Роль золота Маркс особо подчеркивает применительно к международной торговле. Какую бы форму в конкретном функционировании они не принимали, «но деньги в своей определенной форме международного средства платежа есть золото в его металлической реальности, субстанция, которая сама (!) является стоимостью, стоимостной массой» (25, I, 505). «Только на мировом рынке деньги в полной мере функционируют как товар, натуральная форма которого есть вместе с тем непосредственно общественная форма осуществления человеческого труда in abstracto» (23, 153). «Для международного обращения … деньги всегда (!) должны (!) находиться в форме сокровища, в своей металлической телесности, в форме, в которой они не только представляют собой форму стоимости, но сами равны (!) той стоимости, денежной формой которой они являются … в форме, в которой деньги суть всеобщий товар мирового рынка; а это есть их первоначальная форма, как благородного металла» (25, I, 444).

Как видим, то, что деньги как «внешняя вещь» сами по себе обладают собственной потребительной стоимостью, и сами по себе обладают собственной стоимостью, т.е. являются настоящим товаром, товаром в прямом и полном смысле этого слова, во всех отношениях, являлось для Маркса их фундаментальным свойством, неотчуждаемым атрибутом в качестве денег.

Положение на протяжении многих веков вполне соответствовало анализу Маркса. При достаточно развитой торговле всегда среди прочих товаров выделялся особый товар, становящийся всеобщим эквивалентом. И наиболее часто эту роль играли благородные металлы – преимущественно золото. Но в настоящее время деньги не есть золото. Современные «деньги» как «внешняя вещь» суть именно те «бумажки», на которых напечатана их номинальная стоимость – и ничего больше; а последним временем все чаще нет и бумажек – одни электронные импульсы. Мы продолжаем называть их тем же словом, но в своей физической телесности нынешние деньги в лучшем случае представляют собой то, что Маркс называл «знаками денег» – с той, однако же, существенной разницей, что им в указанном смысле нечего обозначать. После ликвидации так называемого «золотого паритета» («золотого стандарта») исчезла даже формальная возможность превращения функционирующих в качестве денег «знаков стоимости» в действительную «стоимость» – в деньги, т.е. в «денежный товар» – золото (что, разумеется, не исключает возможности покупки золота за деньги  как и любого другого товара). Деньги повели себя как этакий Чеширский кот: кот исчез, а его улыбка осталась.

Другими словами, создается впечатление, что современные деньги в капиталистическом обществе просто не являются теми деньгами, которые имел в виду Маркс. Но они не перестали быть важнейшей общественно-экономической реальностью. Однако, сохранив прошлое наименование, и продолжая выполнять ряд все тех же функций, по своей сути деньги в определенной мере превратились совсем в другое социальное явление. И в главном играют совсем иную роль. Потеряв свою собственную потребительную стоимость, они перестали быть товаром (в том смысле, который этому понятию придавал Маркс, т.е. физической вещью, способной благодаря своим потребительским свойствам удовлетворять какие-то потребности), и из всеобщего товарного эквивалента превратились прежде всего в средство внеэкономического регулирования экономических (и других) общественных процессов.

А стали деньги иными вовсе не потому, что изменился характер их представления (например, потому, что появились «электронные» деньги). Это меняло бы только форму, когда золото «замещено не имеющими никакой собственной стоимости знаками» – теми или иными, но не суть денег. Суть же изменилась постольку, поскольку изменились (точнее, расширились) те общественные задачи, которые вызвали их появление. Другим стал обмен. Те явления неэквивалентного обмена, которые ранее представлялись исключением из правил, случайными нарушениями фундаментального закона стоимости, которые в основном имели место на периферии собственно капиталистического мира, сейчас приобретают всеобщий характер и превращаются в правило. Не абстрактная «невидимая рука рынка» (А. Смит), а вполне конкретная олигархия (сначала используя в качестве инструмента буржуазное государство, а затем все более посредством специально созданных для этого органов, имеющих надгосударственный характер) регулирует развитие экономики. И деньги в их современной ипостаси играют в этом процессе чрезвычайно важную роль, ибо в значительной мере именно через них осуществляется олигархическое управление экономикой. А возможным это стало в том числе и потому, что деньги в их телесности уже не имеют собственной стоимости, ибо сами по себе не являются «сгустками труда», и их условная «стоимость» может меняться.

Что касается экономики социалистической, то значение здесь имеет не только то обстоятельство, что «продукт социалистической фабрики … не есть товар в политико-экономическом смысле, во всяком случае не только товар, уже не товар, перестает быть товаром»55, но и то, что деньги еще более существенно изменились по выполняемой функции, а следовательно, и по характеру функционирования. И дело не только в том, что практически с самого начала деньги при социализме не были связаны «золотым стандартом». Гораздо важнее другое. Известно, что у нас в системе обращения, характерной для минувшего этапа социализма, одновременно функционировали два вида денег – «наличные» и «безналичные». Это и были совершенно различные их виды, а вовсе не разные формы существования одних и тех же денег (как, например, наличные деньги и различные системы безналичных расчетов в капиталистическом обществе), ибо преимущественно предназначались для обслуживания разных контуров обращения – средств производства и предметов потребления отдельно. Но, будучи раздельными, эти контуры состояли в нерасторжимой связи. И как раз в месте их пересечения и вершилось таинство взаимного превращения этих денег, обеспечивавшего связь производства с потреблением. Происходило это по правилам и под контролем номенклатуры – но не отдельных, хотя и включенных в общую систему, ее представителей, а именно как целостной социальной группы, которая имеет для этого специальные органы, реализующие функцию распоряжения средствами производства как целым56. Бесконтрольное превращение «безналичных» денег в «наличные» стало одним из наиболее эффективных инструментов разрушения социализма.

Таким образом, уже даже из всего вышесказанного относительно денег, которые утратили возможность непосредственного установления соответствия между их стоимостью и стоимостью товара, непреложно следует, что в настоящее время применение «напрямую» разработанной Марксом теории «товарно-денежных отношений» не может быть успешным не только для социалистической, но и для капиталистической экономики. Значит ли это, что деньги изменили свою общественную сущность в корне? Нет, не значит. Она, безусловно, существовала прежде, существует и теперь. Просто те моменты, которые раньше были несущественными и могли не приниматься во внимание, сейчас приобрели важное значение.

Итак, по Марксу золото (как и какой-либо другой всеобщий эквивалент) может выполнять свою роль в акте обмена между продавцом и покупателем непосредственно, ибо само является товаром в полном смысле этого слова (имеет свою собственную стоимость и потребительную стоимость). Бумажные деньги, являющиеся всего лишь «знаками денег», уже не обеспечивают обмен сами по себе, ибо сами по себе товаром не являются, они только представляют этот специфический товар (ну, например, как товарная накладная представляет товар, лежащий на складе). А чтобы указанное представление могло иметь место, необходимо выполнение ряда условий (в том числе и внеэкономических). Уже введение долговых расписок и векселей в свое время потребовало наличия определенных социальных структур, которые обеспечили бы гарантию их соответствия реальным деньгам или товарам. Причем эти структуры и соответствующие им отношения зачастую имели весьма опосредствованную связь с данным конкретным актом обмена. Тем более это касается «бумажных денег».

Данный момент со временем приобретает все большую важность и в конечном счете приводит к полному вытеснению золота (или какого бы то ни было другого «товарного эквивалента») в качестве денег из процесса обмена. Но соответствующие основы закладывались уже с самого начала возникновения металлических денег. Золото в его функции денег обеспечивается не только стоимостью, определяемой затратами на его добычу и т.д., но и его потребительной стоимостью, без наличия которой затраты на его добычу представляли бы зрящный труд. А эта последняя не связана с удовлетворением «жизненных потребностей» индивидов. Другими словами, чтобы золото получило свою потребительную стоимость, необходимо, чтобы развились соответствующие (не «естественные» «жизненные», а некоторые другие) потребности. Скажем, когда некий товар, удовлетворяющий действительно «жизненные потребности» (например, скот или меха) использовался в качестве всеобщего эквивалента, то никого не нужно было убеждать в его потребительной стоимости. Но в это же время уже имеется золото, и даже используется для украшений (т.е. также имеет определенную потребительную стоимость), но начинает выполнять функцию денег оно только тогда, когда возникает класс людей, для которых некоей «жизненной потребностью» становятся предметы роскоши. Только тогда золото как товарный эквивалент приобретает всеобщий характер. Следовательно, общество установило для золота всеобщий характер его потребительной стоимости гораздо позже, чем для того же скота – как средства для удовлетворения насущных потребностей любого члена общества.

Таким образом, «всеобщий эквивалент» предполагает не только ряд отмеченных Марксом физических свойств, обеспечивающих удобство его применения в данном качестве, а главное, определенную «трудоемкость» (т.е. затрату на его получение определенного и довольно значительного количества общественно необходимого труда) 57. Он предполагает также общественную (а не «естественную», как, скажем, для того же скота) санкцию для потребительной стоимости, в известном смысле являясь только материальным носителем этой санкции. Поэтому в конечном счете данная материальная основа составляет не существо промежуточной роли, выполняемой всеобщим эквивалентом в процессах обмена товарами, а только средство обеспечения его качественной и количественной аутентичности. Действительно, если, скажем, скот или меха, выполняющие роль всеобщего эквивалента, могут (и раньше или позже скорее всего будут) использованы в качестве потребительной стоимости (т.е. употреблены по своему специфическому назначению), то про золото, особенно в более поздние времена, этого уже сказать нельзя.

Разумеется, его и тогда также можно было использовать (и использовали) для украшений (или других утилитарных целей), но по большей части для того золота, которое выполняло функцию денег, реализация его потребительной стоимости вообще не предполагалась. В свое время нечто подобное в большей или меньшей мере имело место относительно других видов всеобщего эквивалента – циновок, раковин, а особенно обработанных камней (которые выполняли свою роль в обмене, даже не меняя физической локализации, вообще переходя «из рук в руки» только номинально). Здесь явно суть состояла не столько в самом «всеобщем эквиваленте», сколько в соответствующих общественных санкциях на эту роль. Что же касается его собственных вещественных характеристик, то они выполняли служебную, техническую функцию (вне которой, разумеется, играть роль всеобщего эквивалента для них также было бы невозможно).

Так что даже золото не могло бы играть свою роль денег без соответствующих общественных санкций. А появление «заменителей», «знаков денег» (долговых расписок, векселей, бумажных денег и т.п.) делает эту санкцию основой их функционирования. Действительно, кто же без гарантий, признаваемых участниками обмена достаточно надежными, мог бы считать такие «знаки» законными заменителями законных денег? Только такие гарантии и могли превратить какие-то бумажки в полновесное средство платежа, дать им возможность выполнять другие функции денег. Без соответствующих (в том числе «нематериальных») гарантий со стороны частных или государственных структур такие «знаки денег» выполнять роль денег не смогли бы. Одной из такого рода гарантий была гарантия обмена «знаков денег» на «настоящие деньги» – золото. Но в обоих случаях по ряду причин данная гарантия все же не могла иметь абсолютного характера, а следовательно, и роль «знаков денег» в качестве денег не могла быть абсолютной, и следовательно, деньгами в полном смысле слова они не являлись (особенно в качестве «мировых денег», в котором, по приведенному выше мнению Маркса, могло выступать исключительно золото).

Обладание в достаточном количестве стадами, связками собольих шкурок или золотыми монетами уже само по себе, независимо от потребительной стоимости (т.е. возможности практического использования в соответствии с их собственными свойствами, удовлетворяющими определенную «жизненную» потребность58) этих объектов, удовлетворяет совсем другую потребность – потребность в самоутверждении (к этому вопросу мы еще вернемся). Так сказать «исходные», «утилитарные» свойства (способность утолять голод, защищать от холода, украшать) к этому имеют уже только косвенное отношение – важно общественное санкционирование данных объектов в роли денег – для того же золота в дальнейшем его способность стать материалом для украшений при их функционировании в качестве денег уже мало кого интересовала (а потому при решении вопроса о потребностях в «благородных металлах» вполне возможно вообще «оставить в стороне золото и серебро, производимые для предметов роскоши»  24, 366).

При существовании «рыночного регулирования» экономических процессов, в которых участвовали независимые товаровладельцы, данная санкция не имела абсолютного характера, а потому должна была обязательно и постоянно подтверждаться, т.е. в конечном счете должна была базироваться все же на собственной потребительной стоимости данного «всеобщего товарного эквивалента» ­­ что совершенно справедливо и отмечал Маркс. Другое дело, что постоянно имелись тенденции к нарушению указанного положения.

Было бы неверным утверждать, что Маркс не принимал в расчет важный момент общественного санкционирования. Но принимал он его в расчет только в весьма узком смысле, применительно к частной функции денег. Если одна функция денег превалирует (скажем, функция обращения), то денежные знаки могут стать только символами. «Самостоятельное выражение меновой стоимости товара является лишь преходящим моментом. Оно немедленно замещается другим товаром. Поэтому в процессе, в котором деньги переходят из одних рук в другие, достаточно чисто символического существования денег. Функциональное бытие денег поглощает, так сказать, их материальное бытие. Как мимолетное объективированное отражение товарных цен, они служат лишь знаками самих себя, а потому могут быть заменены простыми знаками. Необходимо лишь, чтобы знак денег получил свою собственную объективно общественную значимость, и бумажный символ получает ее при помощи принудительного курса. Это государственное принуждение имеет силу лишь в границах данного государства, или в сфере внутреннего обращения, и только здесь деньги вполне растворяются в своей функции средства обращения, или монеты, и, следовательно, могут существовать внешне изолированно от своей металлической субстанции и чисто функционально» (23, 139-140). Для Маркса даже «золото и серебро, поскольку они функционируют как монета, т.е. исключительно как средство обращения, становятся знаками самих себя» (23, 140).

Действительно, первым актом официального и контролируемого введения общественных санкций по отношению к деньгам со стороны важнейшей общественной структуры – государства  явилась чеканка монеты. Таким образом государство принимало на себя ответственность за количество и качество функционирующего «всеобщего эквивалента». Зачем? Чтобы упорядочить обмен и получить возможность влиять на него. Соответственно появляются признаки разделения действия собственно потребительной стоимости «всеобщего эквивалента» и общественных (государственных) санкций. Маркс как о курьезе или мелком жульничестве особо ушлых правителей упоминает о чеканке монет со сниженным содержанием золота. Такие методы не давали длительного эффекта, только временный и частичный, однако являлись симптоматичными проявлениями реально существующих различий между двумя указанными факторами.

Но это, повторим, продолжалось только до тех пор, пока регулирование экономических отношений выполняла «невидимая рука рынка», т.е. там и тогда, где и когда имел место эквивалентный обмен между независимыми товаровладельцами. В условиях действия закона стоимости упомянутые моменты можно было и не учитывать. Соответственно сам Маркс вопрос об общественных санкциях функционирования всеобщего товарного эквивалента как не имеющий экономического основания (т.е. выходящий за рамки экономики как независимой системы) в общем виде не затрагивал, тем более, что в его теоретической модели капиталистического общества этот момент существенным не являлся.

Таким образом, деньги, в каком бы виде они не функционировали, чтобы успешно выполнять свою роль всеобщего товарного эквивалента должны были иметь – в большей или меньшей степени – определенную общественную санкцию. По мере укрепления гарантий, которые общество в лице тех или иных своих институтов обеспечивает деньгам, потребительная стоимость их носителей имеет все меньшее значение, и соответственно все меньшее значение (по сравнению с указанными общественными санкциями) имеет собственная стоимость самих носителей59.

По мере внутренней и внешней консолидации империалистических государств, вызванных необходимостью противостоять всему эксплуатируемому ими остальному миру, происходит повышение роли государственных структур в экономических процессах. Главным следствием этого является постепенная ликвидация «свободного рынка» и введение олигархического управления процессами производства и обращения – сначала с использованием этих государственных структур (так называемый «регулируемый рынок»). Гарантии государства все больше и больше играют свою роль не столько через возможность обмена «знаков денег» на «деньги», но сами по себе, что соответственно все больше превращает эти «знаки денег» в сами «деньги». По мере возрастания гарантий государства и превращения «знаков денег» в «деньги», в руках государства все в большей степени концентрируется возможность влияния через них на экономические процессы, т.е. попадает в руки всего класса капиталистов в целом вообще (и представляющей его олигархической верхушки в частности) как реальный рычаг реализации его экономической и политической власти.

«Внешнее» структурирование империалистического лагеря (дальнейшее структурирование капиталистической «мир-системы») привело к тому, что денежная система наиболее мощной в экономическом (как, впрочем, и в военном, равно как и политическом) отношении страны становится господствующей. Высокая степень гарантий, обеспеченная таким положением, делает валюту такой страны – реально сегодня это доллар США – фактическим заменителем золота в международных расчетах. А с ликвидацией «золотого паритета» доллар сначала в «бумажном» (и безналичном), а затем и в «электронном» виде полностью заменил золото в его роли «мировых денег», одновременно предоставив США широкие возможности влияния на все экономические процессы в мире. Аналогичные (но еще более показательные в рассматриваемом смысле) процессы происходят в «Европейском союзе» после введения евро как единой валюты. Указанные процессы идет параллельно введению более непосредственного олигархического управления, все более приобретающего международный характер с использованием определенных наднациональных институтов и транснациональных корпораций.

Следовательно, деньги являются только всеобщим товарным эквивалентом (т.е. деньгами в том смысле, который придавал этому понятию Маркс) лишь в частном случае, на определенном этапе общественного развития. До и после него на первый план в сущности денег выходит не то, что они – «особый товар» среди прочих товаров, а то, что они – гарантированный общественными (точнее  со стороны господствующего класса) санкциями материальный промежуточный агент товарного обращения. Впрочем, это обстоятельство, как мы видели, существовало и в том случае, когда роль всеобщего эквивалента играло золото, но оно было мало заметным и не представлялось особо существенным. Сегодня же рассматривать деньги исключительно в «панэкономическом» плане (т.е. как особый товар в ряду остальных товаров, функционирующий в условиях действия закона стоимости) совершенно недопустимо.

Исключительно важную роль начинает играть та функция денег, которая всегда (и прежде всего при капитализме) играла определенную роль, но которая в последнее время приобрела особое значение  функция регулирования всех общественных отношений со стороны господствующего класса как целого. Самоорганизация капиталистического общества (в которой чрезвычайно существенную роль в качестве агента общественного «кровообращения» играли деньги) уходит в прошлое. Буржуазная демократия (политическое влияние индивида пропорционально его капиталу) все больше заменяется управлением со стороны олигархических структур, играющих роль представителя всего класса капиталистов. Та же судьба уже практически постигла «свободный рынок». И важнейшую функцию в процессе этого управления играют деньги в своем новом воплощении. Без учета данной их функции теоретическая модель капитализма (особенно на его современном этапе) не может быть достаточно полной и эффективной. (Заметим в скобках, что тем более это касается общества социалистического, где «товарно-денежные отношения» в их классическом понимании  хоть в плане их наличия, хоть отсутствия  вообще являются совершенным нонсенсом.)

7. Значение потребностей

Политэкономия как наука в конечном счете изучает то, каким образом опосредствуется связь между всегда имеющим общественный характер производством и индивидуальным потреблением. Но индивидуальный (в смысле индивидуализированный) характер потребление как раз и имеет место только в том случае, когда связь индивида с обществом опосредствуется некоторыми социальными структурами (семьей, общиной, стратами, классами, государством и т.п.). Когда же такие структуры отсутствуют (т.е. общество является эгалитарным), то и говорить о политэкономии данного общества не имеет смысла. Поэтому, скажем, не имеет смысла говорить о политэкономии первобытного общества или коммунизма – таковых попросту не может быть.

Что же касается классового общества, то поскольку непосредственная (не в технологическом, а в социальном смысле) связь между действием и его результатом (в смысле удовлетворения потребностей, на которое в конечном счете направлено любое действие), опосредствовано определенными классовыми структурами, в том числе и осуществляющими господство (т.е. принуждение теми или иными методами одной социальной группой других к определенным действиям), то важнейшим вопросом является выявление тех стимулов, которые побуждают к действию сами господствующие классы.

«Сверхзадача» производства как социального явления, независимо от конкретной его формы, – всегда связь общества с природой, решаемая в различных классовых обществах различным, имманентным им образом. Маркс смог построить целостную и внутренне непротиворечивую политэкономию капитализма именно потому, что он правильно определил тот основной стимул, который заставляет действовать членов господствующего класса данного конкретного  капиталистического  общества: «Производство прибавочной стоимости или нажива – таков абсолютный закон этого способа производства» (23, 632). Следовательно, Маркс нашел основную пружину движения капиталистического производства именно как капиталистического  в противоположность классической политэкономии, которая игнорирует «определенную капиталистическую форму процесса», и изображает «производство как таковое целью процесса, заключающейся будто бы в том, чтобы производить возможно больше и возможно дешевле и обменивать продукт на другие возможно более разнородные продукты» (24, 106).

Для адекватного построения политэкономии каждого классового общества достаточно найти такую конкретную пружину. Тогда будет объяснено действие господствующей социальной группы, для которой имеет место так сказать самодвижение. Что же касается угнетенной социальной группы, то в обобщенном виде можно в первом приближении считать причину, побуждающей ее членов к действию, в принципе одной и той же. Эта причина – непосредственное удовлетворение «жизненных потребностей». Хотя они внешне и различны в различных общественных образованиях, но по своей глубинной сути остаются одними и теми же. Однако в классовом обществе угнетенные социальные группы функционируют не только сами по себе, но и под воздействием на них господствующего класса, что также вносит определенные различия.

Гораздо сложнее дело обстоит в обществах переходных, не являющиеся в строгом смысле слова ни классовыми, ни эгалитарными. Здесь производственными социальными группами являются страты, отличающиеся от классов своим «неполным» (в смысле отношений собственности) характером60. Это касается как периода разрушения первой целостности (разложения родового строя, т.е. первого переходного периода – периода общины), так и периода становления второй целостности (второго переходного периода – социализма). Отличие (применительно к проблемам политэкономии) сравнительно с классовым обществом здесь состоит в том, что и господствующие, и зависимые социальные группы в своей деятельности не руководствуются полностью так сказать монистическим стимулом. Здесь имеет место, упрощенно говоря, формирование стимула из двух составляющих, одна из которых характерна для классовых, а другая – для эгалитарных обществ (хотя в действительности, разумеется, имеет место не смесь их, а диалектическое сочетание, дающее весьма своеобразный результат). А коль это так, то и понять данный стимул можно только условно «расщепив» (исключительно для целей анализа!) данное целое на «элементы», одним из которых является стимул, характерный для бесклассовых обществ, а другим  для классовых.

Если анализ имеет обобщающий характер и охватывает не одну определенную общественно-экономическую формацию, но все их вместе, то стимулы к действию как господствующих, так и подчиненных социальных групп (тем более эгалитарного общества) не удается свести к общему знаменателю, к некоему единому стимулу. Даже у подчиненных социальных групп они существенно различаются, не говоря уж о господствующих. Но стимулы в конечном счете вытекают из потребностей и выражают их применительно к конкретным случаям. Значит, недостаточно угадать (или усмотреть) тот или иной конкретный фактор, комплексно воплощающий потребности в данных конкретных условиях (как он был усмотрен Марксом в стремлении к максимальной прибыли для капиталистического способа производства), но требуется понять механизм выбора и формирования данного фактора на основе потребностей человека. Другими словами, требуется анализ тех потребностей, на удовлетворение которых направлена деятельность индивидов.

Сеченов писал: «Все без исключения инстинктивные движения в живом теле направлены лишь к одной цели  сохранению целостности неделимого». Равно и у человека, у которого любая жизнедеятельность проявляется в рефлексах («отраженных движениях»), «все отраженные движения целесообразны с точки зрения целости существования»61. Любая сложная система для сохранения себя в данном качестве должна соответствующим образом реагировать на воздействия, получаемые из внешней среды, по выражению И.П. Павлова, уравновешивать себя с окружающей средой. Общество, будучи некоторой целостностью, также должно уравновешивать себя в этом качестве с окружающей средой, уравновешивать в смысле чисто материального взаимодействия и состояния – точно так же, как и любой биологический организм. Уравновешиваться с природной средой в данный момент и развиваться во времени – других целей у общества как целого просто не существует.

Но то, что совершенно справедливо по отношению к обществу как целому, вовсе не обязательно должно быть таковым по отношению к его элементу – индивиду. Хотя последний, в чем-то оставаясь биологическим организмом, также должен уравновешивать себя со средой (иначе он просто не сможет существовать как данная целостность), у него имеются также иные, отличные от индивидуального материального уравновешивания, цели, «навязанные» ему обществом как целым.

Даже на животном уровне далеко не все реакции индивида полностью определяются индивидуальным уравновешиванием. Например, все, что связано с воспроизводством, не имеет жизненной ценности для самого индивида (а порой и наоборот). Потребности, которые определяют поведение животного в этой узкой области (а это тоже его собственные потребности!), «навязаны» ему видом как целостностью более высокого порядка.

Но такое «навязывание», определяющее поведение животного лишь в некоторой узкой области, оказывается исключительно широким для человека. Ибо если вид, являясь основной биологической единицей, не обладает конкретной целостностью относительно окружающей среды (ею обладает только каждый отдельный организм), то «общество есть законченное сущностное единство человека с природой»62, а потому как раз такой целостностью и является. Обеспечить же эту свою целостность оно может только и исключительно посредством действий составляющих его индивидов. Последние же действуют только и исключительно в соответствии со своими собственными потребностями. Причем действия, требуемые для удовлетворения потребностей, обеспечивающих интересы общества как целого, и данного человека как отдельного индивида, в каждом конкретном случае вовсе не всегда совпадают, а следовательно, в принципе не тождественны.

Поэтому потребности человека необходимо должны составлять две, в общем случае разнонаправленных, «подсистемы» потребностей. Лишь первая из них (направленная на сохранение и развитие индивида) имеет строго «материалистический» характер. Вторая же по отношению к нему вовсе таковой не является, и под ее влиянием конкретный индивид нередко совершает действия, не только не направленные на пользу ему как индивиду (т.е. на уравновешивание именно его с окружающей средой), но и идущие прямо во вред. Возражая сторонникам теории «разумного эгоизма» (и несколько полемически утрируя данный момент), Ф.М. Достоевский писал: «Господи, какой плохой расчет с вашей стороны: да когда же человек делал то, что ему выгодно? Да, не всегда ли, напротив, он делал то, что ему нравилось, нередко сам видя во все глаза, что ему это невыгодно»63.

Еще раз повторим: сказанное вовсе на значит, что человеку присущи «своя» и какая-то «чужая» системы потребностей. Все эти потребности безусловно собственные потребности человека, без которых человек не был бы человеком, а потому представляют нечто единое, и хотя между ними существует различие, эти «различные потребности внутренне связаны между собой в одну единственную систему» (23, 368). Но это  классический случай единства в противоположности, ибо, будучи единой, данная система состоит из двух разнонаправленных «подсистем». Если бы все потребности в конечном счете было возможно редуцировать к одной (пусть даже сложной, комплексной, но подчиненной единой цели), то задача сводилась бы только к модификациям данного фактора в конкретных условиях, однако по своей принципиальной сути он оставался бы одним и тем же во все времена и для всех социальных групп. Но результаты попыток найти такой фактор прямо противоречат общественному опыту (что показывает уже хотя бы существенное различие указанного фактора для господствующих и угнетенных групп). А это заставляет предположить, что потребности человека не могут быть сгруппированы в одну (пусть даже очень сложную) комплексную потребность. Ибо существуют два таких комплекса, отражающих нужды двух различных объектов, хотя оба эти взаимодействующие комплексы потребностей свойственны в качестве психического феномена непосредственно каждому конкретному человеку, и в этом смысле составляют единую систему.

Поэтому если для конкретной общественно-экономической формации ее политэкономию можно построить на эмпирическом определении стимулов (скажем, для капиталистической – голод для угнетенных, жажда прибавочной стоимости – для угнетателей), то политэкономия как теоретическая дисциплина должна выводить достаточно различные законы связи общественного производства с индивидуальным потреблением из общих оснований для различных общественно-экономических формаций. А это значит, что она уже не может ограничиваться в анализе только производством, поставив его в связь с потреблением посредством эмпирически установленных ведущих факторов, а должна включать в себя и то, и другое в их действительной связи. Только в этом случае можно «построить» общую политэкономию, включающую в себя, в частности, и политэкономию переходных периодов (в том числе и социализма).

Потребности человека отражают объективные нужды индивида или общества. Однако в качестве субъективного феномена они присущи исключительно индивиду. Существуют групповые нужды, но не существует групповых (в смысле их принадлежности определенной социальной группе как какому-то коллективному субъекту) потребностей  существуют только потребности составляющих эту группу индивидов. Повторим еще раз: индивиду присущи не только индивидуальные потребности, отражающие его собственные нужды как биологического организма, но и потребности общественные, также индивидуальные по локализации, но отражающие нужды общества как некоей высшей целостности. Что же это за потребности?

Индивидуальные потребности человека сформированы таким образом, чтобы их удовлетворение обеспечивало его нормальное функционирование как биологического индивида. А для этого необходимо: а) отвечающее биологической природе протекание материальных процессов обмена организма с окружающей средой, т.е. метаболизма, процессов ассимиляции и диссимиляции, что в вещественном смысле прежде всего отражается в потребности в соответствующих внешних предметах для непосредственного потребления; б) обеспечение «зоны комфортности» в окружающей среде (защита от вредного действия механических и других факторов, температурный и влажностный режим и т.п.), удовлетворение потребности в которой также обеспечивается определенными и вполне конкретными вещественными агентами, потребляемыми опосредствованно; в) человек  не машина, которую можно включить или выключить по мере надобности; чтобы быть эффективной, эта «машина» должна «работать» постоянно, независимо от того, есть ли непосредственная надобность в действиях; поэтому необходимо постоянное функциональное взаимодействие (физическое и психическое) организма с внешней средой (через объекты непосредственного окружения, которые в данном случае, вообще говоря, могут и не «присваиваться» ни непосредственно, ни опосредствованно), поддерживающее «спортивную форму» организма, нормальное функционирование всех его внутренних систем (потребность в умеренной психической и физической нагрузке). Этими тремя потребностями (по отношению к конкретным вещам  тремя группами потребностей) полностью исчерпываются индивидуальные потребности человека.

Что касается потребностей общественных, то понятно, что они не отражают нужд отдельного индивида как биологического организма. Однако они не отражают и нужд общества как целого в их конкретности, ибо это попросту невозможно  последние не только чрезвычайно разнообразны сами по себе, но и зависят от конкретных условий общественного бытия, в том числе носят исторически конкретный характер. Поэтому общественные потребности человека отражают только общественную нужду в определенном характере функционирования индивида как элемента общества. А для того, чтобы индивид успешно функционировал в этом качестве, т.е. чтобы он действовал так, как это необходимо для сохранения и развития общества, он должен выполнять по крайней мере три обязательных условия: а) определять уровень общественной полезности (ценность) вещей, явлений, действий; б) эффективно взаимодействовать с другими индивидами; в) воспринимать «обратную связь» от общества, т.е. корректировать свою деятельность в соответствии с ее оценкой обществом. Эти общественные необходимости отражаются в собственных общественных потребностях индивида, а именно: а) эстетических потребностях (потребности в прекрасном); б) потребности в общении; в) потребности в самоутверждении. Эти три потребности (группы потребностей) полностью охватывают те, которые необходимы и достаточны чтобы сформировать поведение человека как элемента общества.

Будучи направленными в конечном счете на взаимодействие с окружающей средой, общественные потребности так же, как и индивидуальные, предполагают наличие определенных внешних объектов, на которые направлено их удовлетворение. Но в отличие от первых, они вовсе не обязательно предполагают потребление в вульгарно-«материалистическом» понимании. Соответственно в условиях, адекватных человеческой сущности, они не предполагают ни непосредственного «потребления» с элиминированием объекта, ни даже «индивидуализации» последнего.

В условиях первобытного коммунизма сама деятельность индивида, направленная на обеспечение условий удовлетворения индивидуальных потребностей членов племени, служила вполне адекватным средством удовлетворения его общественных потребностей. Деятельность членов племени, будучи непосредственно общественно целесообразной, осуществлялись вследствие этого «по законам красоты», общие цели обеспечивали непротиворечивость в общении, а сама деятельность на общее благо являлась мощным средством общественного самоутверждения. Таким образом, в первобытном обществе общественные потребности, будучи могучим регулирующим средством, для своего удовлетворения в прямом смысле не требовали никаких материальных затрат. Другое дело, что возникала необходимость в материальных затратах коммуникационного характера: скажем, чтобы любоваться пещерной росписью, членам племени не нужны были материальные затраты, но чтобы расписать стену, необходимы были очищенная стена и краски (как и рабочее время художника),  вполне «материальные» агенты. Однако несло эти затраты общество в целом, индивид-потребитель в них не нуждался. Аналогичная ситуация будет иметь место в коммунистическом обществе, только коммуникационные затраты при этом многократно возрастут.

Иначе дело обстоит в обществе классовом. Как только деятельность человека теряет непосредственно общественный характер, т.е. между индивидом и обществом становятся некоторые общественные группы, отражающие социальную дифференциацию последнего, материальные затраты на удовлетворение общественных потребностей становятся индивидуальными. Уже с самого начала разложения родового общества появляются индивидуальные украшения, опосредствующие общественную оценку деятельности индивида. Само по себе функционирование индивида как члена все более расщепляющегося общества уже не может полностью обеспечить удовлетворение его общественных потребностей. В частности, потребность в самоутверждении определенной мерой переносится с непосредственной деятельности индивида на ее материальные результаты (в том числе воплощающиеся и в тех же украшениях).

Со становлением же классового общества даже сам по себе человек (относящийся к угнетенному классу) становится вещью, опосредствующей самоутверждение другого человека (относящегося к классу господствующему). А значение вещей в этом опосредствовании еще больше возрастает, и они в самом разнообразном виде все больше становятся средствами социальной компенсации в удовлетворении общественных потребностей (которые, вследствие социальной дифференциации общества, все меньше удовлетворяются непосредственно). Со временем возникает целый класс вещей, основная функция которых как раз и состоит в указанной социальной компенсации (предметов роскоши).

Маркс, неоднократно обращаясь к вопросу о предметах роскоши, нигде, тем не менее, не дает их положительного определения. Ограничивается он только определениями негативными, например: «предметы роскоши (т.е. все то, что не является предметами необходимости, не входит в обычное потребление рабочего класса)» (26, III, 36). Или же так: «предметы роскоши не входят в потребление рабочих (по крайней мере, никогда не входят в ту часть их потребления, которая определяет стоимость их рабочей силы)» (26, III, 261). Другими словами, если «предметы первой необходимости» удовлетворяют действительно необходимые потребности, т.е. такие потребности, без удовлетворения которых существование невозможно, то для предметов роскоши такие потребности не определены. Можно только подозревать, что речь идет о потребностях, которые Маркс считал порожденными «фантазией». Выходит, что без их удовлетворения вроде бы можно было бы и обойтись (коль скоро они не «жизненные»). Но ежели это так, то и вести себя люди по отношению к ним должны иначе. Но сам-то Маркс полагал безразличным, чем именно порождены потребности  «желудком» или «фантазией». На самом деле разница здесь есть, и весьма существенная.

Общество как таковое всегда производит для того, чтобы иметь возможность существовать и развиваться. Это не зависит от его конкретного характера на той или иной ступени развития, в любых условиях это единственная объективная цель его деятельности. Что же касается индивидуальных (субъективных) целей членов общества, которые непосредственно реализуются общественным производством, то здесь дело обстоит существенно иначе, ибо цели общества достаточно сложным путем опосредствуются в индивидуальных целях его членов.

В первобытном обществе люди занимались производством, прекрасно осознавая непосредственную связь его с удовлетворением их «жизненных потребностей», потребностей индивидуальных, «биологических». Связь осуществляемой деятельности с конечным результатом была достаточно прозрачной даже и тогда, когда данная конкретная деятельность конкретного индивида непосредственно к нему и не вела. Но существенным здесь является то, что эта деятельность не потому обеспечивала существование общества, что обеспечивала существование каждого входящего в него отдельного индивида, а наоборот, она потому только (и для того только) и обеспечивала существование каждого отдельного индивида, что обеспечивала существование общества. А потому и деятельность каждого индивида направлялась именно к этой цели. Польза общества являлась высшим приоритетом. Таким образом, удовлетворение индивидуальных потребностей человека опосредствовалось удовлетворением нужд общества, или, говоря другими словами (применительно к потребностям и стимулам к действиям индивида), удовлетворение индивидуальных потребностей опосредствовалось удовлетворением потребностей общественных. Поэтому сама производственная деятельность, в конечном счете направленная на удовлетворение индивидуальных потребностей, непосредственно удовлетворяла общественные потребности человека.

Практически то же положение будет иметь место в обществе коммунистическом, с той, однако, существенной разницей, что его производительные силы обеспечат безусловное удовлетворение индивидуальных потребностей его членов, разорвав жесткую связь между непосредственной деятельностью каждого конкретного человека и нуждами общества (переход в «царство свободы»). Удовлетворение индивидуальных потребностей человека, оставаясь столь же важным, как и раньше, в основной своей части станет «естественным» и независимым от его деятельности, т.е. станет примерно таким же, каким сегодня является, скажем, дыхание – жизненно необходимое, но в большинстве случаев не требующее специальной социальной деятельности конкретного индивида. Тем большую роль в качестве стимула к деятельности индивида будут иметь общественные потребности. Другими словами, первобытное общество и коммунизм в этом отношении различаются тем, что если в первом случае непосредственным стимулом деятельности каждого индивида является удовлетворение индивидуальных потребностей всех членов общества, а его общественные потребности удовлетворяются в процессе этой деятельности и как бы «между прочим», то во втором непосредственной целью явится удовлетворение общественных потребностей индивида, а индивидуальные потребности всех членов общества будут удовлетворяются в результате этой деятельности и как бы «между прочим».

Совсем иначе обстоит дело со связью между потребностями и индивидуальной деятельностью по их удовлетворению в обществе классовом, и отличия здесь определяются именно классовым членением общества, его разделением на две противостоящие производственные социальные группы с различным отношением к средствам производства.

Для эксплуатируемых их деятельность, направленная на удовлетворение индивидуальных потребностей, здесь определяется не обществом как таковым, а определенной социальной группой данного общества – господствующим классом. Это происходит практически полностью в рабовладельческом обществе, в значительной части в феодальном, и опять же практически полностью (хотя и другими способами и в сочетании с удовлетворением общественных потребностей) – в капиталистическом.

Что касается удовлетворения потребностей общественных, то, по меньшей мере первоначально, оно для эксплуатируемых в принципе остается тем же самым, но в масштабе локального общественного образования – общины. Община поэтому во всех докапиталистических формациях играла исключительно важную роль. Но именно в принципе, поскольку в конкретной реализации на удовлетворение общественных потребностей накладывалось как раз то обстоятельство, что данные индивиды эксплуатировались. Это значит, что результаты их деятельности не ими свободно направлялись на общие нужды, а попадали под существенное влияние господствующего класса, а стало быть, удовлетворение этих нужд хотя и определялось их деятельностью, но отнюдь не прямо.

Тем не менее, в докапиталистических обществах удовлетворение общественных потребностей в значительной мере определяла именно общинная жизнь. А вот в капиталистическом (имеется в виду «западный капитализм»), где вследствие отделения средств производства от непосредственных производителей отсутствует непосредственная связь между трудом и потребляемыми продуктами, община теряет указанную роль и далеко не полностью заменяется в ней другими социальными общностями. Удовлетворение общественных потребностей становится индивидуалистическим и со временем начинает все больше осуществляться средствами социальной компенсации (в частности, «вещным» путем).

Таким образом, характер удовлетворения потребностей угнетенных классов в классовом обществе не имеет самодовлеющего характера и в значительной степени определяется влиянием господствующих классов. Что же касается самих господствующих классов, то удовлетворение их потребностей носит двойственный характер. С одной стороны именно господствующие классы являются ведущими – не только в определении характера удовлетворения собственных потребностей, но и в том, что оказывают существенное влияние на удовлетворение потребностей угнетенного класса (особенно индивидуальных «жизненных потребностей»). С другой же стороны удовлетворение их потребностей носит «вторичный характер» в том смысле, что осуществляется не непосредственно, а через эксплуатацию класса угнетенного. Именно последнее обстоятельство ближайшим образом и определяет отношения класса эксплуатирующего с классом эксплуатируемым.

Что касается господствующего класса, то, разумеется, его члены прежде всего также должны обеспечить свое физическое существование, т.е. удовлетворение индивидуальных потребностей. Эта необходимость обща всем общественно-экономическим формациям, и решается проблема всюду одинаково – за счет направления на эти нужды части общественного продукта. Если отвлечься от качества (а иногда и количества) этого продукта, а также от способа его изъятия (а эти моменты в основном касаются уже удовлетворения общественных потребностей), то можно считать, что это та часть необходимого продукта, которая направляется на воспроизводство рабочей силы господствующего класса, выполняющего (вследствие общественного разделения труда) определенную и важную производственную функцию.

А вот с удовлетворением общественных потребностей дело обстоит существенно иначе. Разумеется, в какой-то мере удовлетворение общественных потребностей господствующего класса по форме совпадает с удовлетворением потребностей класса угнетенного. Но главное заключается в другом. Угнетенные классы могут удовлетворять свои общественные потребности только вне сферы производства, ибо над этой сферой они не господствуют. Более того, они сами здесь играют роль только средства. А вот господствующие классы именно потому, что они господствующие, имеют возможность использовать для этой цели и само производство.

А поскольку производство как общественное явление объективно предназначено для обеспечения существования всего общества, т.е. не может полностью быть приспособлено под эти цели, вовсе не обязательно совпадающие с объективно-общественными, то указанное стремление реализуется двояким образом. С одной стороны, не имея возможности подчинить данной цели все производство по самому его существу, т.е. в противоположность его общественной цели (по крайней мере в части продукта, необходимого для воспроизводства рабочей силы), господствующий класс может сделать это в отношении той его части, которая составляет прибавочный продукт. Но, с другой стороны, не меняя цели основной части производства, он может (в частности, и по характеру выделенной части) соответствующим образом трансформировать форму, в которой осуществляется общественное производство таким образом, чтобы она обеспечивала максимально возможное достижение указанной цели.

Именно по этой форме, ближайшим образом отражающейся в тех стимулах, которые в качестве непосредственных определяют действия членов господствующего класса, и различаются способы производства как общественно-экономические формации. Или, говоря иначе, дело в том, каким образом расходуется прибавочный продукт на удовлетворение общественных потребностей господствующего класса. Это может происходить в непосредственной форме за счет содержания дополнительных производителей для производства предметов роскоши (рабовладельческий строй), или в форме образования особых слоев (ремесленников), специально предназначенных для этой цели с использованием торговли (феодализм).

При капитализме товаром становятся также «жизненные средства» и рабочая сила, а это происходит только при капиталистическом отделении средств производства от непосредственных производителей и одновременно с ним, поскольку взаимосвязано и взаимообусловлено. В этих условиях удовлетворение общественных потребностей требует господствования над самим процессом производства, что ближайшим образом выражается в стремлении к росту капитала, в жажде прибавочной стоимости. Разумеется, эти превращения могут производиться господствующим классом не произвольно, но только в соответствием с материальными возможностями, т.е. соответственно росту средств производства (хотя связь здесь не однозначна и осуществляется каждый раз в некотором диапазоне возможностей).

Этот момент  один из важнейших для понимания факторов общественного развития. Так, одной из главных причин падения рабовладельческого строя (тем самым конкретным выражением противоречия между возросшими производительными силами и отжившими производственными отношениями) явилась гипертрофия общественных потребностей его господствующего класса. Хотя и медленный, но неуклонный рост производительности труда приводил к увеличению объема производимого продукта. Куда же он тратился? Уж во всяком случае, не на увеличение потребления непосредственных производителей  господствующий класс не считал целесообразным кормить «говорящий скот» больше необходимого минимума. И не на индивидуальное («биологическое») потребление господствующего класса  оно ограничено «сверху» биологическими пределами. Остается удовлетворение имеющих некоторый допустимый минимум, но в принципе неограниченных по максимуму общественных (в выше определенном смысле) потребностей.

Ближайшим образом это приводило к росту производства предметов роскоши, увеличению количества обслуги и т.п., следствием чего неизбежно становились глубокие деформации экономики (затем приводившие к соответствующим деформациям идеологии и психологии)  с соответствующими же последствиями. Древний Египет  характерный пример. Вследствие благоприятных природных условий по мере роста умения ими пользоваться шло возрастание прибавочного продукта. И он веками бессмысленно тратился на удовлетворение весьма своеобразных общественных потребностей господствующего класса, символизируемых гигантскими пирамидами. Другой пример  Римская империя, которую привело к гибели неуемное стремление ее господствующего класса к роскоши.

Таким образом, в отличие от «жизненных потребностей», общественные потребности не имеют количественных ограничений. А это значит, что неизбежно стремление к неограниченному росту средств их удовлетворения. Но в докапиталистических формациях эти средства, хотя и получаемые посредством производства, были связаны с ним опосредствованно, а потому и мало влияли на его рост. Более того, в определенный момент это обстоятельство оказывает тормозящее влияние на развитие производства. Тормозилось также развитие производительной силы труда.

Еще проще дополнительные средства можно было получить посредством грабежа соседей, отъема соответствующих объектов военной силой. Поэтому, кстати, война была одним из весьма важных экономических факторов, особенно в обществе феодальном. В капиталистическом обществе, особенно вначале, этот фактор также играл значительную роль, однако уже не столь важную и все уменьшающуюся, со временем приобретая косвенный характер: уже не сам по себе грабеж был главной целью войны, а создание условий для грабежа другими способами («продолжение политики иными средствами»).

В основном же в капиталистическом обществе средства удовлетворения общественных потребностей самих капиталистов связаны с производством непосредственно. Рост капитала, вложенного в любое (а не только специфическое, специально предназначенное, например, для изготовления предметов роскоши) производство удовлетворял эту потребность, причем сам по себе, а не только благодаря возможности обменять произведенный продукт на предметы роскоши. Само по себе богатство, воплощенное в количественных характеристиках капитала, стало средством удовлетворения потребности в самоутверждении. А это в конечном счете вызывает стремление господствующего класса к развитию производства самого по себе, что ближайшем образом выражалось в стремлении к прибыли.

Поэтому удовлетворение общественных потребностей капиталиста осуществляется двояким образом: через использование предметов роскоши (т.е. через непосредственное потребление), и через те преимущества, которые ему дает накопление капитала (т.е. через потребление опосредствованное). И то, и другое капиталист осуществляет за счет прибавочной стоимости. Таким образом, именно применительно к процессу потребления он делит прибавочную стоимость, полученную в процессе производства, на две обособленные, по-разному используемые части. Другими словами, в этом чрезвычайно важном для функционирования производства моменте имеет место выход за пределы чисто экономических (производство, обмен, распределение) отношений.

Поэтому только по отношению к вполне определенным (индивидуальным  в соответствии с приведенным выше определением) потребностям, а отнюдь не по отношению к «потребностям вообще» можно считать верным утверждение Маркса, что «только отсутствие потребностей, отречение от них, отречение от потребительной стоимости той стоимости, которая существует в форме товара, делает возможным накопление ее в форме денег» (46, II, 473). Действительно имеющее место «отречение от потребительной стоимости товара» вовсе не значит «отречения» от любых потребностей, но только от тех, которые удовлетворяются самой данной потребительной стоимостью. Наоборот, накопление стоимостей также есть способ удовлетворения потребности: капитал в любой форме (хоть в форме товаров, хоть в форме денег, хоть в форме промышленного капитала), т.е. в своей абстрактности удовлетворяет такую потребность, как потребность в самоутверждении. А уж в какой форме лучше  это вопрос конкретных условий. Но если это так, то и теоретическая модель капитализма, базирующаяся только на производстве и игнорирующая характер потребления, сегодня уже не может считаться адекватной своему объекту.

8. Прибавочная стоимость

Итак, именно к прибавочной стоимости (прибавочному продукту) нам приходится обращаться, если хотим понять стимулы поведения членов господствующих классов вообще, и капиталистов в частности. Соответственно и вопрос о прибавочной стоимости для теории Маркса имеет ключевое значение. Как мы видели, Энгельс вообще считал создание теории прибавочной стоимости одним из двух (наряду с материалистическим пониманием истории) великих открытий Маркса, что не перестало быть справедливым по сегодняшний день.

Это вовсе не значит, что Маркс первым обратил внимание на существование данного явления. Энгельс писал: «Существование той части стоимости продукта, которую мы теперь называем прибавочной стоимостью, было установлено задолго до Маркса; точно так же с большей или меньшей ясностью было высказано, из чего она состоит, именно: из продукта того труда, за который присвоивший его не заплатил никакого эквивалента. Но дальше этого не шли» (24, 20). Маркс же показал, что «стоимость вообще есть не что иное, как кристаллизованный труд этого рода… Поставив на место труда рабочую силу, свойство создавать стоимость, он разом разрешил одно из затруднений, которое привело к гибели школу Рикардо… Лишь установив разделение капитала на постоянный и переменный, Маркс смог до деталей изобразить действительный ход процесса образования прибавочной стоимости и таким образом объяснить его, чего не сделал ни один из его предшественников» (24, 20-21). То есть производство прибавочной стоимости он рассмотрел с исчерпывающей полнотой. Все его столь важные открытия и сегодня в полной мере сохраняют свое значение, и без них понимание капиталистического способа производства не представляется возможным. Тем не менее, вопрос прибавочной стоимости в марксизме не столь ясен, как это может показаться на первый взгляд.

Вопрос о прибавочном продукте рассматривался Марксом не только применительно к капиталистическому обществу. Им, как и Энгельсом, был высказан также ряд замечаний на этот счет относительно других общественных формаций. Однако общего определения этого понятия (прежде всего в его связи с необходимым трудом) они нам не оставили. Рассматривавший данный момент применительно к первобытному обществу, Ю.И. Семенов справедливо заметил, что вообще касаемо необходимого и прибавочного продукта в общем виде их «определения мы не найдем нигде в марксистской экономической литературе»64.

И дело заключается вовсе не в том, что осталось что-то неясное относительно производства прибавочной стоимости. В любом антагонистическом обществе господствующий класс использует рабочую силу угнетенных непосредственных производителей сверх того уровня, который необходим для ее воспроизводства (труд в течение необходимого рабочего времени), безвозмездно присваивая себе результаты ее использования в течение прибавочного рабочего времени. Но проблема не ограничивается только антагонистическими обществами. Маркс был уверен, что «прибавочный труд вообще, как труд сверх меры данных потребностей, всегда должен существовать». В том числе и потому, что, в частности, «определенное количество прибавочного труда требуется … для обеспечения необходимого, соответствующего развитию потребностей и росту населения прогрессивного расширения процесса воспроизводства» (25, II, 385-386). Это «с капиталистической точки зрения называется накоплением». Но и «при более высокой форме общества» по существу дело не изменится, поскольку сохранится необходимость в затрате избыточного рабочего времени на предназначенный для аналогичных целей прибавочный труд, хотя возросшие материальные средства «дадут возможность соединить этот прибавочный труд с более значительным ограничением времени, посвященным материальному труду вообще» (25, II, 386).

Другими словами, прибавочный труд всегда был и будет трудом «сверх меры данных потребностей», но предназначен он в разных случаях на различные цели. Стало быть, для анализа прибавочного продукта как общественного явления необходимо исследовать не только его производство, но и использование. Это тем более важно, что по своему производству как таковому прибавочный продукт ничем не отличается от необходимого, и не только он сам, но и время, затраченное на его производство, могут быть выделены в качестве самостоятельных только в анализе, но не физически. А вот используется продукт в строгом соответствии с его сущностью. Поэтому в значительной степени именно характер его использования в конечном счете делает прибавочный продукт тем, чем он является.

А для чего, скажем, мог бы использоваться прибавочный труд в первобытном обществе? Это общество было исключительно стабильным. Потребности на протяжении весьма длительного времени оставались практически неизменными. Запасы, если они и создавались, потреблялись в конечном счете все на то же воспроизводство рабочей силы (т.е. являлись результатом затраты необходимого труда). Развитие производства происходило крайне медленно и говорить о сколько-нибудь заметных материальных затратах на расширенное воспроизводство не приходится. Да и вообще само выживание в тех условиях практически полностью поглощало все рабочее время. Поэтому прибавочный труд, если он и существовал, был направлен только и исключительно на создание условий для коллективного удовлетворения общественных потребностей (например, эстетических). Поскольку потребности эти неограниченны, то они всегда были способны поглотить все то, что общество могло выделить в случае, если для этого создавались более или менее благоприятные условия.

Совсем иначе обстояло дело в классовом обществе. Само его становление обусловилось возможностью создавать прибавочный продукт. Как было сказано, то, как производится прибавочный продукт в классовом обществе, исследовано с достаточной полнотой. Но этого нельзя сказать о характере его использования. Если взять рабовладельческое общество, то оно также оставалось достаточно стабильным на протяжении длительного времени, и развитие производства в нем также осуществлялось весьма медленно. На что же затрачивался прибавочный продукт? На «прокормление» (т.е. удовлетворение «жизненных потребностей») господствующего класса?

Оставим этот момент пока в стороне, поскольку, несмотря на то, что такой ответ представляется как бы само собой разумеющимся, он, тем не менее, требует специального рассмотрения. Но выше мы уже видели, что кроме относительно ограниченных «жизненных» (индивидуальных) потребностей господствующий класс всегда стремился в возможно большем объеме удовлетворять свои общественные потребности. И делал он это посредством очень значительных материальных затрат. В том же рабовладельческом обществе для нужд (отнюдь не «жизненных»!) членов господствующего класса строились дворцы, изготовлялись дорогие одеяния, создавались украшения и произведения искусства, им прислуживала (нередко выполняя совершенно бессмысленные, на здравый взгляд, функции) целая орава челяди…

Вообще поскольку меньшая часть населения потребляет бóльшую часть произведенного, то «огромная часть национального продукта должна производиться в виде предметов роскоши или обмениваться на них, и какое огромное количество предметов первой необходимости должно растрачиваться на лакеев, лошадей, кошек и т.д.» (16, 108). Данные слова Маркса относятся к капитализму, но они столь же справедливы по отношению к любому классовому обществу. Откуда же берутся средства для покрытия всех этих (и других) затрат? Это можно осуществить только и исключительно за счет создаваемого непосредственными производителями прибавочного продукта.

Вообще говоря, предметы роскоши могут производить те же работники, которые производят и «предметы первой необходимости». Но, учитывая их специфичность, во все времена этим занимались особые отряды работников  будь то рабы в золотодобывающих рудниках или золотых дел мастера. Предметы первой необходимости им доставляет труд тех работников, которые эти предметы производят. Но, поскольку этот труд не затрачивается на воспроизводство рабочей силы последних, то он не является необходимым, т.е. относится к труду прибавочному. В частности, «предметы роскоши представляют один лишь прибавочный труд, и притом прибавочный труд непосредственно в той форме прибавочного продукта, в которой он потребляется, как доход, богатыми». А на «прокормление» производителей предметов роскоши затрачивается «прибавочный труд производителей предметов необходимости, образующий заработную плату для производителей предметов роскоши» (26, III, 253).

Следовательно, использование прибавочного труда в любом обществе имеет две стороны  объективную и субъективную. Объективно он направляется на «прокормление» той части работников, которая не производит необходимого продукта, продукта, используемого для воспроизводства рабочей силы (т.е. для удовлетворения «жизненных» потребностей работников). Дальше прибавочный продукт объективно же может направляться на различные цели, но субъективно они всегда состоят в его использовании для удовлетворения общественных потребностей  всего общества в обществах эгалитарных, или же господствующего класса в обществах классовых. Вот только в обществах эгалитарных этот момент имеет относительный, а в обществах классовых  абсолютный характер.

Следовательно, в любой общественно-экономической формации субъективно (для господствующего класса) разделение на необходимый и прибавочный продукт соответствует его направлению на удовлетворение индивидуальных и общественных потребностей. И именно в качестве такового характер прибавочного продукта определяет конкретный характер движущих стимулов для господствующего класса, а стало быть, и конкретный характер общественно-экономической формации.

На что же конкретно расходуется прибавочная стоимость при капитализме? То, что именно за счет нее происходит «самовозрастание капитала», составляет основу марксистского подхода в данной области, и это положение не вызывает никаких сомнений. Таким образом, прежде всего прибавочный продукт идет на содержание той части работников, которая непосредственно обеспечивает расширенное воспроизводство: «характерный момент процесса накопления то обстоятельство, что прибавочный продукт потребляется рабочими производительными, а не рабочими непроизводительными» (23, 603). Но поскольку это не единственное, на что тратится прибавочная стоимость (например, мы видели, что по Марксу все предметы роскоши производятся исключительно за счет прибавочной стоимости), то данным положением вопрос о ее использовании не исчерпывается. Так на какие же цели она еще тратится?

Маркс полагал, что в отличие от рабочих, средства существования которых доставляет переменный капитал, средства на свое собственное существование капиталист в полном объеме берет как раз из прибавочной стоимости. Т.е. Маркс исходил из того, что «часть той прибавочной стоимости, которую создает переменный капитал капиталист затрачивает на свое личное потребление» (24, 71) (а при простом воспроизводстве вообще «вся прибавочная стоимость входит в личное потребление капиталиста»  24, 76).

Однако данное положение никак не согласуется с выводами, следующими из положения о разделении труда, которому классики марксизма придавали столь важное значение. Ведь если разделение на капиталистов и рабочих есть одно из проявлений общественного разделения труда, то не только рабочий, но и капиталист имеет свое необходимое место в производстве, а стало быть, и вполне законно зарабатывает средства на воспроизводство своей рабочей силы. Но коль скоро это так, то и оплачиваться труд капиталиста должен не из прибавочной стоимости, а, как и труд рабочего, из продукта совокупного необходимого времени (т.е. из переменного капитала).

Но действительно ли при капиталистическом производстве труд капиталиста носит необходимый характер? Маркс неоднократно отмечал конструктивную роль капиталиста в организации производства и в управлении им. «Известный уровень капиталистического производства требует, чтобы все время, в течение которого капиталист функционирует как капиталист, т.е. как персонифицированный капитал, он мог употреблять на присвоение чужого труда, а потому и на контроль над ним и на продажу продуктов этого труда» (23, 318). Именно «капиталист наблюдает за тем, чтобы работа совершалась в надлежащем порядке и чтобы средства производства потреблялись целесообразно» (23, 196). Таким образом «с развитием кооперации многих наемных рабочих командование капитала становится необходимым (!) для выполнения самого процесса труда, становится действительным условием производства» (23, 342).

Но коль скоро это так, то и для капиталиста, как необходимого участника производства, без которого в данных условиях производство попросту невозможно, должно быть справедливым то, что Маркс считал справедливым по отношению к любому участнику разделения труда: «Продукт превращается вообще из непосредственного продукта индивидуального производителя в общественный, в общий продукт совокупного рабочего, т.е. комбинированного рабочего персонала, члены которого ближе или дальше отстоят от непосредственного воздействия на предмет труда. Поэтому уже самый кооперативный характер процесса труда неизбежно расширяет понятие производительного труда и его носителя, производительного рабочего. Теперь для того, чтобы трудиться производительно, нет необходимости непосредственно прилагать свои руки; достаточно быть органом совокупного рабочего, выполнять одну из его подфункций. Данное выше первоначальное определение производительного труда, выведенное из самой природы материального производства [“процесс труда … процесс между человеком и природой”], всегда сохраняет свое значение в применении к совокупному рабочему, рассматриваемому как одно целое. Но оно не подходит более к каждому из его членов, взятому в отдельности» (23, 516-517). Ну, а что касается капиталистического производства, то как и другие его участники «капиталист как надсмотрщик и руководитель … должен выполнять определенную функцию в процессе производства» (49, 47).

А ведь «быть представителем функционирующего капитала – это не синекура, … капиталист управляет как процессом производства, так и процессом управления. Эксплуатация производительного труда стоит усилий для самого капиталиста или для других лиц, которые действуют от его имени» (25, I, 417-418). Но если рабочая сила капиталиста расходуется на производство как необходимая, то, казалось бы, и воспроизводиться она должна в этом качестве, т.е. с затратами переменного капитала, а никак не прибавочной стоимости. Ведь как раз «переменная часть стоимости авансированного капитала выступает в виде капитала, израсходованного на заработную плату, в виде капитальной стоимости, оплачивающей стоимость, соответственно цену, всего (!) труда, израсходованного на производство» (25, I, 36).

Разумеется, в этой системе капиталист занимает особое положение. Он не просто принимает участие в процессе производства, он господствует над ним, и «при капиталистическом производстве на долю капиталиста или оплачиваемого им служащего  представителя этого капиталиста  выпадают функции капитала как повелителя над трудом». Причем эта функция «проистекает не из природы кооперативного труда, а из господства условий труда над самим трудом» (26, III, 370). Все верно, капиталист именно как капиталист распоряжается принадлежащим ему капиталом, потому-то он и имеет возможность присваивать прибавочную стоимость (на что бы он ее потом не тратил). Но какое бы моральное негодование не вызывала эта функция «повелителя над трудом», необходимо признать, что она прямо вытекает из самой природы капиталистического способа производства, и без нее последний невозможен. А кроме того, ведь остается все же и составляющая, вне всякого сомнения «проистекающая из природы кооперативного труда» (функция управления),  и весьма существенная («не синекура»!); с ней-то как быть?

Конечно, говоря о «заработной плате» капиталиста (если предположить ее наличие), следует учитывать некоторые существенные моменты. Во-первых, капиталист берет «свою долю» из того, что остается после оплаты использованных средств производства и рабочей силы рабочих (т.е. технически эта доля входит туда же, куда и «чистая» прибавочная стоимость, остающаяся после вычета затрат переменного капитала, и выделить ее не так-то просто). Во-вторых, «своя рука  владыка»: ведь именно сам капиталист определяет конкретную зарплату. И, наконец, в-третьих, берет он себе отнюдь не только ту часть, которая требуется непосредственно на воспроизводство его рабочей силы (и которая составляет только небольшую часть того, что присваивается капиталистом).

Но дело в принципе – капиталист как необходимое звено производства для его продолжения также должен воспроизвести свою рабочую силу, т.е. затраченное на это рабочее время законно должно считаться необходимым, а следовательно, оплачиваться не из прибыли, а из переменного капитала. И Маркс не сомневается в объективной необходимости капиталиста для производства продукта – коль скоро речь идет о капиталистическом способе производства. Казалось бы, если эта роль необходима, то оплата капиталиста-организатора, как и оплата рабочих, непосредственно производящих продукт, как представляющие две стороны разделенного труда, необходимого для воспроизводства всей участвующей в процессе производства рабочей силы, одинаково должны входить в переменный капитал (v), связанный с необходимым трудом, а никак не в прибавочную стоимость (m). Почему же Маркс все-таки считал, что все потребляемое капиталистом входит в прибавочную стоимость?

Повторим еще и еще раз: перед Марксом, первым давшим действительно научный анализ производственных отношений одной из общественно-экономических формаций, да еще и такой непростой как капитализм, стояла задача невообразимой сложности, и как мы уже не раз подчеркивали, ее нечего было и надеяться решить, не введя определенных, и весьма существенных упрощений в соответствующую теоретическую модель. Одним из таких упрощений и было представление о том, что капиталист для поддержания своей жизни использует средства из прибавочной стоимости. Но главным образом дело все же было не в этом.

Прежде всего, следует учитывать ту ситуацию, которая в то время (как, впрочем, и позже) существовала в науке. Маркс ведь не был «чистым теоретиком»  «чистые теоретики в сфере общественных наук встречаются только на стороне реакции, и именно потому эти господа в действительности вовсе не теоретики, а простые апологеты этой реакции» (25, I, 4). Немало апологетов капитализма прилагало титанические усилия, чтобы доказать, что прибыль капиталиста – это как раз и есть плата за его труд. Маркс яростно полемизировал с такими «учеными», убедительно отвергая тезис о «компенсации затрат труда» капиталиста посредством его дохода, когда «эта функция, возникающая из порабощения непосредственного производителя, часто выставляется как достаточное основание для оправдания самого этого отношения, и эксплуатация, присвоение чужого неоплаченного труда, столь же часто изображается как заработная плата, причитающаяся собственнику капитала» (25, I, 424).

По его мнению, это только самому капиталисту предпринимательский доход «представляется … результатом его функций не собственника, а работника», и что соответственно «в его голове необходимо возникает представление, что его предпринимательский доход … есть не что иное, как заработная плата, плата за надзор, … более высокая плата, чем плата обыкновенного наемного рабочего, 1) потому что это более сложный труд, 2) потому что он сам выплачивает себе заработную плату». В результате в сознании промышленного капиталиста этот момент превращается в «(субъективные) основания для оправдания прибыли» (25, I, 421). Но объективно это не так, поскольку «в процессе воспроизводства функционирующий капиталист выступает по отношению к наемным рабочим представителем капитала как чужой собственности» и «только как представитель средств производства по отношению к рабочим активный капиталист может выполнять свою функцию, может заставить рабочих работать на себя или сделать так, чтобы средства производства функционировали в качестве капитала» (25, I, 418).

Однако за этими совершенно правильными соображениями теряется то, что капиталист все же действительно работает, т.е. кроме функции распоряжения капиталом (специфической функции капиталиста), он выполняет еще функцию управления производством в рамках общественного разделения труда. А поскольку он выполняет две достаточно существенно различных функции (и собственника, и работника), то и его доход должен состоять из двух частей, имеющих существенно разный источник.

Этот момент, т.е. необходимость развенчивать апологетические теории, строящиеся как раз на представлениях о «законной зарплате» капиталиста, играл для Маркса слишком важную роль, чтобы не оказывать определенного влияния на его представления. Тем более, что, как было сказано, доля, идущая на воспроизводство рабочей силы предпринимателя, в обычных условиях составляет весьма незначительную часть изымаемого им продукта. Но Маркс не был бы Марксом, т.е. педантичным ученым с «железной» логикой, если бы полемические соображения или относительная незначительность факторов в конечном счете могли существенно сказаться на полноте анализа. Гораздо большее значение имел другой момент, связанный с его убеждением в нерасчлененности потребностей, подлежащих удовлетворению.

Как мы уже отмечали, Маркс смотрел на потребности как на нечто принципиально нерасчлененное независимо от того, «порождаются ли они желудком или фантазией» (23, 43). Но если у рабочих удовлетворялись только «жизненные потребности» (т.е., грубо говоря, «потребности, порождаемые желудком»), то капиталист кроме «жизненных средств» потреблял еще и предметы роскоши (т.е., опять же говоря достаточно упрощенно, удовлетворял «потребности, порождаемые фантазией»). Однако именно ввиду представления о нерасчлененности потребностей Маркс, хотя и специально анализировал ситуацию с предметами роскоши, не видел смысла в разделении этих двух «статей расхода». В самом деле, зачем их делить, если они по своей сути предназначены для одной и той же цели? А поскольку на одну из этих «статей расхода» (а именно на «предметы роскоши») тратились значительные средства, явно превышающие «долю», могущую быть заработанной капиталистом как участником разделения труда и потраченную на воспроизводство его рабочей силы, то Маркс и относил все их на прибавочную стоимость, которую сам капиталист делит как бы по собственному произволу («акт его воли»), но уже иначе: на ту часть, которая им потребляется (для удовлетворения всех его потребностей), и ту, которая идет на возрастание его капитала.

Итак, предполагается, что издержки производства (и постоянный, и переменный капитал) имеют вполне определенную, определяемую экономическими законами, массу и назначение, а вот прибавочную стоимость капиталист может тратить по своему усмотрению. Даже если исключить процент и земельную ренту, а также налоги (на «прокормление» служебной части работников), еще остается достаточно много места для произвола, ибо капиталист может своей волей распределять оставшуюся часть прибавочной стоимости (точнее, предпринимательского дохода) на: а) «жизненные средства» для себя и своей семьи; б) предметы роскоши; в) увеличение капитала. Рассмотрим эти моменты.

Самовозрастание капитала – его основное родовое свойство, необходимый признак капиталистического способа производства: никакая «сумма стоимости не была бы капиталом, если бы она не обогащалась прибавочной стоимостью» (24, 370). Следовательно, капиталист  именно как капиталист  не может по своему произволу отказаться от расходования прибавочной стоимости на эту цель. Но если Маркс относительно других моментов функционирования капитала рассматривает те законы, которые определяют его с объективной необходимостью, то относительно размеров и порядка капитализации прибавочной стоимости имеет место полная неопределенность и все тот же произвол капиталиста.

То же в определенной мере относится и к «жизненным средствам». Когда дело касается «жизненных средств», потребляемых непосредственными производителями, вопрос решается однозначно – их масса при всех частных колебаниях в конечном счете равна затратам на воспроизводство рабочей силы, на потребительные стоимости для удовлетворения потребностей (т.е. на «привычно необходимые предметы потребления», которые для определенных условий «есть величина данная»). Имеются в виду «предметы потребления, которые входят в потребление рабочего класса и, поскольку они являются необходимыми жизненными средствами, составляют также часть потребления класса капиталистов» (24, 454). Но, во-первых, если речь идет о воспроизводстве «рабочей силы» самого капиталиста, то опять же непонятно, почему затраты не нее должны производиться из прибавочного, а не из необходимого продукта  поскольку для производства «рабочая сила» капиталиста также является необходимой, без ее затраты оно невозможно. А во-вторых, Маркс отмечает, что «жизненные средства» капиталиста «по качеству и по стоимости часто отличаются от жизненных средств рабочих» (24, 454-455). Почему и насколько? Ясности опять же нет.

И, наконец, относительно предметов роскоши, «которые входят лишь в потребление класса капиталистов, следовательно, могут быть обменены лишь на расходуемую прибавочную стоимость, которая никогда не достается рабочему» (24, 455). Они явно не входят в «жизненные средства» капиталистов, а являются признаком их «расточительности» посредством «превращения значительной (?) части их прибавочной стоимости в предметы роскоши» (24, 463). А если речь идет о простом воспроизводстве, то вообще капиталисты «делят свою прибавочную стоимость между необходимыми предметами потребления и предметами роскоши. Один может (!?) больше расходовать на один вид потребления, другой – на другой», но «сумма стоимости, равная всей прибавочной стоимости, полностью расходуется в фонде потребления» (24, 462). При расширенном воспроизводстве «часть прибавочной стоимости потребляется капиталистом как доход, другая часть ее применяется как капитал, или накопляется. … Но это деление производит собственник прибавочной стоимости, капиталист. Оно, стало быть, является актом его (!) воли» (23, 605). Та часть общей массы прибыли, которую капиталист превращает в капитал, «равна прибыли минус потребленный капиталистом доход» (25, I, 269). Но так или иначе не предполагается никаких объективных оснований для определения соотношения между «предметами потребления», «предметами роскоши» и накоплением капитала.

Так откуда же черпает свои «жизненные средства» капиталист? Это должно определяться его положением в социальном разделении труда. Уже в мануфактуре «капиталист по отношению к отдельному рабочему представляет единство и волю общественного трудового организма» (23, 374). Здесь социальное разделение труда оставляет за рабочим только функцию непосредственного воздействия на предмет труда («физический труд»)  хотя между самими рабочими осуществляется технологическое разделение труда. Все остальные функции, связанные с «умственным трудом», берет на себя капиталист. Но со временем ситуация начинает постепенно меняться – с углублением разделения труда, когда предприниматель перестает справляться со всеми функциями, вытекающими из необходимости обеспечивать производство и обращение капитала. Поэтому с усложнением производства начинают разделяться и эти функции, т.е. происходит разделение труда также и «со стороны» капиталиста. Каким  социальным (общественным) или технологическим  является это разделение труда?

Уже много раньше выделилась особая часть капиталистов, принимающая на себя заботу о функционировании капитала в его товарном виде  купцы. Торговая функция капитала «обособляется как особая функция особого капитала, фиксируется как функция, вследствие разделения труда (!) принадлежащая особой разновидности капиталистов» (25, I, 293). При этом купеческий (товарно-торговый) капитал, в отличие от торговых агентов промышленного капиталиста, «обслуживает» процесс обращения не одного, а многих промышленных капиталов, таким образом на свой манер способствуя их концентрации. Для купца его функционирование в особой фазе воспроизводства – в сфере обращения  «становится особым делом, отдельным от остальных функций промышленного капитала, а потому самостоятельным. Это – особая форма общественного (!) разделения труда» (25, I, 298). «По отношению к совокупному капиталу общества это фактически сводится к тому, что часть его требуется для второстепенных операций, не входящих в процесс увеличения стоимости, и что эта часть общественного капитала постоянно должна воспроизводиться для этих целей» (25, I, 320), хотя в результате и «уменьшается норма прибыли для отдельных капиталистов и для всего класса промышленных капиталистов» (25, I, 320).

Таким образом, купец может быть самостоятельным капиталистом только потому, что он выполняет в определенном смысле обособленную функцию в кругообороте капитала. В его же производстве как целостном процессе создания продукта (в том числе и в виде такого, который затем служит исходным для следующего производства), такое выделение в полном объеме невозможно. Если в предыдущем случае связь осуществляется через товар, то на фабрике последний получается только «путем чисто механического соединения самостоятельных частичных продуктов, или же своей готовой формой обязан последовательному ряду связанных между собой процессов и манипуляций» (23, 354), результаты которых сами по себе не имеют самостоятельного товарного характера. Конечно, и здесь существуют различные формы выделения (от ремонтных и наладочных предприятий до консалтинговых фирм), но все они носят только вспомогательный характер, не касающийся основных производственных процессов, относительно которых разделение труда не дает самостоятельного результата: «частичный рабочий не производит товара» (23, 367). По тем же причинам и «на стороне капиталиста» разделение труда происходит иначе  с выделением некоторых его функций внутри данного производства, т.е. под эгидой данного капиталиста.

Так происходит, например, с функцией технического специалиста, требующей длительной профессиональной подготовки. Происходит дальнейшее углубление разделения труда. Соответственно и ту часть продукта, которая в самом производстве должна доставаться «умственному труду» при его разделении с «физическим», капиталист начинает делить с «узкими специалистами». Но поскольку труд этот не менее необходим для получения конечного продукта, чем труд рабочего, то продукт на его оплату вне всякого сомнения берется из необходимой его части.

То же и с управленческой функцией. В конечном счете «на долю труда по надзору остается лишь общая функция организации разделения труда и кооперации определенных индивидов. Этот труд вполне представлен заработной платой (!) управляющего в более крупных капиталистических предприятиях» (26, III, 368). Вполне естественно: «Эксплуатация труда стоит труда. Поскольку труд, выполняемый капиталистическим предпринимателем, обусловлен лишь противоположностью между капиталом и трудом, он входит в издержки на его надсмотрщиков (промышленных унтер-офицеров) и уже учтен под рубрикой заработной платы (!), совершенно так же как издержки, вызываемые надсмотрщиком над рабами и его кнутом, учтены в издержках производства рабовладельца» (26, III, 367).

Чтобы избежать противоречий, Марксу приходиться считать, что «часть прибыли в самом деле может быть обособлена (?) и действительно обособляется как заработная плата, или, точнее, наоборот: что часть заработной платы на основе капиталистического способа производства выступает как интегральная составная часть прибыли» (25, I, 421), и «выступает в форме содержания управляющего в таких видах предприятий, размер и т.д. которых допускают настолько значительное разделение туда, что можно установить особую заработную плату для управляющего» (25, I, 422). Тут уж действительно получается «точнее наоборот» и наступает полная неразбериха, поскольку указанная часть, оказывается, «выступает в чистом виде, самостоятельно и совершенно обособленно, с одной стороны, от прибыли (как суммы процента и предпринимательского дохода), с другой стороны  от той части прибыли, которая остается за вычетом процента как так называемый предпринимательский доход» (25, I, 422). Здесь Маркс как бы забывает, что у А. Смита (который, оказывается, уже раньше все это «правильно установил») по его же собственным словам видимость нередко смешивается с сущностью.

В конце концов можно было бы согласиться с этими довольно-таки невнятными (что совершенно нетипично для Маркса) выводами, суть которых в конечном счете сводится к тому, что капиталист все же делится частью (хотя и не очень ясно определенной) прибыли с управляющим, берущим на себя часть его функций (примерно так, как это Марксом было очень четко определено относительно купца), если бы не то обстоятельство, что введением управляющего разделение труда «со стороны» капиталиста не только не ограничивается (мы уже упоминали о технических специалистах), но и не заканчивается. Чем больше предприятие, тем больше и сложнее управленческая пирамида. Ну, во времена Маркса она была, разумеется, поменьше, но сегодня разрослась до весьма существенных (относительно производительных подразделений) размеров. И вся эта управленческая братия получает часть прибыли (да еще и такой, которая каким-то образом не входит  «совершенно обособлена»!  в предпринимательский доход!)?

Кроме того, труд управляющего вовсе не характерен для одного только капитализма. «Труд по надзору и управлению необходимо возникает всюду, где непосредственный процесс производства имеет вид общественно-комбинированного процесса, а не является разъединенным трудом самостоятельных производителей» (25, I, 422). Поэтому Маркс считал, что и в других случаях имеют место «два момента: и выполнение общих дел, вытекающих из природы всякого (!) общества, и специфические функции, вытекающие из противоположности» (25, I, 422) угнетателей и угнетенных в антагонистических формациях. Но почему все же вознаграждение даже при выполнении объективно необходимых «общих дел» (т.е. труда необходимого) также должно иметь источником прибыль (результат труда прибавочного)? Тут уж внутренней логики никакой. Даже Марксу не удается свести концы с концами, если базироваться на неверных исходных посылках (в данном случае на представлении о нерасчлененности потребностей).

Рассмотрим этот вопрос еще в историческом аспекте. К числу «производителей», по Марксу, относятся «мелкие капиталисты, так как у них собственный труд еще играет известную роль» (25, I, 270). При этом «мелкий капиталист … отличается от наемного рабочего тем, что благодаря своему номинальному капиталу он действительно является господином и собственником собственных условий труда, а потому не имеет над собой хозяина и сам присваивает себе все свое рабочее время, вместо того чтобы оно присваивалось посторонним лицом. То, что здесь выступает как прибыль, есть лишь избыток над обычной заработной платой (!), который появляется как раз благодаря присвоению этим мелким собственником своего собственного прибавочного труда» (26, III, 368-369). Но если здесь результат прибавочного труда составляет «избыток над заработной платой», идущей, естественно, на воспроизводство рабочей силы «мелкого капиталиста» (а что еще могло бы здесь означать данное понятие?), то, стало быть, он тратится уже на нечто другое, а не на «личное потребление» для указанной цели.

Действительно, для непосредственных производителей «годовую вновь созданную стоимость, по аналогии с положением в капиталистическом обществе, можно было бы разделить на две части: на часть a, которая только возмещает их необходимые жизненные средства, и на другую часть b, которую они отчасти потребляют в виде предметов роскоши, отчасти применяют в целях расширения производства. В таком случае a представляет переменный капитал, b  прибавочную стоимость» (24, 370). Таким образом, для непосредственного производителя деление (хотя, казалось бы, и осуществленное «по аналогии с положением в капиталистическом обществе»!) прибавочной стоимости производится существенно иным способом. Здесь вполне логично «необходимые жизненные средства» производителя (во всех его «ипостасях») включаются в переменный капитал, а вовсе не в прибавочную стоимость. В последнюю же вполне законно входят (кроме средств на развитие производства) только «предметы роскоши». И нет никаких оснований считать, что что-то принципиально меняется при переходе от «мелких капиталистов» к капиталистам «крупным»  кроме того, что в последнем случае существенно возрастает масса прибавочной стоимости.

В результате Маркс все же вынужден признать, что «труд по надзору и управлению», вытекающий из противоположности между эксплуататорами и эксплуатируемыми «при капиталистической системе непосредственно и неразрывно связан с производительными функциями, которые налагаются всяким комбинированным общественным трудом на отдельных индивидуумов в качестве особого труда. Заработная плата [управляющего] … совершенно (!) отделяется от прибыли и принимает форму (?) заработной платы за квалифицированный труд, как только предприятие достигнет достаточно крупных размеров, для того чтобы оплачивать такого управляющего» (25, I, 425). При отсутствии индивидуального капиталиста (как в акционерных обществах) вообще «плата за управление … выступает совершенно обособленно от предпринимательского дохода» (25, I, 426), а в кооперативных фабриках «вознаграждение управляющему» «составляет часть затраченного переменного (!) капитала совершенно так же, как заработная плата остальных (!) рабочих», и «средняя прибыль … фактически и осязательно представляется здесь величиной, совершенно независимой от платы за управление… То же явление наблюдается на некоторых капиталистических акционерных предприятиях» (25, I, 427). В результате «плата за надзор с возникновением многочисленного класса промышленных и торговых управляющих обретала…, подобно всякой другой заработной плате, свой определенный уровень и свою определенную рыночную цену» (25, I, 428).

Казалось бы, нужно перенести это на общий случай, но Маркс этого так и не делает, ибо вынужден противостоять «апологетическому стремлению представить прибыль не как прибавочную стоимость, т.е. неоплаченный труд, а как заработную плату самого капиталиста за выполняемый им труд» (25, I, 427-428). Но в том-то и дело, что признание необходимости платы капиталисту за его труд, вытекающий из разделения труда, вовсе не должно означать, что таковой должна являться прибыль (прибавочная стоимость)  хотя «предпринимательский доход – … плод той активной роли, которую лицо, применяющее капитал, играет в процессе воспроизводства» (25, I, 411). Речь должна идти о той части переменного капитала, которая затем в своей более значительной части затрачивается на оплату труда управляющих и специалистов  «подобно всякой другой заработной плате».

«Акт Р – Д опосредствует индивидуальное потребление рабочего, превращение жизненных средств в его плоть и кровь. Конечно, для того, чтобы капиталист функционировал как капиталист, он также должен быть налицо и потреблять. Но для этого он фактически должен потреблять столько же, сколько потребляет рабочий – и поэтому большего не предполагает эта формула процесса обращения» (24, 68). Большего и не надо  касаемо потребления «жизненных средств» участником трудового процесса. Но для капиталиста именно как капиталиста (поскольку «капиталист есть лишь персонифицированный капитал») «движущим мотивом его деятельности является не потребление и потребительная стоимость, а меновая стоимость и ее увеличение». Происходит же это потому, что «лишь как персонификация капитала капиталист пользуется почетом» (23, 605), и стало быть, только путем увеличения своего капитала он может эффективно удовлетворять одну из своих общественных потребностей  потребность в самоутверждении.

Таким образом, что касается прибавочной стоимости, то капиталист ее всю без исключения тратит на удовлетворение своих же  но не индивидуальных, а общественных  потребностей. Вот здесь он уже действительно в определенных пределах волен выбирать, потратить ли прибавочную стоимость на «предметы роскоши» (или, как говорил Маркс, «прокутить» ее), или же вложить в расширение производства – в смысле удовлетворения общественных потребностей капиталиста тут принципиальной разницы нет. Но есть разница в другом: при «прокучивании» происходит потребление в собственном смысле слова (нередко в том числе с элиминацией предмета потребления), а при вложении в расширение производства – наоборот, возрастание средств удовлетворения общественных потребностей. Потому капиталист и направляет как раз сюда основную часть прибавочной стоимости, действуя в этом случае именно как капиталист. Но, тем не менее, это также потребление, хотя и своеобразное: для капитала «его потребительная стоимость заключается в способности приносить прибыль» (25, I, 390), и его потребление для удовлетворения своих общественных потребностей осуществляется капиталистом именно в этом качестве.

Что же касается «прокучивания», то последнее связано с тем, что вышеупомянутый капиталист (а тем более его семья) – не только капиталист, и «ничто человеческое ему не чуждо». Соответственно и доля прибавочной стоимости, направляемой на «предметы роскоши» (куда относится и повышение количества и качества предметов потребления сверх необходимого), зависит от того, насколько он капиталист, а насколько вовлечен в многообразные прочие общественные связи. Во всяком случае потребность в самоутверждении посредством роста капитала у капиталиста настолько сильна, что во многих случаях даже «его собственное личное потребление представляется ему грабительским посягательством на накопление его капитала» (23, 606).

Итак, «часть прибавочной стоимости потребляется капиталистом как доход, другая часть ее применяется как капитал, или накопляется. … Но это деление производит собственник прибавочной стоимости, капиталист. Оно, стало быть, является актом его воли» (23, 605). Ну, что ж, как мы уже говорили, такое «деление» волей капиталиста здесь в известном смысле может совершаться потому, что дело в конечном счете касается удовлетворения потребностей одного и того же типа. Но это все же вовсе не значит, что оно является всего лишь результатом осуществления «свободной воли» капиталиста. Разделение посредством «свободной воли» имеет случайный, частный характер. В конечном же счете и здесь также действуют «железные» экономические законы. «Если слишком большая часть труда представлена непосредственно в форме предметов роскоши, то, очевидно, должна произойти заминка в накоплении и в расширении воспроизводства, так как слишком незначительная часть прибавочного продукта превращается обратно в капитал. Если форму предметов роскоши принимает слишком незначительная часть прибавочного труда, то накопление капитала (т.е. той части прибавочного продукта, которая может in natura снова служить в качестве капитала) будет происходить быстрее, чем увеличение населения, и норма прибыли будет падать» (26, III, 254). В обоих случаях конкуренция заставляет вносить коррективы. Сделать это уже проще, поскольку вопрос о распределении решается в рамках удовлетворения одного и того же типа потребностей.

Из всего изложенного следует вывод, что любой капиталист получает доход из двух источников: как часть из общего фонда заработной платы (т.е. из переменного капитала v), затрачиваемую на «жизненные средства» для воспроизводства его рабочей силы, т.е. на удовлетворение индивидуальных потребностей, и часть (несравнимо большую по размеру), составляющую всю прибавочную стоимость m, затрачиваемую на удовлетворение потребностей общественных.

Естественно возникает вопрос: стоила ли данная проблема затраченных усилий? В конце концов, столь ли важно, из каких источников получает капиталист свои «жизненные средства», коль скоро они составляют совсем незначительную часть того, что он себе присваивает как капиталист, и что как раз и делает его капиталистом? Но по тому, как Маркс неоднократно и в различной связи возвращался к данному вопросу, видно, что он его беспокоил в теоретическом отношении. А теоретические проблемы должны рассматриваться и тогда, когда внешне создается впечатление их практической маловажности. Раньше или позже теоретическая нечеткость приведет к путанице в практических выводах.

Любая, даже самая незначительная и политически оправданная теоретическая уступка раньше или позже приводит к логическим несоответствиям. При дальнейшем разделении труда самого капиталиста отдельно выделяется труд управляющего (организатора производства), инженера (технического руководителя), других специалистов, выполняющих вспомогательные, но необходимые функции. Но при дальнейшем углублении этого разделения труда капиталист точно так же эксплуатирует клерков и инженеров, как и рабочих (хотя они остаются в известном смысле его помощниками в эксплуатации труда рабочих). Это обстоятельство, а также расширение данных функций с расширением и усложнением производства, прекрасно показывают, что оплата труда данных работников осуществляется именно а рамках авансируемого переменного капитала, а вовсе не из прибавочной стоимости. И это очень важно для исследования функций самой прибавочной стоимости, в том числе и того, каким образом она разделяется капиталистом на различные цели.

Мы столь подробно разбирали этот, казалось бы не слишком и существенный, вопрос потому, что иначе гораздо более важный вопрос о подразделениях прибавочной стоимости решить невозможно – будет продолжать путаться под ногами потребление капиталистом «жизненных благ». И только перенеся стоимость этих последних туда, куда они на самом деле и относятся – в переменный капитал, мы можем решить упомянутую проблему и понять не только происхождение прибавочной стоимости (столь блестяще изученное Марксом), но и назначение прибавочного продукта (в том числе не только при капиталистическом способе производства).

Кроме того, этот вопрос все больше приобретает и практическое значение. По мере отмеченного выше роста количества и значения в общественном производстве управленческой прослойки, принимающей на себя былые функции капиталиста по управлению производством, все настоятельнее возникает вопрос о ее социальной сущности. И уж, конечно, при рассмотрении этого вопроса не может не приниматься во внимание источник их существования. Их многочисленность, различная роль в управлении, то обстоятельство, что они нередко также являются объектами эксплуатации, давно уже исключили из рассмотрения в качестве такого источника прибыль, которой якобы делится с ними капиталист. Тогда остается только фонд зарплаты (переменный капитал). Но если считать, что капиталист свои «жизненные средства» получает из прибыли (прибавочной стоимости), а управленцы, как и рабочие  из зарплаты (переменного капитала), то сам собой напрашивается сомнительный вывод, что управленцы (специалисты)  только разновидность пролетариата (современного), и так же, как и он, противостоят капиталисту.

Именно это представление (что капиталист для своих «жизненных нужд» пользуется прибылью, а управляющие и технические специалисты оплачиваются из того же фонда оплаты, что и рабочие) и послужило основой для появления разнообразных теорий о «наемном труде», согласно которым менеджер любого ранга, точно так же, как последний батрак, является будто бы всего лишь наемным работником, а следовательно, в известном смысле ближе к батраку, чем к капиталисту, и в этом же смысле имеет с ним более общие интересы, чем с капиталистом, составляя таким образом некий «класс наемных работников». И этот «класс» «охватывает ныне миллиарды людей – от батраков Мексики до менеджеров транснациональных корпораций»65. Это же представление, но уже в опосредствованном виде, послужило основой для множества всяческих измышлений о роли государственных «управленцев» («бюрократии») как при капитализме, так и при социализме.

На самом же деле необходимый труд включает и труд члена господствующего класса  если последний является необходимым участником производства, и именно долей (вследствие необходимости, возрастающей по мере усложнения производства, и возможности, определяемой ростом производительной силы труда), предназначенной для оплаты этого труда, он все больше вынужден делиться с управляющими. Причем, учитывая необходимость и для управляющего удовлетворять не только индивидуальные, но и общественные потребности (в том числе и за счет приобретения предметов роскоши) капиталисту приходится делиться с ним также и средствами из другого источника  из той части прибыли, которую он сам использует на эти цели. И эта часть тем весомее, чем ближе управляющий к «вершине пирамиды». В результате этого при капитализме управляющий в главном общественном (социальном!) разделении труда вполне естественно оказывается с капиталистом «по одну сторону баррикады». Не зря классики марксизма специалистов, выполняющих функции управления и технического руководства в капиталистическом производстве, именовали буржуазными специалистами (Ленин даже «инженеров и агрономов» считал «господами интеллигентиками, сохранившими капиталистические замашки»66)  в противовес пролетариям (рабочим) любого уровня квалификации.

Однако при так сказать окончательном определении того, на чьей же стороне находится управленец  на стороне труда или на стороне капитала в их генеральном противостоянии, – сложность состоит в том, что на данный вопрос однозначного ответа вообще не существует, ибо управленец по самой своей природе фигура двойственная. Будучи воплощением одной из функций капиталиста как «повелителя труда», он является участником эксплуатации труда капиталом, в том числе использует часть прибавочной стоимости. Но, с другой стороны, будучи фигурой, отделенной от капиталиста физически, индивидом с собственными потребностями, требующими удовлетворения, он вступает с капиталистом в договорные отношения, продавая ему свою рабочую силу (сколь бы ни была она специфична). Таким образом он сам, как участник (в качестве организатора) трудового процесса, становится объектом эксплуатации.

Так что его место в противостоянии труда и капитала определяется конкретными условиями и зависит от того, какая именно из его «ипостасей» оказывается задействованной, а в конечном счете – баланса между его «ипостасями» эксплуататора и эксплуатируемого. Говоря упрощенно, дело в соотношении той части прибавочной стоимости, которую управленец получает от собственника капитала в качестве участника эксплуатации рабочих, и той, которая выкачивается капиталистом из него самого. Ну и, как было сказано, чем ближе такой управленец, входящий в управленческую иерархию, к стоящему на ее вершине капиталисту, тем вероятнее, что он окажется «на его стороне». Если бы существовало понимание этих обстоятельств, было бы гораздо труднее проповедовать упомянутые благоглупости о братстве высших менеджеров транснациональных корпораций и «батраков Мексики» во «наемном труде».

9. Эволюция капитализма

Маркс рассматривал капитализм как определенный, отличный от других способ производства. Но рассматривал он его исторически, с учетом тех изменений, которые происходили с этим общественным строем во времени. И сегодня, говоря о капитализме, мы, конечно, прежде всего постоянно должны иметь в виду вполне определенную общественно-экономическую формацию, определенный способ производства. Именно как определенная общественно-экономическая формация капитализм един на всем протяжении своего существования. Но при этом также необходимо учитывать и то, что по целому ряду параметров капитализм весьма существенно менялся по ходу своего развития. В связи с этим следует рассматривать не только капитализм как таковой, но также изучать этот общественный строй в историческом разрезе, в его конкретно-исторических формах существования. Особое же значение сегодня для нас имеют те специфические черты, которые характеризуют капитализм современный.