Леонид. Время испытаний

Глава 9

Прошло два месяца напряженной, изматывающей работы. И вот теперь, в просторном, гудящем от голосов зале Наркомтяжпрома в Москве, собрался весь цвет советской авиации. На инициированную мной Всесоюзную конференцию съехались главные конструкторы, ведущие инженеры и, что самое важное, — «красные директора» крупнейших серийных авиазаводов со всей страны.

Конференция началась с мощного, очень тонкого хода. На трибуну тяжело поднялся Андрей Николаевич Туполев. За время подготовки мы смогли согласовать с ним позиции, и решили что авторитет Андрея Николаевича в отрасли намного серьезнее моего, а потому ему и карты в руки.

Директора заводов, привыкшие слышать от Туполева вполне традиционные, консервативные речи, были поражены, когда он твердо занял мои позиции. Туполев обрушил на них технологическую революцию. Его голос заполнял зал, не оставляя камня на камне от старых методов.

— Киянка, ножницы по металлу и напильник — это вчерашний день, товарищи! — гремел Туполев, потрясая в воздухе сжатым кулаком. — Мы не ремесленники, мы индустрия! Отныне базой нашего производства становится плазово-шаблонный метод. Чертеж в натуральную величину, жесткий плаз, эталонный шаблон. Только так! Дальше — горячая объемная штамповка, потайная клепка и плакировка дюраля. Мы требуем от заводов стопроцентной взаимозаменяемости деталей. Выколачивать обшивку на коленке я больше не позволю!

В зале повисла шокированная тишина, которая вскоре сменилась тревожным ропотом. Для директоров серийных заводов эти слова звучали как приговор.

Один из них, грузный мужчина с красным, потным лицом, не выдержал и вскочил с места: — Андрей Николаевич! Да если мы сейчас остановим конвейеры, чтобы закупать прессы и размечать ваши плазы, у нас выпуск рухнет до нуля! План по валу сгорит! А его никто не отменял и не отменит! Нас же всех под трибунал отдадут за срыв поставок в РККА!

Ропот в зале превратился в гул одобрения. Директора были напуганы.

Пришло мое время. Я поднялся из президиума и подошел к трибуне. Шум в зале мгновенно стих — все прекрасно знали, что я выступаю не просто как конструктор, а как председатель всесильной Специальной Технической Инспекции ЦК, способной закрыть любой завод, как организатор всех опытно-конструкторских работ в военпроме.

— Товарищи, хочу сразу обозначить сроки внедрения технологий. Никто не собирается ломать отрасль через колено и срывать государственные планы, — спокойно, но твердо произнес я, оглядывая притихший зал. — Переход на новые технологии будет эволюционным. Мы утвердили график: в год на новые рельсы будут переводиться два-три завода, не больше. И процесс этот будет строго параллельным. Вы продолжите гнать серию проверенных старых машин — И-15, Р-5, Р-6, обеспечивая вал для армии. Но одновременно с этим, цех за цехом, вы начнете монтировать новое оборудование. Старое будет уходить постепенно, уступая место машинам нового поколения.

Дождался, пока директора немного расслабятся, и перешел к главному.

— Но чтобы вам было что выпускать на этих новых, передовых линиях, конструкторы должны сначала отработать эти сложнейшие машины. А что мы имеем сейчас?

Я патетически указал рукой на первый ряд, где сидели творцы советской авиации.

— Сейчас конструктор — это бесправный проситель. Николай Николаевич Поликарпов ютится в углу опытного цеха при серийном заводе и неделями умоляет директора выделить ему лишний токарный станок! Потому что директору плевать на опытный истребитель, ему нужно гнать план по старым бипланам! В таких условиях создать скоростную авиацию будущего невозможно! Нужно применить тот же метод, что мы приняли на двигателестроительных производствах: передать конструкторам директорские полномочия. Только там это сделано временно, чтобы рывком преодолеть наше отставание, а в самолетостроении эта мера нужна постоянно. Слишком быстро идет прогресс в авиации, слишком часто приходится разрабатывать новые машины!

Товарищи производственники тревожно прислушивались к моим словам. Все знали, что это правда, и я просто озвучиваю то, о чем все шептались в кулуарах. Но никто не ожидал столь радикального предложения.

— Конструктор должен стать полновластным хозяином своей производственной базы. Завод должен служить конструкторской мысли, а не наоборот. Поэтому я предлагаю создать два мощнейших Центральных конструкторских бюро. ЦКБ-1 — для одномоторных самолетов, истребителей и легких штурмовиков. И ЦКБ-2 — для двухмоторных бомбардировщиков и тяжелых машин.

В напряженном молчании я взял со стола заранее подготовленный документ.

— Для обеспечения их работы мы обязаны изъять из валового производства Наркомата два передовых предприятия. Московский Авиазавод номер один полностью переходит в подчинение ЦКБ-1, а Воронежский авиазавод — в ЦКБ-2.

По залу прокатился вздох изумления. Отнять у Наркомата два гиганта? Это была неслыханная дерзость. Из рядов директоров раздались протестующие возгласы.

Не успел гул утихнуть, как из первого ряда поднялся Сергей Владимирович Ильюшин, главный конструктор завода номер тридцать девять имени Менжинского. Человек основательный, спокойный и вдумчивый, он пользовался в отрасли колоссальным, непререкаемым авторитетом.

— Леонид Ильич, сама идея с центральными конструкторскими бюро — абсолютно здравая, — негромко, но веско начал он, обернувшись к залу. — Однако зачем гнать ЦКБ-2 в Воронеж? Опытная база по двухмоторным машинам требует теснейшей связи с ЦАГИ, с нашими смежниками по моторам и приборному оборудованию. Предлагаю отдать под базу ЦКБ-2 мой завод номер тридцать девять здесь, в Москве.

Я на секунду задумался, встретившись с ним спокойным взглядом. Ильюшин был не только выдающимся инженером, но и дальновидным стратегом. Я прекрасно понял его скрытый мотив: Сергей Владимирович хотел элегантно подмять под себя будущий гигант ЦКБ-2, заодно вытащив свой родной завод из-под гнета серийных планов Наркомата.

Но, с другой стороны, в его предложении крылась своя логика. Сосредоточение лучших конструкторских кадров и опытных баз в Москве, в едином научно-производственном кулаке, действительно давало неоспоримые плюсы в скорости разработки. Да и аэродинамические трубы мы строим рядом, в Подмосковье… Ну а главное — мне была критически нужна подпись и полномасштабная поддержка Ильюшина для проталкивания этой революции на самом верху. Если он будет лично заинтересован в успехе дела — мы свернем горы.

— Принимается, Сергей Владимирович, — я твердо кивнул, признавая его право на эту долю пирога. — Завод имени Менжинского станет базой ЦКБ-2. Концентрация кадров в столице пойдет проекту только на пользу.

Я взял со стола заранее подготовленный документ и прямо на трибуне, чернильной ручкой, внес поправку, вычеркнув Воронеж и вписав завод № 39.

— В таком случае, я выношу на ваше утверждение проект итоговой резолюции-обращения к Центральному Комитету, — я поднял бумагу над головой. — Послушайте формулировку. «Как единственно возможный путь для безусловного и скорейшего выполнения личного указания товарища Сталина по созданию первоклассного скоростного флота, Конференция просит ЦК партии передать указанные заводы…» и так далее.

Это был идеальный политический щит. Возразить против «выполнения личного указания вождя» не решился бы ни один самоубийца.

Голосование делегатов конференции выявило небольшое преимущество «реформаторов». После закрытия официальной части к столу президиума выстроилась очередь. Под резолюцией с готовностью, чувствуя свой исторический шанс, ставили размашистые подписи все «тяжеловесы»: Туполев, Поликарпов, Ильюшин, Яковлев.

Когда зал опустел, я остался один на один с пухлой красной папкой. Ну что же, это несомненный успех. Большая часть моих технологических предложений была принята к неукоснительному исполнению. С такой бумагой можно было брать штурмом любую бюрократическую крепость. Но я прекрасно понимал: легкая часть работы закончена. Впереди меня ждал самый страшный этап —предстояло войти в кабинет Сталина и убедить его вычеркнуть два авиационных гиганта из списков предприятий валового выпуска.

Красная папка с резолюцией авиаконструкторов жгла мне руки целую неделю. Вопрос с передачей заводов застопорился, едва начавшись.

Следующие две недели были потрачены на подготовку визита к Сталину. Авиаконструкторы — это хорошо, но они — люди заинтересованные. Надо было получить поддержку еще и руководителей промышленности.

Мне удалось заручиться поддержкой Серго Орджоникидзе. Что касается Георгия Маленкова, курирующего в ЦК кадры и промышленность, то здесь все было сложнее. Этот осторожный и умный аппаратчик вник в суть проблемы и согласился, что без опытных баз мы не получим новых самолетов. Мы с ним договорились о совместных действиях. Но даже его веса оказалось недостаточно, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

Возражали, разумеется, директора авиазаводов, ссылаясь на падение производства. А Сталин маниакально, очень болезненно относился к любому сокращению объемов производства самолетов, особенно истребителей. Изъять два завода из плана означало недосчитаться сотен машин в годовом отчете. Маленков прямо сказал, что в лоб эту стену не пробить — вождь не примет документ, а мы, возможно, лишимся постов.

Наконец, я решил пойти ва-банк. Действовать в лоб было самоубийством, поэтому я подготовил для вождя совершенно другой доклад.

В ближайший день я напросился к Сталину с докладом о положении дел в танковой промышленности. Благо тут было, чем похвалиться: проблемы с гусеницами окончательно ушли в прошлое, был доведен до ума модернизированный вариант танка Т-28. Ну а кроме того, стоило заикнуться и о танках нового поколения.

После той истории с Ягодой Сталин принимал меня практически беспрепятственно. Достаточно было набрать Поскребышева и уточнить, свободен ли Вождь, нет ли у него посетителей. И вот, я явился с папкой о конструировании бронетехники, в которую положил то самое обращение авиаконструкторов.

В кремлевском кабинете стояла привычная рабочая тишина, нарушаемая лишь легким скрипом сапог и тихим потрескиванием табака в трубке. Сталин, по привычке, ходил по кабинету, а я, стоя у стола, докладывал о первых серьезных успехах, бессовестно связывая его организацией Технической Инспекции.

— … Таким образом, товарищ Сталин, вопрос со средними танками сдвинулся с мертвой точки. Вопрос с ресурсом гусениц решен окончательно и бесповоротно. Больше никаких колесно-гусеничных чудищ: будем делать нормальные, классические танки. Нам удалось успешно испытать и наладить выпуск модернизированного Т-28М. Кроме Ленинграда, мы перенесли и налаживаем его производство на Сормовском заводе.

Сталин одобрительно кивнул, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола.

— В чем отличиэ от старой машини? — поинтересовался он.

— Танк стал гораздо технологичнее. Мы укоротили корпус по сравнению с оригиналом и полностью лишили его бесполезных пулеметных башенок. Это сэкономило массу, упростило производство и повысило надежность ходовой части. Войска получат крепкую, рабочую машину.

— Это харошиэ новости, товарищ инженэр, — вождь остановился и чуть заметно улыбнулся. — Танки нам очень нужны. В Сормово — молодцы. Что-то еще?

— Да, товарищ Сталин. Т-28М — это хорошая, крепкая машина, но это день сегодняшний. А нам надо уже срочно искать замену легкому Т-26 и самому Т-28М. То есть, приступать к разработке танков совершенно нового поколения — и легкого, и среднего. Машин с мощным противоснарядным бронированием и принципиально иной ходовой частью.

Сталин задумчиво попыхтел трубкой, обдумывая услышанное. — Харошо. Мысль вэрная. Разработка новой тэхники — дэло нужное. Но ви — инженэр. А воевать на этих танках будут наши командиры. Соберитэ пожелания воэнных. Узнайтэ, как они видят эти машини на полэ боя, какиэ у них трэбования. А потом ужэ садитэсь за чэртэжи.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Обязательно изучу взгляды военных на этот счет.

Закрыв свою рабочую папку, щелкнув замком портфеля, я уже было сделал шаг к выходу, всем своим видом показывая, что доклад по основной повестке окончен. И уже у самых дверей, словно вспомнив о досадной, но не слишком значительной мелочи, обернулся.

— Но, товарищ Сталин, вот еще, по поводу нашего нового скоростного истребителя…

Вождь, уже собиравшийся сесть за бумаги, мгновенно замер. Авиация была его любимым детищем. Он вынул трубку изо рта и тяжело посмотрел на меня.

— Что с истрэбителэм? — переспросил он, и в его голосе отчетливо прорезался грузинский акцент — знак того что Сталин крайне взволнован.

Выдержив паузу, я виновато развел руками.

— Истребитель, товарищ Сталин, катастрофически запаздывает.

Сталин медленно подошел ко мне. Взгляд его колючих глаз не сулил ничего хорошего.

— Почэму запаздываэт? Ви жэ сами докладывали, что проэкт пэрспэктивный! Кто срывает сроки? Врэдитэли?

— Хуже, товарищ Сталин. Система, — я достал из портфеля ту самую красную папку. — Истребитель запаздывает потому, что в прямом подчинении наших авиаконструкторов до сих пор нет нормальной производственной базы. Они ютятся в сараях опытных цехов. Директора серийных заводов не дают им ни станков, ни людей, гонясь за валовым выпуском старых фанерных бипланов.

Я положил на стол обращение конференции конструкторов к ЦК по поводу передачи авиазаводов. Сталин надел очки и углубился в чтение. По мере того как он читал, его лицо мрачнело.

— Ви понимаэтэ, что здэсь написано? — Сталин бросил документ на стол. — Ви проситэ изъять из плана Наркомата Завод номер один и Завод тридцать дэвять! Ви хотитэ оставить армию бэз сотэн самолэтов в этом году!

— Товарищ Сталин, если мы выгоним этот вал, армия получит сотни летающих мишеней. В случае большой войны они сгорят в первую же неделю. Нам нужно качество.

— Из-за вас ми отказались от самолета И-16. Он бы уже шел в серию. А ваш, выходит, «запаздывает»? Ви уверены что это «система», а нэ происки конкретных недоброжелателей? — жестко спросил он.

— Уверен. Я контролирую все этапы и вижу, что происходит. И авиаконструкторы меня поддерживают.

Сталин отвернулся к окну. В кабинете повисла гнетущая тишина. Я понимал, что сейчас в его голове идет тяжелейшая борьба между бюрократом, требующим красивых цифр в отчетах, и государственником, понимающим реалии будущей войны. Это были тяжкие раздумья.

Наконец, вождь развернулся ко мне. Лицо его было уставшим, но решительным.

— Ви хорошо сдэлали, что прэдупредили заранее. Хорошо. У нас есть врэмя все поправить. Нэт смысла дэлать устарэлиэ самолэты, — глухо, словно убеждая самого себя, произнес он. Сталин взял красную ручку и размашисто расписался на документе. — Я утвэрждаю это рэшэние.

Я выдохнул, почувствовав, как по спине скатилась капля холодного пота. Мы победили.

— Заводы будут переданы в ведение созданных вами ЦКБ-1 для одномоторных истрэбитэлэй и ЦКБ-2 для двухмоторных машин. Пусть Ильюшин, Туполэв и Поликарпов работают. Но запомните, — Сталин поднял палец, — с них тэперь двойной спрос.

— Понял, товарищ Сталин. А как быть с тяжелыми бомбардировщиками?

Вождь на секунду задумался. — А вот чэтырэхмоторные ТБ-7 вы должни дэлать на Казанском авиазаводэ. Мы его пока еще нэ достроили, но базу заложим там. Ступайтэ.

Я вышел из кабинета, сжимая в руках подписанную резолюцию. Колоссальный груз упал с моих плеч. Поскольку вопрос с кардинальной реформой авиации был теперь более-менее решен, у меня наконец-то оказались развязаны руки. Теперь я мог вплотную заняться танками. И там меня ждали куда более серьезные концептуальные баталии.

На следующий день после визита в Кремль я, выполняя указание вождя, запросил в Автобронетанковом управлении официальные тактико-технические требования на перспективные машины. Налаженный на Сормовском заводе выпуск Т-28М закрывал текущие потребности, но нам нужно было срочно искать замену устаревающему Т-26 и разрабатывать танки нового поколения — легкий и средний.

С требованиями к среднему танку прорыва, условному А-32, всё было кристально ясно. В моей голове этот проект уже давно сложился в легендарный Т-34, который я и так прекрасно знал по истории. Характеристики вырисовывались сами собой: противоснарядная броня толщиной 30–60 мм, рациональные углы ее наклона, надежный дизель и мощное 76-мм длинноствольное орудие.

Однако я прекрасно помнил «ахиллесову пяту» ранних тридцатьчетверок — чудовищную старую трансмиссию, где передачи приходилось вбивать чуть ли не кувалдой. Нам нужна была совершенно иная, современная трансмиссия: надежные механизмы поворота, планетарные редукторы, а также компактная торсионная подвеска.

Проблема заключалась в том, что в СССР технологий производства подобных автомобильных агрегатов просто не существовало. Добыть технологии в Англии во время нашей поездки в САСШ не удалось. Но было еще одно место, где производство планетарных механизмов поставили на поток — это была Чехословакия. Чтобы наладить их выпуск, нам неизбежно придется вступать в контакт с чехами и закупать их патенты. Причем интересовали меня не столько чешские танки (они еще только разрабатывались), сколько коробки передач их великолепных тяжелых грузовиков марок «Татра» и «Шкода». Это было вполне возможно: дипломатические отношения с Чехословакией (как и с Францией) быстро улучшались. Из Германии приходили сведения о тайном перевооружении, затеянном Гитлером. Наши дипломаты под началом Литвинова активно пользовались этим, пытаясь выстроить «систему коллективной безопасности». Конечно, придется выбивать финансирование — украсть технологии в полном объеме вряд ли получится, а нам надо наладить производство срочно.Я сделал пометку в блокноте: этот вопрос придется обсудить со Сталиным отдельно.

Но настоящий ступор у меня вызвала пухлая папка с требованиями заказчика к легкому танку А-29.

Военные в один голос требовали установить на него 45-мм пушку. По сути, они хотели тот же Т-26, но с более мощным двигателем и броней. Что-то вроде будущего Т-50 или Т-70. Опираясь на свое послезнание опыта Великой Отечественной, я понимал, — ни к чему хорошему это не приведет.

Во второй мировой войне классические легкие танки оказались бесполезными стальными гробами.Средним танкам они проигрывали из-за слабой брони, а знаменитая «сорокапятка», устанавливаемая в них как основное вооружение, объективно говоря, была «ни то ни се». Ее бронебойный снаряд быстро устареет, а фугасный был откровенно слаб. В то же время абсолютное большинство целей на поле боя (блиндажи, расчеты противотанковых орудий, пулеметы, окопанная пехота) требуют именно мощного фугасного воздействия. Зато невероятно востребованной оказалась концепция легкой самоходки с 76-мм пушкой, работающей из-за спин наступающих, вроде будущей СУ-76.

Конечно, какое-то применение легким танкам можно было найти. Но я по опту СВо знал: нам были нужны кардинально другие машины.

Компактный легкий танк на дешевой автомобильной базе (например, на спарке моторов), но с весьма солидным бронированием башни — до 45 мм. А главное — вооруженный не бесполезной «сорокапяткой», а скорострельной автоматической пушкой калибра 25 или 37 мм., и обязательно — с возможностью стрельбы по Идейно это должно было стать чем-то вроде БМП-2, «Брэдли» или даже «Шилки», — разумеется, в эконом-варианте, без десантного отделения или радара, но все же в той же идеологии — не самостоятельный танк, а машина поддержки настоящих танков. Такая машина не пыталась бы пробить толстую броню — она просто заливала бы порядки врага морем свинца и осколков, подавляя пехотный огонь, а возможность вести зенитный огонь по вражеской авиации сделала бы ее просто бесценной.

Увы, военные имели на этот счет свой, абсолютно закостенелый взгляд, и их еще только предстояло убедить. Они смотрели на дело совсем по-другому. В их представлении средний танк типа Т-28 — это оружие прорыва, а Т-26 — танк сопровождения пехоты. Тот факт, что их просто выкосят скорострельные противотанковые пушки, пока еще ни до кого в полной мере не доходил. А когда дойдет — будет поздно.

Нужно было убедить военных, что будущая война будет выглядеть совсем не так, как они себе представляют. И начать стоило с изучения текущей военной теории.

Сняв трубку телефона, я вызвал помощника.

— Дмитрий Федорович, соберите мне все действующие полевые уставы РККА, — приказал я. — И доставьте теоретические труды Свечина, Триандафиллова и Тухачевского. Я хочу понять, как именно наши полководцы собираются проигрывать будущую войну.

— Хорошо, Леонид Ильич! — охотно откликнулся Устинов.

Положив трубку, я задумался. Наверное, мне нужен еще один секретарь или помощник, специально для простых технических заданий. Устинов слишком ценный кадр. Чтобы разменивать его время и внимание на поиск каких-то справок и книг. Придется поискать такого человека.

Несколько недель я изучал существующие военные доктрины.

Вечером, запершись в кабинете, я обложился заказанными из библиотеки Генштаба книгами. Передо мной лежали труды людей, чьи умы прямо сейчас формировали облик будущей войны. Изучая их, я словно заглядывал в фундамент того здания, которое нам предстояло либо перестроить, либо похоронить под его же обломками.

Вся советская военная мысль того времени была жестко поделена между двумя непримиримыми полюсами: доктриной истощения и доктриной сокрушения.

Первым я открыл увесистый, основательный труд Александра Свечина «Стратегия». Бывший царский генерал, а ныне советский военный теоретик, Свечин смотрел на войну пугающе трезво, без революционного романтизма. Его концепция базировалась на «стратегии измора».

Свечин утверждал, что грядущая война не будет молниеносной. Она станет безжалостной мясорубкой экономик, логистики и промышленных потенциалов. По его мнению, победит не тот, кто первым лихим кавалерийским наскоком или танковым клином прорвется к столице врага, а тот, кто сможет дольше снабжать свои армии хлебом, патронами и снарядами, планомерно стачивая силы противника в жесткой стратегической обороне. Читая эти строки, я ловил себя на мысли, что Свечин гениально предсказал изнурительный, кровавый характер Великой Отечественной войны. Но в высоких кабинетах его идеи считались почти пораженческими. Отдавать инициативу врагу и сидеть в обороне? Немыслимо для Красной Армии!

На другом полюсе лежали работы Владимира Триандафиллова и Михаила Тухачевского. Это была господствующая, модная и агрессивная школа — «стратегия сокрушения».

Триандафиллов, трагически погибший в авиакатастрофе несколько лет назад, успел оставить после себя теорию «глубокой операции». Читать его было увлекательно: это был полет чистой, безупречной математики и агрессии. Доктрина сокрушения предполагала, что будущая война должна выигрываться быстро, на чужой территории и малой кровью.

План был грандиозен: сначала артиллерия и авиация парализуют оборону врага на всю её глубину. Затем в прорыв устремляются «эшелоны развития успеха» — огромные массы быстроходных танков (тех самых БТ и Т-26) и моторизованной пехоты. Они перерезают коммуникации, уничтожают штабы, сеют панику и берут противника в гигантские котлы, не давая ему опомниться. Оборона презиралась, наступление возводилось в абсолют.

Тухачевский же довел эту идею до фанатизма. Он требовал десятки тысяч танков, тысячи самолетов. На бумаге, в его штабных играх, стальные клинья РККА неудержимо катились до самого Ла-Манша.

Я закрыл книги и потер уставшие глаза.

С точки зрения чистой теории, глубокая операция Триандафиллова и Тухачевского была передовой для своего времени. Немцы с их «блицкригом» во многом повторят эту логику. Но трагедия заключалась в другом.

Как инженер и инспектор, я прекрасно понимал то, чего не хотели видеть теоретики-кавалеристы в своих кабинетах. Для стратегии сокрушения нужна безупречная, швейцарская точность работы военной машины. Нужна идеальная радиосвязь, чтобы управлять тысячами танков в прорыве. Нужна мощная броня, чтобы эти танки не горели от первых же выстрелов легких пушек. Нужны бронетранспортеры, тягачи и заправщики, способные поспевать за стальными клиньями по осенней распутице.

А у нас этого не было. Наши танки были картонными, вместо радиостанций мы махали флажками, а авиация, как показали недавние учения, не могла найти в чистом небе город.

Тухачевский строил великолепный гоночный автомобиль, но понятия не имел, как это сделать. И если завтра начнется война, эта красивая теория сокрушения разобьется о суровую реальность свечинского истощения, умыв страну кровью.

Моя задача была ясна: вытащить этих фантазеров из мира красивых стрелочек на картах в реальный мир физики, грязных полигонов и безжалостного секундомера.

Случай к этому вскоре представился. К концу 1934 года в Москве прошло одно из первых расширенных заседаний Военного совета при недавно образованном Наркомате обороны СССР.

В просторном зале собрался весь цвет Красной Армии: командующие округами, начальники управлений и высшие теоретики. Во главе длинного стола сидел Нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов. По правую руку от него расположился его заместитель — надменный и блестящий Михаил Тухачевский, рядом с которым о чем-то перешептывались Иона Якир и Иероним Уборевич.

Я был приглашен сюда как председатель Специальной Технической Инспекции для доклада о перспективах танкостроения.

С концепцией среднего танка прорыва Т-32 мы разобрались на удивление быстро — военным понравилась идея дизельного мотора, наклонной брони и мощной 76-миллиметровой пушки. Но когда речь зашла о массовом легком танке сопровождения пехоты, получившем рабочее название А-29, в зале разразилась буря.

Я стоял у трибуны и методично разносил спущенные мне техзадания.

— Товарищи командиры, классический легкий танк с, пусть даже с броней 30–45 миллиметров, но вооруженный 45-миллиметровой неавтоматической пушкой, не отвечает реалиям будущей войны, — твердо заявил я. — В бою против танков 45-мм пушка может действовать успешно, но слабая броня такого танка приведет к огромным потерями. А против блиндажей, пулеметных гнезд и иных целей такого рода фугасное действие 45-мм снаряда слишком мало. Практически надо прямое попадание, чтобы добиться какого-то результата. Получается «ни то, ни се». Такая машина и против танков непригодна, и против вражеской пехоты.

А ведь этих машин предполагалось выпускать несколько раз больше, чем средних танков! В текущем техзадании это

— И что вы предлагаете?

— Прежде всего — отказаться от принятой концепции легкого танка поддержки пехоты. Вы опять тащите в войска Т-26, только чуть лучше. Толку от этого не будет никакого — противотанковые пушки выкосят их за раз. У нас есть 45-мм пушка образца 32 года. У противника — многочисленные «бофорсы», «рейнметаллы», «гочкиссы» и Виккерс 2-х фунтовые.Нам нужна принципиально иная машина поддержки. Весом почти со средний танк, с серьезной противоснарядной броней лба и башни, но на более дешевой автомобильной базе. А главное — вместо вашей «сорокапятки» на ней должна стоять спаренная автоматическая пушка калибра 25 или 37 миллиметров, обладающая зенитными возможностями.

Зал возмущенно загудел. Михаил Тухачевский снисходительно усмехнулся, поправил портупею и взял слово.

— Товарищ инженер, вы, видимо, не совсем понимаете природу глубокого боя, — с легкой издевкой произнес маршал. — Ваша зенитная установка не возьмет ни один вражеский ДОТ! Нам нужна именно 45-миллиметровая пушка с фугасным снарядом для непосредственной поддержки пехоты. Пехота пойдет в наступление цепями, прорывая оборону противника, и ваши «зенитные танки» просто не смогут подавить укрепленные огневые точки. Вы предлагаете нам мертворожденную химеру. Вы не военный, Леонид Ильич, и вам этого просто не понять. Занимайтесь техникой, а тактику оставьте нам.

Обведя взглядом зал и с неприятным холодком осознал: эта высокомерная фраза находит полнейшее понимание у всех присутствующих. Закивал Якир, нахмурился Уборевич, и даже нарком Ворошилов, который Тухачевского терпеть не мог, сейчас явно был солидарен с маршалом.

И крыть мне тут было нечем. Они были по-своему правы: у меня, партийного функционера с инженерным образованием, не было ни формального повода, ни авторитета лезть в святая святых — военную доктрину. Для этой когорты в петлицах с ромбами я был всего лишь штатским выскочкой.

Но все же надо их переубеждать.

— Не надо быть военным, — продолжил я, — чтобы понимать что 45-мм пушка также малополезна против окопов и блиндажей, как и 25-ти миллиметровая. И там и там нужно прямое попадание. Но если первая стреляет одиночными, то мелкокалиберный автомат будет засыпать врага снарядами. Толку будет намного больше. Это простая логика.

— Теоретизирование! — усмехнулся Тухачевский.

— Теперь про «теоретизирование». Я, может быть, и не военный стратег, Михаил Николаевич. Зато я инженер, и умею считать, — я повысил голос, перехватывая инициативу, и посмотрел прямо в глаза Тухачевскому. — Вообще-то по всем теориям доты и окопы ровняет с землей артиллерия, а не танки. А здесь у нас очень печальная картина. Я очень внимательно изучил ваши полевые уставы и расчеты. Вы закладываете плотность артиллерии при прорыве в двадцать-тридцать тяжелых орудий на километр фронта…

Тухачевский, еще не понимая, куда я клоню, медленно кивнул.

Так вот, вам со всей ответственностью заявляю: это ничто. Такая артподготовка даже не поцарапает эшелонированную оборону. В Первую мировую войну артподготовка длилась иной раз больше недели, а нам надо все закончить в течение одного –двух часов. Поэтому, чтобы взломать укрепленный фронт, вам понадобятся сотня, а то и две сотни орудий на километр!

Тухачевский побагровел, но я, повысив голос, не дал ему перебить себя.

— А теперь о пехоте. Если вы пошлете людей в атаку густыми цепями, как это делали в Гражданскую войну, они все до единого лягут под кинжальным огнем выживших пулеметов! Будущую оборону невозможно прорвать цепью. Пехоте придется наступать мелкими, разреженными штурмовыми группами по десять-пятнадцать человек. Просачиваться, зачищать окопы, подавлять точки гранатами и огнеметами.

Военные возмущенно переглядывались. Некоторые переговаривались в голос, не обарщая внимания на мои слова.

— И именно для такой тактики нужна моя машина! ДОТы должны разрушать тяжелые гаубицы навесным огнем, а не легкие танки прямой наводкой. Мой танк — это не истребитель ДОТов, это мобильная бронированная мясорубка. Она пойдет сразу за штурмовой группой и сплошным морем свинца из автоматического орудия подавит огонь выживших пехотинцев. Прижмет их к земле, зальет огнем вражеские траншеи, пулеметные гнезда, а если надо — отгонит штурмовую авиацию. Ваш «малый танк поддержки пехоты» сгорит в первые пять минут боя от любой противотанковой пушки, успев сделать лишь несколько выстрелов. Моя тяжелобронированная зенитная установка — подавит врага, обеспечит продвижение и спасет жизни пехотинцев.

В зале царил уже неприкрытый гвалт. Высшие командиры были шокированы неслыханной наглостью штатского инженера, который только что смешал с грязью всю передовую тактику Красной Армии.

— Это возмутительно! — вскочил с места Якир. — Климент Ефремович, я требую отвергнуть этот проект как вредительский! Он подрывает основы наших полевых уставов!

Ворошилов тяжело поднялся из-за стола, останавливая гвалт поднятой рукой. Будучи прагматиком и человеком хитрым, он прекрасно помнил о своих аппаратных трениях с Тухачевским и не упустил случая щелкнуть «гения» по носу. Но и открыто ссориться с генералитетом не стал.

— Разговорами и криками ни ДОТ не пробьешь, ни танк не построишь, — веско произнес Нарком. Он повернулся ко мне. — Сделаем так. Товарищ Брежнев, задача конструирования легкого танка нового поколения поставлена УММ РККА, и ее с вас никто не снимает и не снимет. Делайте легкий танк, он нужен нашим войскам. А уже на основе этой машины никто не мешает вам построить опытную партию ваших… зенитных танков. Проведем сравнение, обкатаем их на войсковых испытаниях. Там, в поле, и посмотрим, чья тактика правильная и чья броня крепче.

Такой вариант меня устраивал. Но Ворошилов тут же спустил меня с небес на землю.

— Но есть одна проблема, товарищ инженер, — Нарком хитро прищурился. — Вы сами в своем докладе писали, что без особых планетарных трансмиссий и редукторов ваши потяжелевшие машины просто не поедут. У нас таких агрегатов не делают. Где вы собираетесь их взять до маневров?

— Технологии есть у чехов, Климент Ефремович. Англичане нам отказали. Заводы «Шкода» и «Татра» делают лучшие в Европе грузовые коробки, основываясь на английских патентах — ответил я. — Но официально они нам военные патенты двойного назначения не продадут. Та же Англия не позволит.

Ворошилов усмехнулся, заложив руки за спину.

— Значит, доставайте неофициально. В Европе пахнет большой войной, немцы уже точат зубы. Я сегодня же переговорю со Сталиным. Готовьте своих людей из Спецотдела Коминтерна, Разведупр тоже окажет вам любую поддержку, но организовать операцию по изъятию этих технологий из Праги придется вам. И если вы провалитесь, — голос Наркома стал ледяным, — за срыв важнейшего оборонного заказа вы ответите перед ЦК.