Лебеди летят над тайгой

ОХОТНИКИ ЗА ПАНТАМИ

В прежние годы, когда еще не были введены специальные билеты на отстрел изюбря и охотники-пантовары десятками уходили в тайгу, в сторону древних солонцов, об Иване Федоровиче Нечебуренко часто писали в газете, а его фотография висела на Доске почета знатных людей района.

Иван Федорович всегда промышлял в первый период пантовки — с первого по пятнадцатое июня, — когда молодые рога оленя особенно густо наполнены кровью. Изюбрь, очень дорожа своими рогами и тщательно их оберегая, уходит в начале лета в самую глубь леса, где его почти невозможно найти. Именно в эту пору Нечебуренко сдавал на заготовительный пункт две — три пары пантов высшего сорта. Двумя — тремя днями позже, когда кровь в пантах начинает немного подсыхать и они становятся менее мягкими, Иван Федорович, даже при близкой встрече с изюбрем, никогда в него не стрелял. Ни разу за свою долгую жизнь Иван Федорович не добывал панты второго и тем более третьего сорта, и не только потому, что за них мало платили, а главным образом потому, что от них меньше было пользы людям.

Такую характеристику старейшему русскому охотнику дал директор райзаготконторы Сергей Петрович Слонов и советовал мне пойти на пантовку с Нечебуренко, если он согласится взять меня с собой.

В этом таежном районе, где трудятся люди самых редких и удивительных профессий, все идет своим обычным порядком, как, скажем, в сельскохозяйственном районе, где сеют хлеб, выращивают телят, выполняют обязательства перед государством, собираются на производственные и партийные собрания, — словом, делают все то, без чего в наших советских условиях не может развиваться жизнь. Вместе с тем этот район совершенно не похож ни на какие другие, и поэтому мы так мало знаем о нем и его людях: охотниках и следопытах, искателях женьшеня и ловцах даурской жемчужницы, добытчиках драгоценной пробковой коры и заготовителях каменной березы, которая, как известно, крепче стали. Мне всегда было радостно шагать с ними по тайге, спать у одного костра, есть из одного котелка и курить из одного кисета.

Познакомился я с Иваном Федоровичем Нечебуренко перед самым началом пантовки, когда охотники только съезжались в Ключевую за билетами на отстрел изюбря. Когда он согласился взять меня с собой в тайгу, некоторые из его товарищей удивились. По-своему, может быть, они были правы. Ведь нынче охота на пантового оленя крайне ограничена. Охотник получает один билет, и, чтобы выследить такого чуткого и осторожного зверя, как изюбрь, приходится уходить иногда за десятки километров, в самую глубь тайги. Редко когда сразу набредешь на след рогача; обычно его приходится искать долго в тех укромных местах, где изюбри любят лакомиться подводными растениями или соленой почвой — на так называемых солонцах. А тут увяжется за тобой корреспондент с фотоаппаратом, в грубых кирзовых сапогах, под которыми скрипит сухой валежник. Так никто, конечно, вслух не говорил, потому что здесь всегда рады приезжему человеку, но я прочел это на лицах некоторых охотников.

Смущали Ивана Федоровича главным образом мои сапоги. Они были слишком тяжелы и грубы и совершенно не подходили для преследования изюбря. Когда попадешь на след пантача, то нужно, как говорят охотники, ходить, земли не касаясь, чтобы ни одна хворостинка не хрустнула под ногами.

— Ладно, паря, дам тебе ичиги, у меня есть парочка про запас, — сказал Нечебуренко и достал из вещевого мешка почти еще новые ичиги из мягкой сохатиной кожи. Они пришлись мне в самую пору.

К девяти часам утра река Кур очистилась от тумана. Сразу на горизонте выступили горы, полудугой охватившие леса в долине. Солнце уже поднялось высоко, и день обещал быть погожим. Пока Иван Федорович оформлял свои охотничьи права, я отправился в лавку, купил на дорогу мясных и рыбных консервов, килограмм сахару, соленой кеты, буханку хлеба и бутылку столичной водки. В такой дороге часто случается, что и ливень вымочит до нитки или опрокинется оморочка на перекате, так что без водки никак не обойтись.

— В поход, значит! — бодро произнес Нечебуренко, выходя из конторы.

— Я готов, Иван Федорович!

— Ну, и я готов!

Мы попрощались с товарищами, и меня удивило, что никто не сказал нам: «В тайге встретимся». — «Как же так? — думал я. — Разве они не встречаются где-нибудь на берегу таежной протоки у костра или у солонцов?» После все объяснилось. Охотник держит в тайне свою заветную тропинку, свое укромное местечко, где он еще с осени устроил «сидьбу», откуда удобно наблюдать за изюбрем.

Ежегодно, после зимы, как только начинают стаивать снега и тайга оглашается шумом пробудившихся рек и протоков, изюбри выходят из чащобы сбрасывать свои старые рога и до апреля бродят по лесу безрогими. А в мае, когда пробьется свежая травка и на деревьях появятся зеленые побеги, у изюбрей начинают отрастать новые рога. Они наливаются кровью весь май и половину июня и именно в это время считаются наиболее целебными. Сто́ит охотнику немного запоздать — панты подсохнут, верхушки окостенеют, кожа на них начнет шелушиться. В это время, уже не таясь и не очень оберегая свои окрепшие рога, олени бродят по лесу и треплют ими кусты и молодые деревца, сдирая с рогов тонкую кожицу. А в августе оленьи рога уже тверды и крепки как камень. И охотники, обнаружив на кустах и деревцах «затиры», знают, что скоро начнется изюбриный гон и пойдут жесточайшие драки холостых рогачей за самку.

С древнейших времен панты, наравне с женьшенем, считаются очень сильным тонизирующим средством. Чаще всего, для более успешного лечения, больным приготовляют лекарства из смеси пантов и женьшеня. Считается, что самые целебные панты у пятнистого оленя — хуа-лу; цена на них в свое время доходила до тысячи рублей за пару. Рога изюбря стоят на втором месте и ценятся значительно ниже, но и они стоили в старину около пятисот рублей пара. Ныне у нас пятнистые олени содержатся главным образом в звероводческих совхозах-питомниках, и редко когда встретите их в открытой тайге. Поэтому главная охота идет на пантовых изюбрей, которых тоже осталось немного.

...Мы вышли в тайгу в одиннадцатом часу, и Нечебуренко был этим крайне недоволен. Предстояло добрую часть дневного пути проделать под палящими лучами солнца.

Впереди, словно указывая дорогу, петляла меж высоченных лиственниц узкая тропинка. Временами она совсем терялась в густых зарослях лещины, мокрых от утренней росы. Повсюду валялся колодник; вперемежку с высокими елями стояли склонившиеся набок, неуклюжие недоростки-елочки с голыми, без хвои, ветками. Тополь чередовался с березой, лиственница — с пихтой. А в подлеске больше всего было пушистой ольхи, черемухи, рябинолистника. Много лежало сухого валежника. Он хрустел под ногами, как тонкий осенний ледок на ручьях.

— Вот видишь, под ичигами и то хрустит, а если бы сапоги не снял... — произнес Иван Федорович, видимо весьма довольный, что переобул меня в свои чудесные мягкие ичиги. В них действительно было легко шагать по тайге.

И он стал мне рассказывать об изюбре, у которого очень острое зрение, чуткий слух, тонкое обоняние. Мельчайший шорох листвы, совершенно не улавливаемый человеком, отлично слышит изюбрь за полкилометра. К тому же изюбрь так стремителен в беге, что в особенно опасные для него мгновения опережает выстрел.

Должен сказать, что Иван Федорович был очень внимателен и, казалось, даже доволен, что взял меня с собой на пантовку.

Он ушел немного вперед, пока я выпутывался из густых колючих зарослей. Когда же я, наконец, выбрался из них, то заметил, что Нечебуренко быстро снимает с плеча ружье.

— Ко мне, мигом! — сдавленным шепотом произнес он. — Рысь на дереве!

Я кинулся к нему, в кровь изодрав о колючие иглы лицо и руки, еще не совсем сознавая, что́ там произошло.

— Где рысь? — спросил я, охваченный страхом.

Он глядел на дерево, словно искал там хищника, и по выражению его лица я увидел, что Нечебуренко очень взволнован.

— Наверно, рысь следила за нами, — сказал он тихо, — заметила, что мы разошлись, и уже приготовилась к нападению. Так она притаится в густых ветках, что не учуешь ее. Она, проклятущая, за тобой следит, каждый твой шаг считает. Хорошо, что заметил, а то бы спрыгнула прямо на плечи. Мне однажды уже пришлось испытать такое дело...

И он рассказал действительно страшный случай, который с ним произошел.

Дело было осенью. Тайга еще стояла густая, зеленая, точно переживала свое второе буйное цветение. Иван Федорович, утомившись от долгой ходьбы, прислонился к тополю, который обвили густые разросшиеся лианы китайского лимонника, закурил и стал прислушиваться к трубным звукам изюбрей. Он уже хотел было срезать кусок бересты, свить трубу и поманить рогачей к себе поближе. Но не успел подойти к березе, росшей поблизости, как вершина тополя над ним закачалась и на плечи Ивану Федоровичу прыгнула рысь. Скорее инстинктивно, чем сознательно, он упал и придавил тяжестью своего тела разъяренного хищника. Рыси все-таки удалось выскользнуть и оседлать таежника. Она уже потянулась к горлу Нечебуренко, но тот в какое-то мгновение успел сунуть ей в раскрытую пасть дуло своего ружья, которое, к счастью, висело у него на груди. Рысь, обломав клык о железо, заревела, и Нечебуренко сильным ударом ноги отшвырнул ее. Когда она снова кинулась, то навстречу ей грянул выстрел. В двух шагах от охотника рысь вытянулась, уткнув морду в траву.

— Ох, и неприятное дело было! — вспоминал Иван Федорович. — Дальше в тайгу уже не пошел. Лег на траву рядом с мертвым хищником и весь день пролежал. Еле к вечеру очухался: здорово помяла она меня, проклятущая. Вот вернемся в Ключевую, придешь в хату ко мне, увидишь шкуру этой рыси — кра-а-сивая шкурка!

Солнце закатывается. На темные ветви деревьев садятся птицы, особенно много рябчиков. Я предлагаю Ивану Федоровичу «снять» несколько рябчиков на ужин, но он смеется:

— Когда идешь за изюбрем, нельзя шуметь. Стрельну — выстрел отзовется далеко в сопках, звери учуют, попрячутся.

Разводим костер, садимся у огня, открываем банку консервов, быстро ужинаем. Иван Федорович, к моему удивлению, не дождавшись, пока закипит вода в чайнике, лег на подстилку из хвороста и сразу заснул крепким сном усталого человека. А мне не спалось. До часу ночи просидел я у костра, все время поддерживая пламя и прислушиваясь к шелесту листвы. Я все время думал о рыси, которая напала прошлой осенью на Ивана Федоровича, и особенно о той, которая сегодня готовилась на него напасть.

Оморочка была у Ивана Федоровича спрятана в ивовых зарослях, завалена хворостом и травами и, несмотря на то, что лежала здесь с прошлой осени, не требовала ремонта. Иван Федорович выволок ее из укрытия, спустил на воду. Разместив на дне наши вещевые мешки, укрыв их свежей травой, чтобы в случае дождя они не промокли, он вывел оморочку на середину реки. Затем, сильно отталкиваясь шестом, погнал ее вверх по течению. Наш путь был на Алгу, небольшую таежную речку — любимое место изюбрей.

Там они по ночам пьют студеную воду и лакомятся подводными растениями.

Вот так, когда смотришь на тайгу и горы со стороны, по-настоящему ощущаешь величие здешней природы. Я заметил, что даже Иван Федорович, который тут часто бывает, любуется берегами. Вон впереди выстроились в ряд стройные кедры; их сменяют ильмы с широковетвистыми вершинами; чуть подальше старые липы с дуплистыми стволами, над которыми кружатся дикие пчелы; за ними высоченные тополя — из ствола такого тополя можно выдолбить великолепный бат. Потом взгляд мой остановился на амурском бархате. Здесь еще не побывали кородеры, и деревья светятся на солнце серебристо-сизой корой.

Я чувствую, что Иван Федорович устал, и прошу его передать мне шест, но он не сразу соглашается.

— Дело это, паря, серьезное, — говорит он. — Не так ловко взмахнешь шестом — и опрокинемся, а тут быстрина-то какая...

— Ничего, Василий Дынгай учил меня этому делу.

— Василий Карпович? — спрашивает он с изумлением. — Что, знакомы с ним?

— Знаком! — Я коротко рассказываю ему, как встретился с нанайцем и как шел с ним на ловлю даурской жемчужницы.

— Не худо. Дынгай мой добрый приятель. — И почти с восхищением добавляет: — Отличный таежник Василий Карпович!

Мы осторожно меняемся местами. Я беру из его рук гибкий шест и начинаю толкать лодку. К удивлению Ивана Федоровича, оморочка даже не покачнулась.

— А я, паря, покурю, — говорит Нечебуренко.

Почти час я вел оморочку, потом Иван Федорович сменил меня.

В третьем часу дня мы устроили привал, выбрав для этого песчаную косу, всю испещренную следами даурской жемчужницы. Мы не стали разводить костер, а наскоро перекусили, чтобы не терять времени и, пока погода благоприятствовала, идти дальше к Алге.

Иван Федорович заметил, что на Алге мы, возможно, встретимся с охотниками-нанайцами, потому что путь на солонцы лежит по берегу этой речки.

— А вы, Иван Федорович, не ходите на солонцы?

— Ходил, бывало.

— А теперь?

— Своего изюбря подстерегу и на Алге, — уверенно сказал он. — Раньше, когда не было ограничения, ходил и на солонцы. Даже свои искусственные солонцы готовил для приманки рогача.

Перед вечером погода немного испортилась.

— Будет дождь, — сказал Нечебуренко. — Пожалуй, поставим палатку.

Пристали к берегу, вытащили в заросли оморочку и раскинули палатку. Только мы залезли туда, как хлынул сильный грозовой ливень. Он шел долго, весь остаток дня и всю ночь, а когда на раннем рассвете я высунул из палатки голову, то увидел светлое, без единого облачка, небо.

Мы двинулись дальше. Должен сказать, что весь сегодняшний день почти ничем не отличался от вчерашнего — та же река несла нас, тот же густой лес плыл нам навстречу. Используя протоки, которых здесь множество, мы значительно сокращали свой путь до Алги. Таким образом, к вечеру мы уже были в пяти километрах от нее. Когда выглянула из-за сопок луна и ярко осветила лес, Иван Федорович сказал:

— Поплывем, пожалуй, дальше, светло как днем.

Как зачарованный, следил я за берегами, щедро залитыми лунным сиянием. Через край была им переполнена и река; казалось, она никогда не погаснет.

Сказочный, светлый мир!..

Вот наконец и долгожданная Алга!

Тихая хрустальная речка. Она совершенно неподвижна под лучами встающего солнца. Если долго следить за ней, то кажется, что она течет туда, куда дует ветер. В отличие от других таежных рек — стремительных, шумных, — Алга выглядит легкой и воздушной. Оморочка бесшумно скользит по ней, и Иван Федорович лишь слегка, едва касаясь воды, подгребает веслом.

Сейчас на Алге никого нет. Темные тучки гнуса кружатся над водой, а когда наступит вечер и улетят насекомые, Алга начнет жить бурной жизнью. Табунами придут сюда кормиться и пить светлую, чистую воду изюбри. В Алге в изобилии растет и водяной лютик, и кувшинка, и стрелолист, и много других цветов и трав, любимых оленями.

Как только мы сошли на берег, Иван Федорович принялся изучать многочисленные следы оленей, побывавших здесь в прошлую ночь.

— Вот погляди, следы самок, — сказал он. — Следы у них узкие и чуть заостренные. А вот здесь ходили рогачи — у этих след пошире да потупее... — Он задумался, что-то соображая про себя. — Самок здесь было много, а рогачей всего несколько... Понятно, да?

— Стараюсь понять, — сказал я. На самом же деле при всем желании мне очень трудно было отличить след самца от следа самки на траве, которая уже почти выпрямилась.

Иван Федорович ушел в заросли и вскоре вернулся с огромными рогами оленя.

— Этой весной изюбрь сбросил, — сказал он, с любопытством разглядывая чудесные ветвистые рога. — Только на Алге такие попадаются. Возьми их себе...

Рога действительно были красивые, почти семьдесят сантиметров высотой, с девятью отвилками-ростинами на каждом стволе. Как, наверно, берег их изюбрь в начале прошлого лета, когда молодые рога только наливались кровью и затягивались нежной шелковистой кожицей! Удивительно, как он сумел сберечь их, не попался на выстрел охотнику-пантовару. Мысль о том, что этого красавца, у которого через месяц-другой могли бы вырасти точно такие же огромные ветвистые рога, может быть, не сегодня-завтра застрелят, — волновала меня.

— Только бы он не попался нам! — подумал я вслух, и Иван Федорович, глянув на меня, заулыбался. Мне показалось, что он заметил мою слабость, в душе смеялся над ней, и мне стало очень неловко перед бывалым таежником.

— Ну что ж, надо готовить засаду, — сказал он с обычным для него спокойствием.

Мы сели в оморочку и поплыли по Алге в поисках укромного местечка для ночной засады. Тишина кругом была поразительная. Лес по берегам реки стоял дремучий, как бы застывший; ни одна веточка не колыхалась. Просто диву даешься, как такая тихая речка, как Алга, могла пробиться через высокие сопки, сквозь гущину тайги.

Мы обогнули широкий каменный выступ, вошли в узенькую протоку, над которой нависли густые тальниковые заросли. Иван Федорович затормозил оморочку, огляделся вокруг и решительно заявил:

— Пожалуй, лучшего места не найти. Оно немного в стороне от звериных троп, однако Алгу видно отсюда отлично.

Пристав ненадолго к берегу, мы срезали зеленых веток, замаскировали оморочку так, что она стала похожа на зеленый куст; и когда опять сели в нее, то зелень нас хорошо скрывала. Нечебуренко вонзил в дно реки шест и, держась за него, не давал лодке сдвинуться с места. Так мы должны были стоять на приколе до позднего вечера.

И пока мы стояли, Иван Федорович рассказывал о жесточайших драках изюбрей во время осеннего гона. В это время самцы без всякой опаски бродят по тайге в поисках маток. Их жалостливые трубные звуки слышны повсюду. Только заревет где-нибудь один изюбрь, как тотчас же ему отвечает из глубины леса другой. На рев самца начинают «сбиваться» в стадо матки, но много остается и холостых быков, которые, опустив голову, продираются сквозь заросли, сбивают рогами ветки и жадно нюхают землю. А при встрече с противником вступают с ним в отчаянную драку. Случается и так, что оба самца, крепко сцепившись рогами, уже не могут разойтись и в конце концов гибнут от голода. В эту пору охотники часто обманывают изюбрей, подзывая их берестовыми рожками, которые, если втягивать в них воздух, издают точно такие же трубные звуки, как и олени.

Однажды в сентябре Ивану Федоровичу пришлось сопровождать геологическую партию. Стояли тихие солнечные дни с легкой, чуть ощутимой прохладой, и ходить по тайге не было утомительно. Недаром сентябрь называют здесь золотой порой созревания, когда растительность уже не нуждается ни в дождях, ни в жарком солнце. В это время женьшень осыпает на материнскую почву свои драгоценные семена, на лианах китайского лимонника полностью созревают целебные ягоды, на склонах сопок становится черным дикий виноград... Словом, только собирай богатые дары дальневосточной тайги, уходящей на тысячу верст далеко к горизонту.

Проводив до места геологов, Иван Федорович заспешил в Иванцово — небольшое таежное селение, где всегда встречались охотники. Уже кончался день; на горизонте обозначилась багровая полоса близкого заката. Иван Федорович шел, приминая росистую траву, как вдруг из глубины зарослей, в десяти шагах от него, громко заревел изюбрь. Зверь был так возбужден, что не заметил охотника. Вскоре сюда прискочил другой, такой же разъяренный, рогач, и сразу они пошли друг на друга. Они сцепились рогами, пригнув головы к самой земле, бились передними копытами. Вот один изюбрь упал и долго не мог подняться, но, едва отдышавшись, встал и ринулся снова на противника, который был намного сильнее. Опять они сцепились рогами, долго тянули друг друга, неистово ревели, а когда на рев стали сбегаться матки, то поединок самцов стал еще ожесточеннее. Матки выжидали исхода битвы, чтобы уйти в глубь тайги. Победил, конечно, более сильный; и, бросив презрительный взгляд на побежденного, задыхающегося на земле изюбря, матки ушли за победителем.

Полумертвый изюбрь еще долго лежал в траве, вытянув шею и широко раздув ноздри. Когда Иван Федорович подошел поближе, он с большим трудом приподнялся и, раскидывая, как пьяный, ноги, побрел к реке, чтобы обмыть раны и напиться живительной студеной воды...

Пока Иван Федорович рассказывал о драке рогачей, на небе уже успели зажечься звезды. Стало темно. Потом из-за лесистых сопок выглянул край луны.

— Скоро начнут сходиться в Алгу изюбри, — сказал он и выдернул шест. Замаскированная зеленью оморочка медленно поплыла по тихой сумрачной реке. Изредка раздавался, подобно колокольчику, мелодичный, звонкий голосок козодоя. Тоскующе печально прокричала сова. В реке плескалась ночная рыба — форель, весь день дремала она в песчанике и, дождавшись звездного вечера, теперь рыскала в поисках добычи. Каждый плеск форели перемешивал звездные огоньки в Алге.

Совершенно бесшумно, ни разу не покачнувшись, будто темный лебедь, медленно плыла оморочка. Мы прижимались к самым ивовым зарослям, свесившимся над водой, чтобы луна не освещала нас.

— Чуешь? — спросил шепотом Иван Федорович. — Изюбри, говорю, пошли в Алгу.

Приминая пышный куст лещины, на берег вышел изюбрь. Он был высок, строен и гордо носил на голове молодые рога. Выйдя на песчаную косу, он остановился, шумно втянул воздух, прислушался. Потом стал кривить губами, словно кому-то делал гримасы, и, убедившись, видимо, что поблизости никого нет, неторопливо, с большой осторожностью побрел к воде. Но, едва он ступил ногой в освещенную луной Алгу, как тут же быстро отпрянул, испугавшись собственного отражения. И, наверно, поняв, в чем дело, уже более решительно вошел в реку, но не сразу стал пить, а несколько минут прислушивался, склонив набок голову. Наконец совсем успокоился, припал губами к светлой воде и долго пил. На песчаную косу вышли еще три изюбря. Глядя на первого, они уже более решительно приблизились к воде. Потом появились еще пять оленей. Среди них был рогач — высокий, статный, с грациозной, гордой осанкой. Он ушел немного дальше и сразу принялся вытаскивать из воды длинные растения. Я решил, что именно его сейчас подстрелит Иван Федорович, но охотник почему-то не торопился с выстрелом. Он чего-то выжидал. По тому, как Нечебуренко поглядывал на светлое небо, я мог догадаться, что ему очень мешает луна. И вскоре я в этом убедился. Когда с горизонта поднялась небольшая темная тучка и поплыла в сторону Алги, Иван Федорович поднял ружье, приладил на мушку кусочек гнилого фосфоресцирующего корня и медленно стал целиться в изюбря, который стоял немного в стороне от стада.

Грянул выстрел, оморочка дрогнула. Какое-то мгновение изюбрь еще не понимал, что́ произошло. Вдруг он резко вскинул голову и побежал к берегу, расплескивая воду. За ним сразу же подалось все стадо. Страшный шум поднялся на Алге. Изюбри, толкая и сбивая друг друга, кинулись в заросли, а смертельно раненный пантач стал отставать. Он закачался; передние ноги у него подкосились и, едва он успел подогнуть их, как грохнулся наземь. Иван Федорович выскочил из оморочки. Я побежал за ним.

Изюбрь еще был живой. При виде людей он высвободил из-под себя переднюю ногу и попытался ударить копытом, но движения оленя уже были слабыми и беспомощными...

Пока изюбрь еще не истек кровью, Иван Федорович выхватил из-за пояса небольшой острый топорик и вырубил молодые рога вместе с лобной костью. Он тут же туго забинтовал их снизу марлей и положил в прохладную траву.

— Сбегай, паря, за ведром! — попросил меня Нечебуренко.

Я побежал к оморочке, схватил ведро, зачерпнул светлой воды из Алги. Иван Федорович уже разводил костер.

Пока разгорается огонь, мы садимся покурить.

— Хорошие панты? — спрашиваю я.

— После увидим, когда заварим, — отвечает Иван Федорович, — а с виду ничего. Отвилки добрые, и на каждом отвилке по пяти ростиней. Да и весом взяли — килограммов на шесть потянут.

— Первый сорт?

Иван Федорович улыбается.

— Сняли-то первым сортом, а как плохо заварим, то пойдут и в третий...

Эти слова возбудили у меня еще большее любопытство; мне начинало казаться, что и костер горит плохо, и вода слишком медленно закипает в ведре. Я ведь знал еще раньше, что заварить панты — дело очень сложное и тонкое. Здесь нельзя прозевать ни минуты, чтобы не переварить нежные рога и не дать тончайшей, шелковистой кожице лопнуть. Если хоть где-нибудь появится трещина, то дорогая кровь вытечет, и тогда такие испорченные панты уже никуда не годятся.

Существует несколько способов заварки пантов, но самый простейший и надежнейший — корейский способ, которым до сих пор пользуются наши пантовары.

Иван Федорович бросил в ведро плитку кирпичного чаю. Он немного раскидал костер, чтобы огонь не был таким жарким, а когда чай распустился и вода стала вяжущей, но еще не закипела, он окунул панты и тут же быстро выхватил, сдувая с них пар и тщательно при этом осматривая, не лопнула ли на молодых рогах тонкая кожица. Убедившись, что все в порядке, он снова на мгновение окунул их. Четыре раза он таким образом заваривал панты, а когда они немного остыли, то в нескольких местах наколол их иголкой. Кровь через проколы не проступила — значит, первоначальная заварка прошла хорошо. По тому, с каким напряжением Иван Федорович проделывал это, можно было судить, что самое главное в процессе заварки — это уловить тот миг, когда вода дошла до кипения, но еще не закипела. Очень крутой кипяток запечет, но не заварит кровь, а нежную кожицу на пантах прорвет.

Иван Федорович подвесил панты на ветку ильмы.

— Так они должны висеть четыре часа на холодке, а потом опять заварим, но уже покрепче, — сказал он. — А теперь малость и поспать можно.

Было четыре часа утра. На горизонте уже обозначилась розовая полоска близкой зари. В лесу было прохладно. Мы легли у самого костра.

Разбудил нас восход. Тихая Алга уже сверкала под лучами встающего солнца. Лес дышал утренней свежестью. Мы вскипятили чай, позавтракали, и ровно без четверти восемь Иван Федорович снова подвесил над огнем ведро. Он и на этот раз не дал круто закипеть воде, а когда она едва тронулась, то снова принялся заваривать панты. Теперь он держал их в ведре минуты две — три, после чего вынул, дал им остыть и снова погрузил в воду. Так, с короткими перерывами, он заваривал их почти час и после вновь на четыре часа подвесил их на холодок. Несколько раз он прокалывал панты иголкой, но кровь нигде не просачивалась.

Третью заварку он произвел уже в полдень. Когда вынул панты из густой клейкой воды, то долго осматривал их на солнце и, ничего плохого не обнаружив, повесил на том же дереве.

— Ну, как будто хорошо заварилась, — сказал он не очень решительно, словно еще не был в этом уверен. — Нужно, чтобы кровь заварилась не сразу, а как бы слоями — сперва верхний слой, потом средний, а дальше уж вся до конца.

— Ради такого случая, Иван Федорович, можно выпить по маленькой, — сказал я, доставая бутылку.

— Что ж, паря, по маленькой, пожалуй, можно...

И не успели мы чокнуться, как в пяти шагах от нашего привала зашумели кусты. Иван Федорович инстинктивно схватил ружье, вскинул его и стал ждать. Из зарослей, весь вымокший, с сияющим, счастливым лицом показался Василий Карпович Дынгай.

— Эх, напугал, паря! — сказал Нечебуренко. — А я ведь чуть уж курок не спустил...

— Зачем в человека стрелять, — разве в тайге зверей мало? — смеялся Дынгай. — Шел, понимаешь, берегом Алги, вдруг ветер дымок принес. Понял, что панты заваривают; давай, думаю, схожу, узнаю, как нынче охота на изюбря — есть, нет ли? — Он подошел к висевшим на ильме пантам, внимательно осмотрел их со всех сторон. — Однако, не худо заварил, да и панты ладные.

— Куда путь держишь? — спросил Иван Федорович, очень довольный, что встретился со своим старым другом.

— На свои солонцы, куда же?

— А мы уже отстрелялись.

— А ты, паря, уже успел с Иваном Федоровичем за изюбрем сходить? — обратился ко мне Дынгай.

— Успел, Василий Карпович. Как вернулся в Ключевую, через несколько дней увязался за охотником.

— А со мной на солонцы пойдешь?

— А далече они, солонцы твои?

— Конечно, за изюбрем близко не ходят, — сказал нанаец. — До Таланджы километров десять, а там у меня оморочка припрятана...

— Ладно, Василий Карпович, подумаю, а пока садись, выпьем в честь нашей встречи...

— Это, однако, можно, — весело согласился он.

Остаться с нами ночевать Дынгай не захотел. Он тоже дорожил каждым днем, чтобы не упустить время первой пантовки. Он очень звал меня с собой, говорил, что Таланджа красивая река, а на солонцах охота на изюбря не менее интересна, чем на Алге.

— Хорошие у меня там солонцы есть, я их еще с осени приготовил, поедем...

И я согласился.

Тепло простившись с Иваном Федоровичем, мы в сумерках тронулись в путь. Дынгай быстро отыскал зверовую тропу, и через три часа мы уже вышли на Таланджу, где у Василия Карповича действительно была спрятана оморочка. Я спросил его, почему он не хочет заночевать на берегу Таланджи, а завтра чуть свет отправиться к солонцам, и он ответил:

— Зачем время терять? Оморочка пойдет спокойненько, по течению. — Потом спросил: — Как на Алге, хорошо было?

— Не худо! — ответил я.

— Алга тоже ничего себе речка. Она, знаешь, куда ветер подует, туда и течет...

— Почему это, Василий Карпович?

Он промолчал.

— А почему она Алгой зовется, что значит по-нанайски Алга?

— Не знаешь почему? — переспросил он, и мне показалось, что лицо его при этом стало печальным. — Алга — это имя нашей девушки.

— Значит, с ней здесь что-нибудь случилось важное, если в ее честь речку назвали, верно?

— Однако, паря, верно...

И вот что он рассказал:

— Давно дело, говорят, было, однако, вспоминают о нем и в Улике, и в Гаиле, и в других таежных селениях на наших малых речках. Жил молодой охотник Кянду, очень смелый, отчаянный был человек, ничего, говорят, не боялся. Медведя или рысь в тайге встретит — в сторону не свернет; за пантами пойдет — следом за ним счастье бежало. Такой, знаешь, был тот Кянду, что девушки на него заглядывались; однако, он только одной улыбался при встрече. Все думал, что весной, после удачной зимней охоты, большой выкуп даст за нее, к себе в новую юрту приведет. А звали ту девушку Алга. И тут, откуда ни возьмись, беда с Кянду приключилась. Лег он однажды возле самой речки поспать, а тут как раз медведь вышел. Подкрался к Кянду, лапой его по лицу смазал, стал по траве катать, все равно как игрушку. Конечно, когда очнулся паря, то сразу вступил с медведем в драку, распорол ему ножом брюхо. Но Кянду сам, знаешь, крови потерял много и совсем уже помереть собрался. В это время охотники мимо шли, подобрали товарища, быстро в оморочку его положили и в Гаил привезли. Прямо, знаешь, в юрту, где Алга жила. Девушка как глянула на своего любимого, и сама чуть от страха не кончилась. Двое суток не отходила она от него, как могла, лечила разными травами, однако, мало помогло ему.

— Не жить нам с тобой, Алга, в одной юрте, — сказал ей Кянду. — Никому я теперь не нужен, калека...

Алга слезы глотнула, дух перевела и молвит ему:

— Не говори так, Кянду, добудем хорошие панты, заварим, лекарство приготовим, вылечу тебя.

— Где панты добудешь? Теперь весна — олени свои старые рога только сбрасывают, а пока новые вырастут у них, ждать долго...

— Я и весной панты добуду, вот увидишь, добуду, — сказала девушка.

Побежала Алга к одному охотнику, который тоже сватал ее, третьей женой хотел взять себе, и просит его в тайгу сходить, добыть хорошие панты. Конечно, смешно было ему слушать девушку, однако, уступил ей, согласился.

Пока охотник в путь собирался, Алга вперед побежала, превратилась в изюбря. Однако, рогов у нее не выросло. Затосковала Алга: завтра охотник в тайгу выйдет, а у нее на голове пантов еще нет. В это время, как на счастье, первая весенняя гроза разразилась. Алга голову под молнию подставила, и сразу на том месте, куда она белым огнем ударила, выросли панты. И такие, знаешь, рассказывают, добрые, сочные, полтора локтя высотой и с пятью ростинами на каждом стволе. Идет себе Алга, несет, гордая, панты, ни от кого не прячется. А как увидела, что охотник с сопки спускается, — из кустов вышла ему навстречу. Он выстрелил — не промахнулся, Алга закачалась, упала. Он быстро топориком панты срубил и принес в стойбище. Вот, паря, как дело-то, говорят, было.

Взволнованный Дынгай закурил, жадно затянулся несколько раз дымом и впервые за этот вечер стал прислушиваться к тишине. Я чувствовал, что Дынгай прервал эту легенду, может быть, на середине, и терпеливо ждал продолжения. Выкурив папиросу, Василий Карпович тяжело вздохнул и притихшим голосом сказал:

— Конечно, панты помогли, подняли Кянду. Он от ран оправился, стал звать Алгу, но нигде ее не было. Долго искал ее, а найти не нашел... Так никто и не узнал, что она в изюбря превратилась и вышла навстречу охотнику... И ушел печальный Кянду из Гаила. Много лет бродил он, следы своей девушки искал, и так до глубокой старости один свой век прожил. Его уже в живых давно не было, как вдруг слух пошел, что Алга в речке утонула; с тех пор и назвали речку ее именем. Ты сам видел, наверно, сколько на Алге изюбрей бывает, — тьма там изюбрей бывает.

— Почему же ты, Василий Карпович, не любишь за пантами на Алгу ходить? — спросил я Дынгая.

— Я лучше на свои солонцы пойду.

Как ни была сказочна эта история о нанайской девушке, превратившейся в оленя, но по тому, как трогательно рассказывал ее Василий Дынгай, я понял, что она очень близка гаильским охотникам. Подобно песчинке, попавшей через раскрытую ракушку в мантию моллюска и превратившейся в жемчужину, случай с Алгой вырос в чудесную легенду о необыкновенной любви.

...Оморочка, покорно слушаясь умелой руки Дынгая, осторожно скользила по Таландже. Навстречу в розовых от догорающего заката сумерках проносились крутые лесистые берега. Дынгай курил и был задумчив.

— Думаешь, теперь так не бывает? — спросил он вдруг. — Честное слово, бывает. За хорошего человека не жалко, паря, и сердце свое отдать.

...На раннем рассвете мы причалили к солонцам.

В пору пантообразования изюбри особенно нуждаются в соли и чуют ее издалека. Когда они добираются до солонцов, то долго оттуда не уходят, разрывают копытами почву, лижут ее. Охотники давно заметили, что на солонцах изюбри не так чутки.

Дынгай отлично готовил искусственные солонцы для приманки зверей. Поздней осенью, перед тем как пойдет снег, он выбирал в тайге тихое, безветренное место, острым колом разворачивал десять — пятнадцать отверстий, засыпал их грубой солью и прикрывал сверху тонким слоем земли. А с наступлением весны, когда стаивали снега, соль растворялась, пропитывала почву. Как бы ни были скрыты в тайге солонцы, изюбри непременно учуют их, придут к ним.

Поблизости от солонцов охотник и устраивает себе «сидьбу», чтобы подкарауливать пантача.

У Дынгая сидьба была устроена на дуплистом тополе — крохотный шалашик из веток орешника. Зеленая маскировка за зиму поблекла, но каркас шалашика остался цел. Василий Карпович нарубил свежих зеленых веток, срезал высоченный шеломайник, и через час «сидьба» совершенно слилась с зеленым тополем.

— Ладно, теперь мало-мало поедим.

Костра мы не разводили. Перекусили вяленой олениной с сухарями, а на «десерт» Дынгай предложил сушеных ягод лимонника.

— Хороша штука, — сказал он. — От лимонника всегда веселый будешь.

Я и раньше знал, что охотники берут с собой сухие ягоды китайского лимонника, чтобы сохранить силы в таежном походе. Кроме того, имея с собой лимонник, нанайцы не перегружают себя слишком большими запасами продуктов, а всегда шагают по таежным тропам налегке.

— А теперь, паря, давай сидеть — прятаться, — сказал он, когда мы поели. — Говорить, однако, в сидьбе не будем и курить не будем, только думать будем, — ладно?

Я, конечно, согласился. Но было немыслимо сидеть вдвоем, почти затаив дыхание в этом крохотном, тесном шалашике. Когда стало темнеть, мы совершенно притаились, и слышно было, как стучат наши сердца. И вдруг Василий Карпович сильно сжал мне локоть и оттеснил немного назад. Я слышал, как он осторожно просовывает сквозь ветки ствол ружья. Он, как и Иван Федорович, на мушку приладил крохотный кусочек фосфоресцирующей гнилушки и стал ждать. Находясь в тревожном напряжении, Дынгай, видимо, не чувствовал, что все больше оттесняет меня плечом, а мне казалось, что вот-вот вывалюсь — грохнусь с дерева и перепугаю изюбрей, которые уже подходили к солонцам. Мне до сих пор непонятно, как я тогда удержался в шалаше и не испортил Дынгаю охоты.

В зарослях раздался шум, потом захрустел валежник, потом послышался дробный стук копыт: шли, привлеченные солонцами, изюбри. Мне захотелось хоть одним глазком глянуть на них и выхватить из стада того самого пантача, которого взял на мушку Дынгай. И тут, впервые за столько часов молчания, Дынгай шепнул:

— Гляди, паря!..

Но я не успел глянуть, как раздался выстрел. Я инстинктивно подался вперед и довольно отчетливо увидел, как отставший от убегавшего стада изюбрь встал на дыбы и, издав глухой, тоскливый крик, грохнулся наземь.

Дынгай соскочил с дерева, подбежал к изюбрю. Потом выхватил из-за пояса топорик и очень быстро срубил панты, также с лобной костью, как это делал Иван Федорович. Дынгай забинтовал их туго и подвесил на дереве.

— Заваривать разве не будешь? — спросил я.

— Нет, не буду. Ночь прохладная, не испортятся; рано утром заварим. А теперь, однако, надо поспать.

Он, как всегда, быстро развел костер, сделал из хвороста ложе, а мне отдал свою барсучью шкуру для подстилки — и мы улеглись.

Всю ночь, ни на минуту не прерываясь, снился мне странный сон: в светлой от лунного сияния реке стоит молодой изюбрь с удивительно красивыми, как у девушки, темно-карими глазами и глядит на меня с укором. И я вспоминаю, что точно такие же глаза были у нанайки Алги, подставившей сердце под пулю охотника ради спасения своего Кянду...