Леонид. Время испытаний

Глава 10

Поздним вечером я сидел один в своем кабинете на Старой площади, тупо глядя на разложенные по столу стенограммы недавнего расширенного заседания Военного совета.

В ушах до сих пор звенела высокомерная, брошенная с легкой издевкой фраза Тухачевского: «Вы не военный, вам не понять».

Самым горьким было то, что и формально, и, по сути, замнаркома был абсолютно прав. Я — партийный функционер с инженерным образованием. У меня нет ни повода, ни авторитета, чтобы лезть в святая святых — военную доктрину. Генералитет смотрит на меня как на штатского выскочку от станка, дерзнувшего учить их искусству прорыва фронта.

Откинувшись в кресле, я потер уставшие глаза. Ситуация казалась патовой. Наверное, я лучше всех знал, как будет выглядеть грядущая война. Помнил горький опыт Великой Отечественной, помнил тактику мелких штурмовых групп и работу тяжелых машин поддержки во время СВО. Но как я мог им это доказать? Не мог же я встать посреди Наркомата обороны и заявить: «Товарищи, вы все ошибаетесь, я пришел из будущего и точно знаю, что ваши цепи выкосят пулеметы, а легкие танки — скорострельная артиллерия!». Меня бы в лучшем случае отправили в психиатрическую лечебницу, в худшем — в подвалы Лубянки.

Спорить с военными в плоскости чистой теории было заведомо проигрышным делом. Они мгновенно задавят меня цитатами из трудов Триандафиллова и собственных полевых уставов. А Сталин не сможет меня поддержать — ведь он тоже не сильно разбирается в военных доктринах. Значит, мне нужен был другой инструмент. Но как влиять на развитие вооруженных сил, если ты априори считаешься профаном?

Мой взгляд упал на красную книжечку мандата, лежащую на краю стола. Золотым тиснением на ней было выбито: Председатель Специальной Технической Инспекции при ЦК ВКП (б).

Инспекции… Слово резануло по сознанию, словно луч прожектора в темноте.

Я вдруг понял, в чем заключалась моя главная ошибка на том совещании. Я пытался спорить с ними как стратег. А должен был действовать как безжалостный ревизор! Мне вообще не нужно писать для них уставы. Моя задача, как главного технического инспектора страны, — проверять эффективность их идей.

Военные мыслят абстрактными категориями грядущих побед. Но любая тактика опирается на конкретный кусок металла. И вот здесь начинается моя территория.

Решение лежало на поверхности — «технические проверки». Аудит эффективности применения вооружения. Если подойти к спорам генералов сугубо научно, всё встает на свои места. Возьмем тот же конфликт калибров. Я утверждаю, что в танк надо ставить 25-миллиметровый автомат, и желательно — с зенитными возможностями, а Халепский и Тухачевский кричат, что им нужна 45-миллиметровая пушка.

Как тому же Сталину, не будучи артиллеристом, понять, кто из нас прав? Очень просто! Надо провести натурный эксперимент. В условиях, максимально приближенных к боевым. Построить на полигоне макет эшелонированной обороны с ДОТами, траншеями и мишенями. Выкатить туда прототипы обоих танков. Дать команду «огонь» и просто замерить результаты.

Научный подход — вот что нужно. Отныне моим главным оружием против генеральских лампасов, академических ромбов и теоретических догм станут полигон, рулетка, секундомер и акт независимой технической приемки. С сухой физикой и математикой не поспорит ни один краснолампасник.

Оставалась сущая мелочь. Чтобы этот метод заработал, и чтобы товарищ Сталин в него окончательно поверил, мне нужен был громкий, неоспоримый прецедент. Нужна была «жертва» — какой-нибудь проект, где безумные теоретические требования военных прямо сейчас гробят хорошую инженерную идею.

Словно отвечая на мои мысли, в дверь кабинета робко постучали. На пороге появился мой секретарь.

— Леонид Ильич, извините, что так поздно. К вам просится Николай Николаевич Поликарпов. Говорит, дело не терпит отлагательств.

— Поликарпов? — я удивленно поднял брови. «Король истребителей» редко впадал в панику. — Что у него случилось?

— Говорит, военные окончательно зарубили его новый тяжелый штурмовик.

Я улыбнулся, предчувствуя, что повод для первого полигонного аудита только что сам пришел ко мне в руки.

— Зови, — коротко бросил я. — Пусть заходит.

Минуту спустя передо мною предстал Николай Николаевич Поликарпов. Обычно невозмутимый, подчеркнуто вежливый «Король истребителей» сейчас выглядел измотанным и откровенно злым. Не говоря ни слова, он подошел к моему столу и сбросил на сукно тугой рулон ватмана.

— Полюбуйтесь, Леонид Ильич. Это финал, — глухо произнес он, опускаясь в кресло. — Военная приемка ВВС зарубила проект на этапе эскизов.

Я развернул чертежи. С синьки на меня смотрела кургузая, непривычного вида двухбалочная машина. Ожидаемые тактико-технические характеристики впечатляли: до двух с половиной тонн бомб, прекрасный обзор и из кабины пилота, и с места стрелка-радиста, великолепный радиус обстрела из оборонительного вооружения и в нижней, и верхней задних полусферах. Емкие протектированные баки с системой наддува отработанными газами двигателя обеспечивали боевой радиус в 450 километров. Это был прорывной проект — тяжелый двухмоторный штурмовик, способный сохранить актуальность и на начало Второй Мировой войны.

— В чем дело, Николай Николаевич? Великолепная ведь машина.

— Военные так не считают, — Поликарпов нервно потер переносицу. — Они выкатили мне целый список претензий, одна абсурднее другой. Во-первых, кричат, что цельнометаллический штурмовик — это непозволительно дорого для массовой машины. Во-вторых, два двигателя — это тоже дорого, а главное, по мнению наших небесных кавалеристов, два мотора убивают маневренность над полем боя! Им, видите ли, нужен юркий биплан, чтобы крутиться над траншеями.

Я поморщился. Знакомая песня.

— И это всё? Из-за этого Алкснис рубит проект?

— Если бы! — конструктор горько усмехнулся. — Это только присказка. Главный камень преткновения — ВАПы. Выливные авиационные приборы. Военные пришли в ярость от того, что я не предусмотрел для них места.

Слушая Поликарпова, я откинулся в кресле, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Опять эти чертовы ОВ!

— Химики…

— Именно. Наше доблестное Химическое управление и ВВС свято уверены, что главная задача штурмовика — не расстреливать бронетехнику из пушек, а на бреющем полете поливать вражеские окопы ипритом и люизитом. Леонид Ильич, ну вы же инженер! Вы понимаете, что огромные, громоздкие баки-ВАПы под крыльями напрочь убьют аэродинамику моноплана? Они сожрут всю полезную нагрузку. Из прорывного штурмовика машина превратится в неповоротливую летающую бочку с отравой!

Мое послезнание ясно говорило: во время Второй мировой химическое оружие на поле боя почти не применялось. И не только из-за страха ответного удара, но и потому, что оно оказалось чудовищно непредсказуемым и зависящим от капризов погоды. Но военные опять упирались в чисто теоретическую догму — «газы с самолета это абсолютное оружие» — которая прямо сейчас губила передовую технику.

— Николай Николаевич, успокойтесь, — я поднял руку, останавливая поток его жалоб. — Спорить с химиками в кабинетах бесполезно. Они задавят вас авторитетом и выдержками из своих уставов. Мы поступим иначе.

Поликарпов удивленно посмотрел на меня.

— Как иначе?

— Воспользовавшись полномочиями председателя Инспекции, я предлагаю устроить натурное испытание. Зададимся простым научным вопросом: как на самом деле действуют эти газы с воздуха? Эффективны ли они в динамике реального боя, а не на бумаге?

Скатав чертежи в рулон, я протянул конструктору. — Идите и дорабатывайте имеющийся вариант. А мы организуем учения. И если газы покажут свою неэффективность, я своей властью, актом СТИ, навсегда вычеркну ВАПы из вашего техзадания.

Окрыленный Поликарпов пожал мне руку и умчался спасать свой проект. А я остался в кабинете один на один с суровой реальностью.

Легко было сказать «устроим испытания». Но ни у меня, ни у моей Инспекции не было ни собственных авиаполков, ни тонн иприта, ни химических полигонов. Все это находилось в руках военных. А генералитет, мягко говоря, недолюбливал штатского выскочку, который только что пытался учить их тактике глубокого боя. Идти к Ворошилову или Алкснису с такой просьбой было бессмысленно — они просто заблокируют инициативу. Найдут тысячу причин, чтобы не делать, и не сделают. Плавали, знаем.

Мне нужен был союзник внутри военной системы. Человек прагматичный, имеющий в своем распоряжении огромные ресурсы и, желательно, сам сомневающийся во всемогуществе химических догматов.

И такой человек у меня был. Командующий Белорусским военным округом Иероним Петрович Уборевич. С ним мы были знакомы давно, и отношения у нас складывались вполне рабочие. Завтра же с утра я свяжусь с Минском.

На следующее утро я снял трубку аппарата правительственной ВЧ-связи и заказал соединение с Минском — со штабом Белорусского военного округа. Мне нужен был командарм 1-го ранга Иероним Петрович Уборевич.

В отличие от блестящего и высокомерного Тухачевского, витающего в эмпиреях «глубоких операций», Уборевич был суровым прагматиком. Настоящий «пахарь» армии, он безвылазно сидел в войсках, постоянно гонял свои дивизии на маневрах и органически не переваривал кабинетных фантазеров. На почве этой нелюбви к пустым прожектам у нас с ним сложились вполне нормальные, уважительные отношения. Ну а, кроме того, Уборевич отличался вполне развитым чувством справедливости.

— Слушаю вас, Леонид Ильич, — раздался в трубке чуть хрипловатый, спокойный голос командарма. — По какому поводу Инспекция ЦК интересуется нашим округом?

— Здравствуйте, Иероним Петрович. У меня к вам дело сугубо практическое. Можно сказать, по вашей части.

И я вкратце, без лишних подробностей, обрисовал ему ситуацию со штурмовиком Поликарпова. Прямо сказал, что теоретики из ВВС и Химического управления прямо сейчас гробят передовую пушечную машину, требуя любой ценой навесить на нее неподъемные выливные авиационные приборы — ВАПы.

— И чего вы хотите от меня? — деловито осведомился Уборевич. — Я в дела ВВС и ВОХИМУ лезть не могу, у них свое начальство.

— Я хочу провести натурный аудит. Внеплановые, но максимально реалистичные учения с применением боевых отравляющих веществ. Не на бумаге, не для красивого отчета наверх, а с безжалостным замером эффективности. Давайте проверим, как эти ВАПы сработают по окопанной пехоте при реальном ветре и реальном рельефе. Мне нужен ваш полигон, пара эскадрилий Р-5 с химией и инженерное обеспечение.

В трубке повисла долгая пауза. Я знал, о чем сейчас думает командующий БВО. Его округ — это передовой рубеж страны. Случись завтра война, именно его армиям принимать первый удар. И Уборевичу жизненно необходимо было знать: является ли хваленое химическое оружие с воздуха реальным козырем, на который можно полагаться при планировании операций, или это опасная теоретическая иллюзия.

— Идея здравая, — наконец произнес Уборевич. — Знаете, Леонид, я давно уже задавался вопросом — как у нас реально работает химоружие. Не бумажный ли это тигр. И если да — то давно пора разъяснить это дело. А заодно — сбить спесь с этих алхимиков. Сделаем на Борисовском полигоне. Я привлеку инженерные части второго и третьего стрелковых корпусов, они отроют вам линию обороны условного противника по всем правилам полевой фортификации — с профилями, перекрытиями и ходами сообщения. Но на ком проверять будем? Людей я под иприт не поставлю.

— Людей не нужно. У нас же по доктрине штурмовики действуют в основном по колоннам снабжения, не так ли? И травить они должны прежде всего лошадей. Пока погонщики натягивают на них противогазы, они должны успеть надышаться газов. Так что окопов не надо: мы сделаем имитацию походной колонны. Пригоните из кавалерийских частей выбракованных или старых лошадей, закупите небольшую отару овец или коз. Запряжем в повозки, поставим вдоль дороги, имитировав обоз. Физиология у них подходящая, результаты поражения будут наглядными.

— Добро, — согласился командарм. — Овец найдем. Когда планируете начать? Осень, погода все больше нелетная. Да и аэродромы раскисли.

— Как только все будет готово. Но есть одно важнейшее условие, Иероним Петрович.

— Какое же?

— Учения не будут иметь никакого смысла, если на них не будет присутствовать главное заинтересованное лицо. Иначе химики потом попросту объявят результаты сфальсифицированными. Мы должны направить в Москву официальную совместную телефонограмму от БВО и Специальной Технической Инспекции. Вызовем начальника ВОХИМУ комкора Степанова. Пусть лично возглавит комиссию по оценке эффективности своего чудо-оружия.

Уборевич коротко, сухо рассмеялся.

— Жестоко вы с ними, Леонид Ильич. Лицом в их же собственное… То есть, простите, в их же химию. Телефонограмму я обеспечу. Жду вас в Минске.

Положив трубку, я пододвинул к себе кожаный портфель. Аккуратно уложил в него чистые номерные бланки актов Специальной Технической Инспекции с гербовыми печатями. Михаил Иванович Степанов, свято уверенный в мощи своего химического ведомства, несомненно, примет вызов и примчится на полигон доказывать свою правоту.

Вечером того же дня я сел в спецвагон на Белорусском вокзале. Поезд тронулся, увозя меня на запад. Под перестук колес я прокручивал в голове предстоящее противостояние. Сцена для первой показательной технической экзекуции была готова. Войска занимали исходные, самолеты заправлялись ядом.

Оставалось только дождаться летной погоды.

Борисовский полигон встретил нас промозглым осенним утром и резким, порывистым боковым ветром.

Мы стояли на наблюдательном холме — я, командарм Иероним Уборевич и специально прибывший из Москвы начальник Военно-химического управления РККА комкор Михаил Степанов со своей свитой. Все мы были облачены в тяжелые, негнущиеся прорезиненные костюмы химзащиты. Противогазы пока болтались на груди, но даже без них стоять на промозглом осеннем ветру в резиновом мешке было крайне некомфортно.

Я специально настоял на том, чтобы вся комиссия находилась в полной экипировке. Теоретикам в высоких московских кабинетах было очень легко рассуждать о прелестях химической войны, но на практике даже простое наблюдение за ней превращалось в физическую пытку. Впрочем, предосторожность в любом случае была не лишней: и иприт, и люизит — вещества кожно-нарывного действия. Если нас случайно окатят из ВАПов вместо лошадок — страна недосчитается пары крупных военачальников и одного очень талантливого партийного функционера.

От нечего делать мы рассматривали в бинокли расчерченное внизу поле. Инженерные части БВО на совесть подготовили реалистичного вида «обоз условного противника» — повозки, к которым были привязаны живые «мишени» — старые, списанные из кавалерии лошади и несколько десятков овец.

Степанов, несмотря на нелепый вид в резиновом капюшоне, держался надменно и уверенно.

— Смотрите внимательно, товарищи, — глухо, искаженно донеслось через переговорную мембрану его маски. — Через десять минут на этом поле не останется ничего живого. Тяжелый аэрозоль накроет позиции сплошным ковром, затечет в каждую щель и выжжет всё. Вы сами убедитесь, что ВАПы — это абсолютное оружие прорыва!

Уборевич промолчал, лишь скептически хмыкнув. Подняв глаза к серому осеннему небу, я прислушался.

— Кажется, летят!

Действительно, в небе раздалось басовитое гудение. Мы уже приготовили противогазы, но… ничего не происходило.

Командарм Уборевич раздраженно постукивал стеком по голенищу сапога, а главный энтузиаст испытаний — начальник химического управления Степанов — то и дело нервно поглядывал на свои наручные часы, поминутно протирая запотевшие стекла очков.

Время атаки вышло пятнадцать минут назад.

Где-то там, за плотной пеленой низкой серой облачности, надрывно гудели моторы М-17. Звук то нарастал, вселяя надежду в сердце Степанова, то предательски удалялся куда-то в сторону дальних лесных массивов. Невидимая эскадрилья кружила над полигоном, словно слепой котенок, потерявший миску с молоком.

— Товарищ Уборевич а, ваши орлы что, заблудились? — с легкой издевкой поинтересовался я, поправляя лямки тяжелого противогаза.

Командующий БВО вдруг густо покраснел:

— Никак нет, товарищ Инспектор! Облачность… нижний край висит низко, визуальные ориентиры скрыты. Сейчас сориентируются и выйдут на боевой курс!

Прошло еще минут пять. Гул моторов стих почти окончательно — штурмовики явно улетели поливать ипритом соседние клюквенные болота. Уборевич, чье терпение окончательно лопнуло, вполголоса, но очень витиевато выматерился. Ждать у моря погоды, нарядившись в нелепые резиновые костюмы, командарму категорически не нравилось.

— Сигнальщиков ко мне! — рявкнул Уборевич. — Дайте красные ракеты в зенит! Соколы, ***! Может, хоть так нас найдут, курицы, мать их, слепые!

В серое небо одна за другой со свистом ушли три сигнальные ракеты, расчертив облака яркими дымными хвостами.

Слушая, как звук моторов снова начал приближаться, я задумался. Ситуация выглядела комично, но мне было не до смеха. Борисовский полигон — это их домашняя песочница. Они утюжили этот квадрат годами вдоль и поперек. И если наша хваленая авиация не может найти цель на родном полигоне при легкой облачности, то как же они собираются воевать над незнакомой территорией противника? А в дождь? А ночью?

Этот нелепый эпизод с сигнальными ракетами внезапно открыл мне глаза на колоссальную, системную проблему. У нас нет нормальной навигации. Как только летчик теряет землю из виду — он становится слеп и бесполезен. Я мысленно поставил себе жирную галочку: сразу после танковых и химических дел ВВС ждут масштабные, безжалостные проверки. Будем сбивать с них самоуспокоенность и выводить на нормальные показатели боевой работы. А не вот это вот все…

И вот, наконец, когда уже догорали ракеты, запущенные в серое небо в четвертый раз, со стороны бледного солнца с нарастающим ревом вынырнула эскадрилья бипланов Р-5 из состава химического авиаотряда.

Самолеты заходили на цель на бреющем полете. Как только они оказались над линией «обоза», из расположенных под нижними крыльями огромных сигарообразных баков вырвались плотные бурые и желто-зеленые шлейфы.

Летчики сбросили смесь иприта и люизита.

Степанов торжествующе поднял руку в толстой перчатке. Но дальше в идеальные кабинетные расчеты вмешалась суровая физика реальной атмосферы.

Во-первых, пилоты, инстинктивно боясь столкновения с землей и имитируя уход от огня зенитных пулеметов, прошли чуть выше правильной высоты сброса. Во-вторых, аэродинамические завихрения от пропеллеров и крыльев немедленно разбили плотную струю в легкую дисперсную дымку.

А затем свое слово сказал ветер.

Тот самый порывистый боковой ноябрьский ветер мгновенно подхватил ядовитое облако. На глазах изумленной комиссии смертоносный шлейф просто сдуло в сторону от ржущего и блеющего «обоза». Вместо того чтобы тяжелым одеялом осесть на тела условного противника, газы размазало по пустошам и унесло к далекому лесу, стремительно снижая концентрацию до безопасной.

Мы выждали положенное время. Дождавшись рассеивания остатков облака и пропустив вперед солдат химзащиты, которые щедро засыпали проходы хлорной известью, комиссия тяжело спустилась к траншеям.

Картина, представшая нашим глазам, была абсолютно обескураживающей и комичной.

Разумеется, нигде не было никакого смертоносного скопления газов. Овцы, которые по расчетам ВОХИМУ должны были уже лежать в страшных конвульсиях, меланхолично жевали пожелтевшую траву. Списанные лошади всхрапывали, испуганные недавним ревом авиационных моторов, но были абсолютно целы и здоровы. Ни язв, ни удушья. Если капли ВВ и попали на их шкуры, они просто скатились вниз, не причинив заметного ущерба.

Оружие массового поражения оказалось пшиком, фатально зависящим от направления легкого осеннего ветерка.

Я снял противогаз, с наслаждением вдыхая холодный воздух, и посмотрел на онемевшего комкора Степанова.

— Концентрация яда на позициях ничтожна, Михаил Иванович. Никто не умер, — я демонстративно остановил секундомер и достал из портфеля бланк. — Эксперимент окончен. Химическое оружие с воздуха по узким тактическим целям неэффективно. С сегодняшнего дня Специальная Техническая Инспекция официально снимает требование по установке ВАПов на новые штурмовики.

Уборевич снял свою маску и с откровенным удовольствием похлопал Степанова по плечу: — Вот вам и абсолютное оружие, комкор. Воевать, видимо, все-таки придется бомбами, пушками и сталью.

Я аккуратно заполнял акт осмотра, чувствуя, как в радостно стучит сердце. Прецедент создан. Отныне любая штабная догма могла быть разрушена секундомером и полигоном. Вот так и надо действовать! Проверять, экспериментировать. С теми же самыми танками: выкатим Т-26 с сорокапятками и пару прототипов с 25 миллиметровыми автоматами, да и проверим — кто из них быстрее и надежнее подавит десяток пулеметных гнезд. Я, конечно, в результатах не сомневался. Но ведь надо же официальный документ….

Вернувшись с продуваемого всеми ветрами Борисовского полигона в свой кабинет на Старой площади, я первым делом попросил вызвать ко мне Поликарпова.

Вскоре Николай Николаевич уже ждал меня в приемной. Когда он вошел, я молча протянул ему плотный лист бумаги. Это был официальный акт Специальной Технической Инспекции, категорично признающий применение ВАПов по тактическим целям на поле боя неэффективным и нецелесообразным.

— Поздравляю, Николай Николаевич, — я с удовольствием посмотрел на изумленное лицо конструктора. — Химики разбиты наголову. Можете официально выбросить ВАПы из техзадания. Идите и спокойно стройте свой летающий танк.

Поликарпов бережно, словно величайшую драгоценность, свернул документ и с чувством пожал мне руку. Одержав эту маленькую победу, он буквально вылетел из кабинета — творить.