не сделать, и вернулась в Германию. С приходом к власти Гитлера этот ее поступок оценили, и русская Ольга Чехова становится «звездой» первой величины нацистского кино, а немка Марлен Дитрих, не пожелавшая вернуться, объявлена «предательницей». Министр пропаганды И. Геббельс Ольгу не любил, но это ее не волновало. Она дружила с бывшей танцовщицей Лени Рифеншталь, главным «кинолетописцем» Третьего рейха, с женой Германа Геринга, актрисой Эмми Зоннеман, а главное, ее любил Гитлер, ставил выше австрийки Марики Рокк и шведки Зары Леандер. В 1937 году, возвращаясь из Парижа после гастролей МХАТ, О. Л. Книппер-Чехова заехала в Берлин к племяннице. Та устроила в ее честь прием, после которого Ольга Леонардовна покинула Германию на другое же утро. В Москве она при закрытых дверях поведала своей близкой подруге страшную тайну: в доме «авантюристки Ольги» она была представлена всей верхушке Третьего рейха, пожимала руку Герингу, звонил сам Гитлер, сожалел, что не может приехать.

А за девять лет до этого приема, в июне 1928 года, у нее случилась еще одна встреча: в Берлин приехал с женой Михаил Чехов. Они встретились дружелюбно, Ольга сняла своему бывшему мужу квартиру, познакомила с ведущим немецким режиссером Максом Рейнхардом, решила снять фильм как режиссер, где главная роль предназначалась Михаилу. Но он не прижился в Германии, уехал в Прибалтику, затем в Париж, а с началом войны перебрался в Америку, где умер в 1955 году.

В 1936 году Ольга Чехова в третий раз выходит замуж — за бельгийского миллионера Марселя Робинса, человека порядочного, но очень изнеженного и избалованного. А Ольга всю жизнь не любила безвольных людей. Они расстаются. Ольга возвращается в Германию, где с новой энергией принимается за работу, снявшись за четыре года войны в сорока фильмах. А всего за свою тридцатилетнюю кинокарьеру Ольга Чехова снялась в 145 фильмах (!).

В конце мая 1945 года О. Л. Книппер-Чехова получила из Берлина посылку. Доставивший ее офицер сказал, что она от Ольги Михайловны Чеховой. Когда вскрыли ящик, то обнаружили в нем конверт с надписью: «О. К. Чеховой». Письмо было от дочери Ольги (Ады) матери. Она беспокоилась, что мама так поспешно улетела на гастроли в Москву, что не успела захватить с собой концертное платье и перчатки, а сейчас передает их с оказией. Но никаких гастролей Ольги Чеховой в Москве не было. Ольга Леонардовна бросилась к Василию Ивановичу Качалову — тот был знаком с комендантом Берлина Н. Э. Берзариным (последний погиб спустя несколько месяцев в автокатастрофе). Когда Качалов позвонил генералу, то всегда любезный Николай Эрастович ледяным тоном посоветовал артисту никому никогда никаких вопросов об Ольге Чеховой не задавать. А между тем Ольга Чехова действительно была в Москве…

В Берлине еще шли бои, когда 30 апреля 1945 года Ольгу Чехову самолетом доставили в Москву. Допрашивал ее начальник контрразведки «СМЕРШ» Виктор Семенович Абакумов, папка допросов сохранилась, находится она в чеховском музее в Мелихове. При чтении их создается впечатление, что «государственную актрису Третьего рейха» привезли на Лубянку только для того, чтобы услышать рассказы о светской жизни нацистских бонз. Рукописные листы хранят подробные отчеты о приемах, устроенных Герингом, Риббентропом, о встречах Чеховой с Геббельсом, Муссолини, Гитлером. Лишь одна подробность привлекает внимание: Ольга Чехова пишет, что якобы именно ей удалось убедить своих высокопоставленных поклонников и покровителей не трогать чеховский дом-музей в Ялте.

Продержав в Москве два месяца, не дав связаться ни с кем из родных, Ольгу Чехову привозят обратно в Берлин, где «Чехова Ольга Константиновна с семьей и принадлежащим ей имуществом переселена в восточную часть Берлина», — это Абакумову докладывает начальник «СМЕРШ» в Германии генерал Вадис. А сама Чехова пишет Абакумову благодарственное письмо, в котором спрашивает «дорогого Виктора Семеновича», когда «они вновь встретятся». Сохранился документ, на котором 22 ноября 1945 года Берия начертал:

«Товарищ Абакумов, что предлагается делать в отношении Чеховой?»

И советская контрразведка ответила тем, что взяла на себя заботу о продовольствии для семьи Чеховой, о бензине для ее автомобиля, о строительных материалах для ремонта нового дома, об охране членов семьи и вооруженном сопровождении в поездках. А ездить Чеховой разрешали всюду — в Австрию, в американскую зону, на гастроли, на съемки. Работала она по-прежнему много — играла на сцене, снималась, достигнув вскоре своей прежней «нормы» — семь фильмов в год.

«Красива, лет на 35, не больше, — писала Ада Книппер тете О. Л. Книппер-Чеховой, — только очень у нее тяжелый характер, мучает окружающих изрядно».

Но годы брали свое: в 1954 году Ольга Чехова уходит из кино, а через восемь лет — со сцены, сыграв последний раз главную роль в пьесе Уайльда «Веер леди Уиндмер».

В 1964 году она вдруг засобиралась в Москву вместе с дочерью Ольгой (Адой) и внучкой Верой, немецкой актрисой, хотя не было уже в живых «дорогой тети Оли». Она написала друзьям-мхатовцам, что собирается приехать «совсем по-домашнему, со мной будут только секретарь, доктор и массажист. Хочу посетить могилы дяди Антона и тети Оли». Подруга юности-Алла Тарасова испугалась одного упоминания имени Ольги Чеховой, короче, в Берлин было послано письмо:

«…Еще не время приезжать».

И Ольга перестала писать в Москву, больше того, она стала резко выключать радио, а позднее и телевизор, когда шли сообщения из России…

Однако она не могла сидеть без дела и в 1965 году открыла фирму «Ольга Чехова-косметик». И опять успех — сотни клиенток, верящих, что эта семидесятилетняя женщина, сохранившая красоту, знает секрет вечной молодости. А через год в автомобильной катастрофе погибает дочь Ольга (Ада), и Ольга Константиновна берет на себя заботу о внуке Мише, названном в честь своего гениального деда.

В 1970 году Ольга Чехова начала писать воспоминания. Много в них неясностей, неточностей — она всю жизнь умела смотреть собеседнику прямо в глаза и скрывать правду. Она, например, категорически отрицает свою связь с русской разведкой:

«Я не воспринимаю всерьез эти сомнительные сообщения, потому что за годы жизни в свете рампы научилась не обращать внимания на сплетни и пересуды», но тут же туманно намекает на «шпионскую историю», что дало повод английскому журналу «Пипл» утверждать, что Ольга Чехова должна была обеспечить «агентам НКВД доступ к Гитлеру с целью убийства, группа уже находилась в Германии, но Сталин отказался от этого проекта».

Нет ни одного документального подтверждения, что Ольга Чехова являлась агентом русской разведки, но особое внимание к ней руководства «СМЕРШ», забота о ней Берии и Абакумова были, очевидно, не случайны.

Эта красивая, неутомимая женщина с холодной улыбкой на непроницаемом лице, сохранившая до конца дней русскую широту души и неизъяснимую жестокость, умерла в возрасте 83 лет, унеся с собой в могилу много нераскрытых тайн.

Глава пятая ШВЕДСКИЙ ДИПЛОМАТ

…До окончания Второй мировой войны оставалось несколько месяцев. Немецкие войска покинули разоренный Будапешт, в венгерскую столицу вступали передовые части Красной Армии. Вошедшие вслед за ними контрразведчики принялись за свое дело.

В начале 1945 года сотрудники «СМЕРШ» захватили в Венгрии шведского дипломата Рауля Вал-ленберга, спасшего тысячи венгерских евреев от уничтожения гитлеровцами. Валленберг оказался в Лефортовской тюрьме, о его дальнейшей судьбе до сих пор гадают.

Шведский дипломат Рауль Валленберг прибыл в Венгрию летом 1944 года и с тех пор неустанно отдавал себя делу спасения будапештских евреев от нацистского «окончательного решения еврейского вопроса». Январским утром 1945 года он направлялся в штаб Советской Армии в Дебрецене, в двухстах километрах на восток от столицы, чтобы встретиться с маршалом Родионом Малиновским и договориться об обеспечении безопасности своих подопечных. Садясь в машину, он, показав на двух русских солдат на мотоциклах и офицера в коляске одного из них, сказал провожавшему его другу, что не знает, для чего ему дали этот эскорт — «чтобы охранять меня или чтобы я не сбежал».

Это полушутливое замечание оказалось мрачным пророчеством: ни Валленберга, ни его шофера Виль-моша Лангфельдера никогда больше на Западе не видели. С того дня их судьба покрыта тайной, здесь смешались слухи, предположения, полуправда и откровенная ложь, приходившая из-за «железного занавеса».

Что же это был за человек — шведский дипломат Рауль Валленберг, — загадку исчезновения которого за последние сорок лет неоднократно пытались разгадать и чья печальная судьба вызывает сочувствие во многих странах?

Он родился 4 августа 1912 года в одной из богатейших семей тихой Швеции, которую часто называют «шведскими Рокфеллерами»: в ней есть банкиры, промышленники, дипломаты, священники.

В Мичиганском университете в Америке Рауль изучал архитектуру, однако ему было уготовано место в принадлежавшем семье банке, и в 1936 году его послали учиться в Хайфу — в тогдашнюю Палестину. Прадед Рауля был евреем, принявшим христианство, и молодой человек как-то похвастался, что его, Валленберга и «полуеврея», никому никогда не победить. В Хайфе, где он жил в пансионе для правоверных иудеев, он остро почувствовал, какой опасностью грозит европейским евреям нацизм: в город прибывало множество беженцев, и вскоре еврейское население достигло пятидесяти тысяч.

Вернувшись в Швецию в 1939 году, как раз к началу Второй мировой войны, Рауль занялся экспортом и импортом продовольствия, став партнером бежавшего из Венгрии еврея Коломана Лауэра, которому был нужен надежный, знающий языки «иноверец», чтобы ездить в страны, захваченные фашистами. То, что он увидел в этих поездках, ужаснуло Валленберга, и через какое-то время его перестала удовлетворять его работа, у него возникло сильное желание делать что-то действительно полезное.

В 1942 году, посмотрев английский кинофильм о вроде бы рассеянном профессоре, которому тем не менее удается провести нацистов и спасти евреев, Рауль сказал старшей сестре, что это «как раз то», что хотел бы сделать он.

В оккупированной нацистами Европе евреи были обречены на скорбный путь в концентрационные лагеря и газовые камеры. Но даже среди противников Германии мало кто поднимал голос против этих зверств и протягивал руку помощи тем, кто пытался бежать из этого ада.

Лишь в январе 1944 года — и то только благодаря настойчивости министра финансов Генри Моргентау-младшего — американское правительство наконец что-то предприняло, образовав Совет по делам военных беженцев. Совет направил Ивера Ольсена, представителя министерства финансов, имевшего связи в Управлении стратегической разведки (позднее это ведомство превратилось в Центральное разведывательное управление), в нейтральную Швецию для осуществления плана спасения последней крупной еврейской общины в Европе — более семисот тысяч евреев, живших в хортистской Венгрии, которая стала союзницей Германии.

До того времени венгерское правительство не уступало налиму Берлина, требовавшего массовой депортации евреев; многие из них были христианами и играли важную роль в экономической жизни страны.

В марте 1944 года, чувствуя, что союзница колеблется, Германия послала в Венгрию дополнительные воинские подразделения, стремясь поддержать в стране послушный ей режим. Среди направленных в Будапешт нацистов был и Адольф Эйхман, архитектор так называемого «окончательного решения еврейского вопроса», человек, который, по словам одного из соратников, был «совершенно одержим идеей уничтожения всех евреев, что попадутся ему в руки». Отныне венгерским евреям предписывалось носить желтую шестиконечную звезду Давида, а вскоре их стали забирать для отправки в лагеря смерти.

Находящийся в Стокгольме Ивер Ольсен привлек к американскому плану противостояния Эйхма-ну 31-летнего Рауля Валленберга. С деньгами из секретных американских источников и с паспортом шведского дипломата 9 июля Валленберг прибыл в Будапешт. Он знал, что его миссия сопряжена с опасностью и что ему придется действовать быстро. Эйхман намеревался отправить всех будапештских евреев в лагеря смерти; Валленберг должен был постараться спасти как можно больше из них.

Пытаясь договориться с Эйхманом, Валленберг в декабре пригласил нациста на обед к себе на квартиру. В ходе беседы, проходившей под аккомпанемент советской артиллерии, заревом освещавшей горизонт на востоке, швед сказал своему гостю, что нацизм обречен. Эйхман был непоколебим.

«Не думайте, что мы стали друзьями, — сказал он на прощанье. — Ничего подобного. Я намерен сделать все, чтобы помешать вам спасти ваших евреев. Дипломатический паспорт не от всего может защитить. Даже дипломат из нейтральной страны может попасть в аварию».

Вскоре после этого в автомобиль Валленберга «случайно» врезался немецкий грузовик; к счастью, шведского дипломата при этом не было в машине.

На следующий после Рождества день советские войска окружили Будапешт. Эйхману удалось бежать из венгерской столицы, а Валленберг остался среди горящих домов с доверившимися ему людьми.

13 января 1945 года советский патруль обнаружил Валленберга в здании, находившемся под защитой Международного Красного Креста. Молодой дипломат попросил, чтобы его отвезли в штаб, где, как он надеялся, он сможет рассказать о своем плане защиты оставшихся венгерских евреев и об их послевоенной реабилитации. Через четыре дня он ехал в Дебрецен.

Не успела машина выехать из столицы, как Валленберга и его водителя Лангфельдера передали в руки «СМЕРШ». Вместо встречи с маршалом Малиновским их посадили на поезд и повезли в Москву. Советский Наркомат иностранных дел известил посла Швеции, что «приняты меры для защиты господина Рауля Валленберга». «Взятие под охрану» на самом деле означало заключение — сначала в здании НКВД на Лубянке, затем в Лефортовской тюрьме (последняя, напомним, принадлежала «СМЕРШ»). Лангфельдера с марта 1945 года никто больше не видел (скорее всего его расстреляли, дабы не оставалось свидетелей).

От бывших сокамерников Валленберга, позднее так или иначе оказавшихся на Западе, известно, что шведский дипломат содержался в московской тюрьме до весны 1947 года, после чего, вероятно, его отправили в Сибирь.

Тем временем советский посол в Стокгольме заверил мать Рауля Валленберга, что с ее сыном все в порядке и он скоро вернется домой; позднее посол сказал жене шведского министра иностранных дел, что, наверное, лучше не поднимать «шума» вокруг этого дела.

8 марта 1945 года друзья Валленберга в Будапеште услышали поразившее их сообщение контролировавшегося советскими властями венгерского радио: 17 января по дороге в Дебрецен шведского дипломата убили, скорее всего немцы или их венгерские приспешники. На Западе этому мало кто поверил.

Шведский посол Стэффан Содерблум сообщал своему начальству в Стокгольм:

«Безусловно, трагическое исчезновение Валленберга тяжестью лежит у меня на сердце».

Тем не менее он отверг помощь, предложенную послом США Авереллом Гарриманом, заявив, что нет причин не верить русским:

«Мы не нуждаемся во вмешательстве американцев».

Резкость, ничем себя не оправдывавшая. Лишь американцы могли тогда спасти валленберга, но им это запретили.

Рауль Валленберг стал первой жертвой холодной войны. Из-за того, что он вел дела с Эйхманом, его поначалу сочли гитлеровским агентом. Когда же русский узнали, что его миссии содействовал Совет по делам военных беженцев, а также что он связан с Ивером Ольсеном, они, судя по всему, решили, что Валленберг работает на Управление стратегической разведки. Стремясь сохранить нейтралитет Швеции по отношению к Соединенным Штатам и Советскому Союзу, Содерблум мало что сделал, чтобы продолжить поиски.

«Вполне понятно, — писал он на родину, — что Валленберг мог пропасть в хаосе последних месяцев в Венгрии».

Перед тем как покинуть Москву в июне 1946 года, Содерблум попросил аудиенции у Сталина. Хотя он был уверен, что Валленбёрг мертв и что у советских властей нет никаких сведений о его судьбе, он все же попросил Сталина дать официальное подтверждение.

«Это и в ваших же интересах, — сказал он советскому диктатору, — поскольку есть люди, которые, в отсутствие такой информации, могут сделать неверные выводы».

Сталин записал имя Валленберга и обещал, что все будет выяснено.

«Я лично за этим прослежу», — заверил он.

Спустя четырнадцать месяцев, в августе 1947 года, Министерство иностранных дел СССР проинформировало нового шведского посла в Москве, что «Валленберга в Советском Союзе нет и нам о нем ничего не известно»…

На Западе дело Валленберга оставалось открытым. В Будапеште те, кто восхищался этим человеком, решили воздвигнуть ему памятник. Альберт Эйнштейн был среди тех, кто выдвинул Рауля Валленберга на Нобелевскую премию мира. Но самое главное, на Западе появились его бывшие сокамерники, которые могли подтвердить, что он находился в заключении по крайней мере с января 1945 по апрель 1947 года. Среди них были два немца — Густав Рихтер и Хорст Кичман. Оба они сообщили, что их допрашивали о Валленберге в Лефортовской тюрьме 27 июля 1947 года и что после допроса перевели в одиночку.

По их рассказам, за два года заключения в Москве Валленберга выпускали из камеры лишь на ежедневную двадцатиминутную прогулку во дворике размером три на четыре с половиной метра, окруженном забором, чтобы узники не видели друг друга. Но, как все заключенные, он вскоре научился пользоваться «тюремным телеграфом»[23]:

Вернувшийся из заключения в Советском Союзе итальянец Клаудио де Мор вспоминал, как он изумился, услышав по «тюремному телеграфу», что в Лефортове держат дипломата из нейтральной страны.

Три освободившихся немецких дипломата рассказывали, как они помогали Валленбергу — тоже по «телеграфу» — писать по-французски письмо Сталину. Дошло ли оно до адресата, они не знали. Затем, весной 1947 года, Валленберг передал последнее сообщение: «Нас переводят отсюда».

Глава шестая ПОСЛЕДНИЕ ЗАЛПЫ, НОВЫЕ ЗАДАЧИ

В начале Великой Отечественной войны майор П. Мальков командовал истребительным батальоном, а на заключительном ее этапе уже полковником возглавлял отдел контрразведки «СМЕРШ» штаба 1-го Белорусского фронта. А осенью сорок пятого года П. Мальков, занявший к тому времени должность главы директората внутренних дел в связи Контрольного Совета советских войск в Германии, был утвержден членом Союзнической комиссии по приведению в исполнение приговора над главными немецкими военными преступниками, состоящей из представителей СССР, США, Англии и Франции. По одному от страны.

— Я, — рассказывал Павел Михайлович, — от полковника до генерала, наверное, дослужился быстрее всех в Красной Армии. Когда стало известно, что мои будущие коллеги по комиссии, американец Рикард, англичанин Пион-Велш и француз Морал пребывают в генеральских чинах, мое руководство рассудило, что негоже представителю Советского Союза быть чином ниже союзников. Тут же ушло соответствующее представление в Москву, и буквально через несколько часов я сменил полковничьи погоны на генеральские. В считанные часы была пошита и генеральская форма.

И в командировочном предписании № 2509 штаба военной администрации в Германии было уже указано:

«Генерал-майору Малькову П. М. с получением сего направиться для участия в работе комиссии по проведению в исполнение приговора над преступниками по Нюрнбергскому процессу. Основание: решение Контрольного Совета».

И хотя в тот момент приговор еще не был вынесен, никто не сомневался в том, каким он будет.

9 октября 1946 года Контрольный Совет отклонил просьбы приговоренных о помиловании, а в ночь с 15 на 16 октября приговор был приведен в исполнение. После этого тела казненных были перевезены в Мюнхен и кремированы.

— А потом мы, члены комиссии, — вспоминал Павел Михайлович, — сели в самолет и, поднявшись над городом, развеяли в воздухе прах военных преступников. В этом была своя причина — ведь по существу мюнхенский «пивной путч» 1923 года был началом пути, по которому Гитлер пришел к власти…

И здесь «СМЕРШ» оставил свой след…

Из акта осмотра места погребения трупов Адольфа Гитлера и Евы Браун.

1945 года, мая месяца 13 дня, г. Берлин

Мы, нижеподписавшиеся, начальник отдела контрразведки «СМЕРШ» 79-гс стрелкового корпуса и он же переводчик старший лейтенант Катышев, начальник топографической службы 79-го стрелкового корпуса гвардии младший лейтенант Калашников, рядовые отдельного стрелкового взвода при отделе контрразведки «СМЕРШ» 79-го стрелкового корпуса Олейник, Чураков, Новаш, Мялкин, с участием опознавателя Менгесхаузе-на Харри, сего числа осмотрели место погребения трупов рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера и его жены.

Опознаватель Менгесхаузен Харри заявил, что он с 10 по 30 апреля, проходя службу в группе войск СС под командованием Монке, участвовал в защите территории Имперской канцелярии и непосредственной охране Адольфа Гитлера.

В полдень 30 апреля 1945 года Менгесхаузен нес патрульную службу непосредственно в здании Новой имгерской канцелярии, проходя непосредственно по коридору мимо рабочей комнаты Гитлера до Голубой столовой.

Патрулируя по указанному коридору, Менгесхаузен остановился у крайнего окна Голубой столовой, что первое от выходной двери в сад, и начал наблюдать за движением в саду Имперской канцелярии.

В этот момент из запасного выхода «бункера фюрера» штурмбаннфюреры СС Гюнше и Линге вынесли тела Адольфа Гитлера и его жены Евы Браун, бывший личный секретарь (так в тексте). Это заинтересовало Менгесхаузена, и он начал внимательно наблюдать за происходящим.

Личный адъютант Гитлера Гюнше облил тела бензином и поджег. В течение получаса тела Гитлера и его жены были сожжены и занесены в воронку от снаряда, которая была примерно в одном метре от вышепоименованного запасного выхода, и закопаны. Всю процедуру выноса, сожжения и погребения трупов Адольфа Гитлера и его жены Менгесхаузен наблюдал сам лично на расстоянии 600 метров.

Из протокола допроса бывшего генерал-фельдмаршала Фердинанда Шернера.

от 10 мая 1945 года

Шернер Фердинанд, 1892 года рождения, уроженец гор. Мюнхен, немец, германский подданный, из семьи полицейского чиновника, с высшим образованием.

Вопрос. Воспроизведите ваши разговоры с Гитлером во время последней встречи с ним 22 апреля.

Ответ. Эта моя последняя встреча с фюрером состоялась в Имперской канцелярии в присутствии вновь назначенного начальника Генерального штаба Кребса и личного адъютанта Гитлера Бургдорфа.

Во время этой встречи Гитлер произвел на меня тяжелое впечатление своим внешним обликом совершенно больного и подавленного событиями человека. Лицо было бледное и распухшее, голос слабый. Беседу начал с того, что спросил меня, как я оцениваю создавшееся положение.

Тогда же Гитлер прямо сказал, что он намерен в надлежащий момент покончить с собою, чтобы не являться помехой в переговорах о сепаратном мире с одним из противников Германии.

Шифротелеграмма Г. К. Жукова и К. Ф. Телегина И. В. Сталину

от 3 мая 1945 года

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Верховному главнокомандующему

Маршалу Советского Союза

Товарищу И. СТАЛИНУ

2-го мая 1945 года в городе Берлин на территории имперской канцелярии рейхстага на Вильгельм-штрассе, где в последнее время была ставка Гитлера, обнаружены обгоревшие трупы, в которых опознаны имперский министр пропаганды Германии доктор Геббельс и его жена. 3-го мая с. г. на той же территории в штаб-квартире Геббельса (бомбоубежище на глубине до 80 метров) обнаружены и извлечены трупы шестерых детей Геббельса.

По всем признакам трупов детей можно судить, что они были отравлены сильнодействующими ядами.

Лично начальником Управления контрразведки «СМЕРШ» 1-го Белооусского фронта генерал-лейтенантом товарищем Вадис были предъявлены обнаруженные трупы задержанным: личному представителю гросс-адмирала Деница при ставке Гитлера — вицеадмиралу Фоссу, начальнику гаража рейхсканцелярии Шнайдеру, повару Ланге, начальнику технических учреждений имперской канцелярии Циену, в которых они опознали Геббельса, его жену и детей.

При осмотре трупов Геббельса и его жены были обнаружены золотые значки партии НСДАП, 2 пистолета «Браунинг № 1», портсигар с монограммой от Гитлера. По заявлению Фосса, золотой значок имела только единственная женщина в Германии — жена Геббельса, который ей был вручен Гитлером за три дня до его самоубийства, а также Фосс опознал личную подпись Гитлера на портсигаре.

На территории имперской канцелярии во дворе министерства пропаганды был обнаружен труп в форме генерала, в котором Фосс опознал генерал-лейтенанта Кребса, являвшегося начальником генерального штаба сухопутных сил Германии. Кроме того, на подкладке мундира у левого бокового кармана обнаружена нашивка с надписью «Кребс».

1 мая сего года Кребс приходил в 8-ю гвардейскую армию нашего фронта в качестве парламентера для переговоров о капитуляции. При осмотре трупа обнаружено пулевое отверстие с правой стороны подбородка с выходным отверстием в затыльной части головы, что свидетельствует о его самоубийстве.

Трупы Геббельса, его семьи, а также Кребса находятся в «СМЕРШ».

Командующий войсками 1-го Белорусского фронта Маршал Советского Союза Жуков.

Член Военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант Телегин.

3 мая 1945 года

г. Берлин

Свидетельствует начальник личной охраны Гитлера:

«Я, Ганс Раттенхубер, бывший обергруппенфюрер СС и генерал-лейтенант германской полиции, являясь свидетелем смерти Гитлера, считаю своим долгом рассказать о его последних днях и обстоятельствах смерти.

21 апреля 1945 года после того как первый русский снаряд разорвался у Бранденбургских ворот, фюрер переселился в новое бомбоубежище, в саду Имперской канцелярии. Оставаться в старом убежище, расположенном под «залом торжеств» Имперской канцелярии, было опасно, ибо эти здания привлекали к себе внимание вражеской авиации и артиллерии, так что фюрер в один прекрасный день не смог бы выбраться из-под нагромождения обломков.

К этому времени с Гитлером остались только самые преданные ему люди и небольшое число офицеров Генерального штаба, необходимых для руководства военными действиями: Геббельс, поселившийся в убежище со своей семьей, заместитель начальника Генерального штаба генерал Кребс, шеф-адьютант Гитлера генерал Бургдорф, заместитель Гитлера по партии Мартин Борман, личный представитель Риббентропа посланник Хевель, представитель военно-морских сил адмирал Фосс, представитель военно-воздушных сил полковник фон Белов и начальник гестапо Мюллер.

Кроме того, в убежище находились Ева Браун, возглавляемая мною личная охрана Гитлера, его прислуга и технический персонал.

Убежище Гитлера в те дни напоминало собой командный пункт на передовой позиции. И днем и ночью к Гитлеру наряду с министрами Герингом, Риббентропом, Гиммлером и другими приходили генералы и офицеры, непосредственно участвовавшие в боях за Берлин.

Что же представлял собой в эти критические для германского народа дни верховный глава германского государства и его вооруженных сил — Адольф Гитлер?

Физическое и моральное состояние Гитлера в те дни было потрясающим. Он представлял собой в буквальном смысле развалину. На лице застывшая маска страха и растерянности. Блуждающие глаза маньяка. Еле слышный голос, трясущаяся голова, заплетающаяся походка и дрожащие руки. Человек, окончательно потерявший самообладание.

Но пытался еще руководить и командовать. Однако его противоречивые, нервозные приказания окончательно дезориентировали и без того запутавшееся германское командование.

Гитлеру до последнего дня ежедневно делались впрыскивания для поддержания энергии, а также для предотвращения внезапного удара. Впрыскивания производились так часто, что профессор Морель вообще не отходил от него.

Если после покушения у него дрожала правая рука, то вскоре это перенеслось также и на левую руку, а в последние месяцы он уже заметно волочил левую ногу. Тогда он ссвсем перестал выходить на воздух. Все это привело к тому, что он сильно опух, поседел и постарел, а в последние дни Ставки он все больше дрожал и при каждом взрыве снарядов, выскакивая из комнаты, спрашивал: «Что случилось?» Обстановка в Берлине в конце апреля не оставляла никаких сомнений в том, что наступили наши последние дни.

25 апреля от Геринга поступила радиограмма о том, что, согласно речи Гитлера от 1 сентября 1939 года, в которой фюрер назначил его своим преемником, он принимает на себя руководство, так как Гитлер, находясь в окруженном Берлине, не в состоянии что-либо предпринять.

Когда Гитлер прочитал радиограмму Геринга, все его лицо перекосилось. Он был смертельно удручен и только лишь, овладев собою, буквально выкрикнул:

«Герман Геринг изменил мне и родине. Покинул в самый тяжелый момент меня и родину. Он трус. Вопреки моему приказанию, он сбежал в Берхтесгаден и установил связь с врагом, предъявив мне наглый ультиматум, что если я Оо 9 часов 30 минут не телеграфирую ему ответ, то он будет считать мое решение положительным».

Гитлер приказал Борману немедленно арестовать Геринга и держать его под стражей до тех пор, пока тот под предлогом болезни не согласится уйти в отставку. Гитлер лишил его всех званий и отстранил от всех постов.

Драматизм положения усугублялся еще и тем, что все эти сообщения Гитлер получал под аккомпанемент русских тяжелых снарядов, рвавшихся на территории Имперской канцелярии. В этот день на Гитлера было страшно смотреть. Он еле говорил и еле двигался.

Возвращаясь с военного совещания к себе в комнату, Гитлер мне сказал: «Я не могу больше, жизнь мне опротивела».

Но даже в этот трагический день Гитлер, будучи по натуре мистиком и суеверным человеком, разыграл очередной фарс, обвенчавшись с Евой Браун. Двенадцать лет Гитлер был связан с Евой Браун, однако долгое время в Германии не было известно имя его «подруги».

Ева Браун являлась дочерью преподавателя мюнхенской школы художественного ремесла и в момент знакомства с Гитлером она работала в фотоателье Гофмана, впоследствии ставшего личным фотографом Гитлера.

Вначале в качестве «подруги» Гитлера она была экономкой в его резиденции в Берхтесгадене, где являлась полной хозяйкой. Затем Ева Браун жила в предместье Мюнхена — Богенхаузене, на вилле, которую ей купил и роскошно обставил Гитлер. Когда Гитлер проживал в Мюнхене, где им содержалась для себя квартира в частном доме, он тайно от своего ближайшего окружения посещал Еву Браун.

Надо сказать, что Браун играла значительную роль в личной жизни Гитлера и оказывала на него большое влияние. Многие приближенные опасались ее, в том числе даже Мартин Борман, которого все боялись и ненавидели.

Наступило 29 апреля. Весь район Имперской канцелярии в этот день подвергался ожесточенным обстрелам и бомбардировкам со стороны русских. Всех охватила растерянность. Каждый думал лишь о спасении своей собственной шкуры.

В конце дня 29 апреля, в присутствии генерала Кребса, Геббельса и Бормана Гитлер спросил командующего ударной группой по обороне правительственного квартала генерала Монке, сколько времени он сможет продержаться. Монке ответил, что при имеющемся вооружении и наличии боеприпасов сможет продержаться 2~3 дня. Гитлер ничего не сказал и ушел в свою комнату.

29 апреля явилось поистине роковым днем!.. Часов около десяти вечера Гитлер вызвал меня к себе в комнату и поручил к десяти часам собрать у него в приемной руководящих сотрудников Ставки и его близких.

Помню, что Гитлер в этот момент производил впечатление человека, принявшего какое-то чрезвычайно важное решение. Он сидел у края письменного стола, глаза его были устремлены в одну точку, взор сосредоточен.

В десять часов вечера в приемной Гитлера собрались: генералы Бургдорф и Кребс, адмирал Фосс, личный пилот Гитлера генерал Баур, штандартенфюрер Бец, оберштурмбаннфюрер Хегель, личные слуги — штурм-баннфюреры Линге, Гюнше и я.

Спустя несколько минут Гитлер подозвал меня, Линге и Гюнше и еле слышным голосом сказал нам, чтобы трупы его и Евы Браун были сожжены. «Я не хочу, — сказал Гитлер, — чтобы враги выставили мое тело в паноптикум».

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ Наследники «СМЕРШ»

Март — апрель 1970 года.

В феврале 1946 года в городе Магдебурге (ГДР) на территории военного городка, занимаемого ныне Особым отделом КГБ по 3 армии ГСВГ[24], были захоронены трупы Гитлера, Евы Браун, Геббельса, его жены и детей. (Всего — десять трупов.) В настоящее время указанный военный городок, исходя из служебной целесообразности, отвечающей интересам наших войск, командованием армии передается немецким властям.

Учитывая возможность строительных или других земельных работ на этой территории, которые могут повлечь обнаружение захоронения, полагал бы целесообразным произвести изъятие останков и их уничтожение путем сожжения.

Указанное мероприятие будет проведено строго конспиративно силами оперативной группы особого отдела КГБ 3 армии ГСВГ и должным образом задокументировано.

Председатель Комитета госбезопасности

Андропов

«УТВЕРЖДАЮ»

Председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР

Андропов

26 марта 1970 года

План

проведения мероприятия «Архив». Цель мероприятия: изъять и физически уничтожить останки захороненных в Магдебурге 21 февраля 1946 в военном городке по улице Вестендштоассе возле дома № 36 (ныне улица Клаузенерштрассе) военных преступников.

К участию в проведении указанного мероприятия привлечь: начальника О[собого] О[тдела] КГБ в/ч пп 92626 полковника Коваленко Н. Г., оперативных сотрудников того же отдела майора Широкова В. А., майора Белова Т. В., капитана Сучкова В. Б., старшего лейтенанта Гуменюка В. Г.

В целях осуществления мероприятия:

1. За два — три дня до начала работ над местом захоронения силами взвода охраны О[собого] Отдела] КГБ армии установить палатку, размеры которой позволили бы под ее прикрытием производить предусмотренные планом работы.

2. Охрану подхода к палатке, после ее установления, осуществлять силами солдат, а в момент производства работ — оперсоставом, выделенным для проведения мероприятия «Архив».

3. Организовать скрытый пост для контрнаблюдения за близлежащим от места работы домом, в котором проживают местные граждане, с целью обнаружения возможной визуальной разведки. В случае обнаружения такого наблюдения принять меры к его пресечению, исходя из конкретно сложившейся обстановки.

4. Раскопки произвести ночью, обнаруженные останки вложить в специально подготовленные ящики, которые на автомашине вывезти в район учебных полей саперного и танкового полков ГСВГ в районе Гнилого озера (Магдебургский округ ГДР), где сжечь, а потом выбросить в озеро.

5. Исполнение намеченных планом мероприятий задокументировать составлением актов:

а) акт о вскрытии захоронения (в акте отразить состояние ящиков и их содержимого, вложение последнего в подготовленные ящики);

б) акт о сожжении останков.

Акты подписать всем перечисленным выше оперативным работникам О[собого] О[тдела] в/ч пп 92626.

6. После изъятия останков место, где они были захоронены, привести в первоначальный вид. Палатку снять через два — три дня после проведения основных работ.

7. Легенда прикрытия: поскольку мероприятие будет осуществляться в военном городке, доступ в который местным гражданам воспрещен, необходимость объяснения причин и характера производимых работ может возникнуть только в отношении офицеров, членов их семей и вольнонаемных служащих штаба армии, проживающих на территории городка.

Существо легенды: работы (установка палатки, раскопки) производятся в целях проверки показаний арестованного в СССР преступника, по данным которого в этом месте могут находиться ценные архивные материалы.

8. В случае, если первая раскопка вследствие неточных указаний о местонахождении «Архива» не приведет к его отысканию, организовать командировку на место находящегося ныне в отставке и проживающего в Ленинграде генерал-майора товарища Горбушина В. Н., с помощью которого осуществить мероприятия, предусмотренные данным планом.

Начальник 3 управления КГБ

генерал-лейтенант Федорчук

20 марта 1970 года

АКТ

(о вскрытии захоронения останков военных преступников)

Согласно плану проведения мероприятия «Архив», утвержденному Председателем КГБ при СМ СССР 26 марта 1970 года, оперативная группа в составе начальника О[собого] О[тдела] КГБ в/ч пп 92626 полковника Коваленко Н. Г. и оперативных сотрудников того же отдела майора Широкова В. А., майора Белова Т. В., майора Суслина В. И., старшего лейтенанта Гуменюка В. Г. произвела вскрытие захоронения останков военных преступников в военном городке по Вестенд-штрассе возле дома № 36 (ныне Кпаузенерштрассе).

При вскрытии захоронения обнаружено, что останки военных преступников предположительно были захоронены в пяти деревянных ящиках, поставленных друг на друга накрест. Три из них с севера на юг, два других — с востока на запад. Ящики сгнили и превратились в труху, находившиеся в них останки перемешались с грунтом.

При выемке грунта он тщательно осматривался и останки (черепа, берцовые кости, ребра, позвонки и др.) откладывались в ящик.

Степень разрушения была сильной, особенно детских останков, и не позволяла вести точный учет обнаруженного. По подсчету берцовых костей и черепов останки могли принадлежать десяти или одиннадцати трупам.

После изъятия останков место их захоронения приведено в первоначальный вид. Мероприятие по изъятию проведено в течение ночи и утра 4 апреля 1970 года.

Наблюдением, организованным за прилегающим к месту работ домом, в котором проживают немецкие граждане, каких-либо подозрительных действий с их стороны обнаружено не было.

Со стороны советских граждан, проживающих в городке, прямого интереса к проводимым работам и установленной над местом раскопок палатке не проявлялось.

Ящик с останками военных преступников находился под охраной оперативных работников до утра 5 апреля, когда было произведено сожжение останков военных преступников, изъятых из захоронения в военном городке по улице Вестендштрассе возле дома №236 (ныне Кпаузенерштрассе).

Уничтожение останков произведено путем их сожжения на костре на пустыре в районе города Шене-бек в одиннадцати километрах от Магдебурга.

Останки перегорели, вместе с углем истолчены в пепел, собраны и выброшены в реку Бидериц, о чем и составлен настоящий акт.

Начальник О[собого] О[тдела] КГБ

в/ч пп 92626 полковник Коваленко.

Сотрудники О[собого] О[тдела] КГБ в/ч пп 92626

майор Широков, старший лейтенант Гуменюк.

5 апреля 1970 год