Леонид. Время испытаний

Глава 8

Совещание в ЦАГИ завершилось. Конструкторы, возбужденно переговариваясь и сворачивая синьки чертежей, потянулись к выходу. Я тоже сложил свои записи в папку и собрался уходить, когда ко мне подошел Александр Яковлев.

— Леонид Ильич, задержитесь на пару слов, если можете, — негромко попросил он.

Я кивнул, и мы дождались, пока за последним участником закроется тяжелая дубовая дверь. Оставшись со мной наедине, Яковлев перестал скрывать эмоции. Он выглядел смущенным и явно недовольным, губы его были плотно сжаты.

— Слушаю вас, Александр Сергеевич, — я присел на край стола.

— Леонид Ильич, мы ведь с вами по пути в Америку очень подробно обсуждали концепцию нового тяжелого двухмоторного штурмовика, — вежливо, но с явной, плохо скрываемой обидой начал Яковлев. — Однако сегодня я случайно узнаю, что конструирование этой машины полностью отдано Николаю Поликарпову. Причем он будет делать ровно ту схему, которую мы с вами тогда и выработали — двухбалочный, двухмоторный цельнометаллический самолет!

Он развел руками, искренне недоумевая от такой несправедливости.

— Как же так? Я был абсолютно уверен, что эту машину буду делать я и мое конструкторское бюро!

Глядя на его возмущенное, полное амбиций лицо, я чувствовал, как из «прошлой жизни» всплывали исторические хроники. Конечно, я помнил из истории, что этот талантливый, но невероятно тщеславный и пробивной человек сначала стал личным референтом и любимцем Сталина, получив право входить в кабинет вождя в любое время и открывая дверь едва ли не ногой, а затем — замкнул на себя огромную часть авиапромышленности.

Яковлев, несомненно, гениальный конструктор, но он был еще и опасный аппаратный хищник. Дать ему сейчас в руки еще и штурмовик — значит позволить ему слишком быстро набрать авторитет. Сталин любит выдвигать молодых талантливых и амбициозных, и это совершенно правильный подход. Только вот мне конкуренты на самом верху категорически не нужны. Место главного технического фаворита Сталина я твердо намеревался занять сам. Эту дорогу к трону нужно было перекрыть прямо сейчас.

— Простите, Александр Сергеевич, но вы что-то путаете, — мой голос прозвучал подчеркнуто сухо и жестко. — У вас государственное КБ, а не частная лавочка.

Ледяной тон заставил Яковлева осечься.

— Вам поручен сложнейший перспективный скоростной истребитель. Это машина, которая определит облик нашего неба. С ней еще непочатый край работы! Вам предстоит доводить ее до ума, лечить детские болезни, совершенствовать и модифицировать еще долгие годы.

Произнося все это, я распалялся все больше, постепенно повышая голос.

— Какие еще штурмовики? Это абсолютно выходит за рамки физических сил и возможностей вашего КБ. Вы надорветесь сами и сорвете мне выпуск истребителя. А это сейчас — абсолютнейший приоритет! Поликарпов сейчас практически свободен. Именно поэтому заказ и отдан ему. Конечно, тяжелые машины — это не его профиль. Но и не ваш тоже.

Яковлев попытался было открыть рот для возражения, но я обрубил дискуссию приказным тоном:

— Решение принято окончательно. Сосредоточьтесь на порученном вам партией деле. Занимайтесь своим истребителем. Учитесь. Вам предоставлена блестящая возможность — работать рядом с выдающимися советскими авиаконструкторами. И, пожалуйста, товарищ Яковлев — больше не задавайте мне таких странных вопросов!

Последние слова я прочти прорычал. Конструктор побледнел. Его гордость явно была уязвлена, но спорить с прямым начальством он не решился.

— Извините, Леонид Ильич. Разрешите идти? — сухо, сквозь зубы выдавил он.

— Идите.

Яковлев развернулся и быстро вышел из зала. Глядя ему вслед, я физически чувствовал возникшее между нами тяжелое, мрачное отчуждение. Он ушел недовольным, затаив глубокую обиду. Нда… С ним еще будут проблемы. Самое главное — не позволять ему выйти на Сталина. А то он, пожалуй, наворочает, задвинув талантливых конструкторов и пропихивая свои, не всегда удачные конструкции. Придется его осаживать, в том числе идя на конфликт. Но это, увы, абсолютно неизбежная плата за удержание контроля над авиапромышленностью и за мое собственное политическое будущее.

Прошло несколько дней. Если в авиационных КБ кипела созидательная работа, то в высоких политических кабинетах сгущались грозовые тучи. Следствие по делу о заговоре Ягоды стремительно набирало ход. Политбюро то и дело собиралось на закрытые обсуждения этих дел, и вскоре в кулуарах начался серьезный разговор о масштабной реформе спецслужб.

Дело в том, что Николай Ежов в результате наших с Аграновым интриг оказался выброшен с вершин власти. А ведь именно он до недавнего времени от лица ЦК курировал спецслужбы и кадры! Получалось, что могущественный НКВД, кроме верхушки руководства, внезапно лишился и своего главного партийного куратора. Вся правоохранительная и карательная система оказалась критически разбалансирована — многие начальники управлений в самом НКВД тоже оказались под следствием. На самом верху встал вопрос о том, что всю эту структуру нужно немедленно перетрясти и ввести новую, жесткую систему контроля.

Однажды вечером меня вызвали в Кремль, в кабинет Сталина.

Вождь выглядел хмурым и озабоченным. Он долго, тяжелым, размеренным шагом ходил по кабинету, молча курил свою знаменитую трубку, и лишь затем остановился напротив меня.

— Нам надо установить крепкий контроль за органами, — произнес он, пронзительно глядя мне в глаза. — Вы тот, кто сможет навести там порядок.

Предчувствуя неладное, я внутренне напрягся.

— Есть мнение, что вы должны занять пост секретаря ЦК, стать председателем Комиссии партийного контроля и взять на себя кураторство над органами госбезопасности, — ровным голосом закончил Сталин.

Кровь отхлынула от лица. По сути, Сталин предлагал мне занять место Ежова! Я — инженер, технократ, строитель заводов и самолетов. И совершенно не собирался лезть в эту кровавую мясорубку и становиться главным инквизитором страны. Во-первых, это очень опасные игры. Во-вторых, мне совершенно некогда: технические вопросы, поглощали меня с головой. А если учесть еще и планы вплотную заняться положением дел в РККА…. В общем, некогда мне репрессии разводить.

Нужно было срочно найти веский аргумент, чтобы отвести от себя эту чашу, но так, чтобы не вызвать подозрений в трусости или нежелании выполнять партийный долг.

— Товарищ Сталин… — я искренне удивился, стараясь подобрать слова. — Но ведь КПК сейчас возглавляет Лазарь Моисеевич Каганович. Разве он просил освободить его от этого поста?

Мой осторожный вопрос вызвал совершенно неожиданную реакцию. Сталин вдруг покраснел от гнева.

— Нэт. Нэ просил, — резко, с сильным грузинским акцентом бросил он. — Но разве это дэло, что инженэр разоблачает масштабный заговор, а председатель КПК нэ сном нэ духом про него нэ знает?

Вождь раздраженно махнул рукой, словно отсекая невидимую преграду.

— Это черти что. Лазарь мышей нэ ловит. Гнать его с этого поста!

В кабинете повисла тяжелая пауза. В очередной раз я заметил, что Сталин может очень жестко и безжалостно «приложить» даже самых близких и преданных товарищей. Каганович был и оставался одним из его вернейших соратников, но стоило тому оступиться, проявить некомпетентность, дать слабину — и вождь был готов снести его без малейших колебаний.

Это была особенность его характера — довольно неприятная, пугающая, но, возможно, абсолютно необходимая для удержания власти в нашей гигантской, бурлящей стране.

И сейчас этот безжалостный взгляд требовал ответа от меня.

В кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Колючий взгляд вождя требовал ответа, и я понимал, что сейчас иду по лезвию бритвы.

Стоя навытяжку, я лихорадочно соображал. В партии не принято отказываться от поручений; действует негласный, но железный принцип: «куда партия пошлет, туда и надо идти». Ответить прямым отказом — значит проявить политическую близорукость или, что еще хуже, трусость. К тому же, я совершенно не хотел лезть в карательную систему и усугублять отношения с Кагановичем. Нужно было отступить виртуозно и тактично.

— Товарищ Сталин, — дипломатичным тоном начал я. — Глубоко признателен за такое высокое доверие. Но прошу вас учесть один факт. Все-таки я инженер, техник. На мне сейчас завязаны критически важные проекты по линии конструирования. Новые скоростные истребители, перевооружение авиации на крупный калибр, бронетехника. Если я сейчас с головой уйду в чистки системы НКВД, а затем и всего партийного аппарата, мы сорвем сроки перевооружения армии. Именно за чертежной доской и в цехах я могу принести наибольшую пользу партии и стране.

Сталин перестал раскуривать трубку. Он слушал внимательно.

— Что же касается контроля над органами… — осторожно продолжил я. — Я считаю, что контроль над такой сложной, важной и опасной машиной должен быть раздробленным. Нельзя отдавать его в одни руки. За НКВД должны присматривать несколько независимых глаз, и Комиссия партийного контроля — лишь одни из них. Но я — технократ. У меня нет должного авторитета в партии, чтобы занять такой пост. Там может быть только один человек.

— Кто? — коротко бросил Сталин.

— Товарищ Киров. Он пользуется огромным уважением народа, партии и военных. Он талантливый организатор и сможет все наладить.

Сталин снова зашагал по кабинету, обдумывая предложенную комбинацию. — Но у Кирова много обязанностей в Ленинграде. Сможет ли он сочетать их с работой в КПК?

— Думаю, да. Если дать ему хорошего, энергичного заместителя.

— Кто это может быть?

— Товарищ Мехлис.

Произнося это имя, я внутренне усмехнулся. Лев Мехлис был известен всей партии как феноменальный крючкотвор и дотошный формалист. Если его настропалить именно на надзор за НКВД, он своей бюрократией свяжет следователей по рукам и ногам. Он будет буквально заставлять их выполнять каждую букву закона, требовать бумажку на каждый чих. А там, где правит параграф, не остается места для выбивания показаний в подвалах — никаких незаконных методов и пыток.

Вождь, однако, не собирался отступать от своей идеи.

— Ладно, — медленно произнес он. — Товарищ Мэхлис, конечно, исполнителен, известен в партии и может быть полэзен на этом посту. Но нэ хотите ли вы быть вторым заместителем?

Вот он, момент истины. Пришло время задвинуть Хозяину мою затаенную идею.

— У меня есть другое предложение, товарищ Сталин, — твердо сказал я. — В следственных делах, связанных с промышленностью, катастрофически не хватает грамотной технической экспертизы. Прокуратура и следователи часто заявляют, что решение инженера было бесхозяйственным, технически неосуществимым или попросту вредительским. А на деле это часто оказывается просто следствием некомпетентности самих проверяющих. Чекисты блестяще выявляют шпионов, но они не хозяйственники и не инженеры! Они не могут отличить преднамеренную диверсию от оправданного технического риска, управленческой или конструкторской ошибки. В результате под одну гребенку попадают и враги, и новаторы. Мы вырубаем не только сорняки, но и здоровый лес.

Сталин мрачно кивнул.

— Да, Сэрго часто жалуется, что его директоров и инженэров трясут зря, мешая работать.

— Именно! Товарищ Орджоникидзе абсолютно прав. Без риска нет технического прогресса. Так вот, товарищ Сталин: я предлагаю, не ослабляя борьбу с вредителями, сделать ее научной и точной. Нам нужен независимый экспертный орган, который будет разбирать спорные случаи и консультировать следствие. Отделять, так сказать, агнцев от козлищ.

Сталин молчал, попыхивая трубкой. По лицу его я видел, что идея ему скорее нравится.

— И, для реализации этой идеи, — вдохновленный, продолжил я — предлагаю создать Специальную Техническую Инспекцию при КПК. Если НКВД берет инженера за срыв выпуска мотора, дело в обязательном порядке должно поступать на нашу экспертизу. И мы будем изучать не выбитые признания, а сопромат, графики и техническую документацию. Был ли это злой умысел, брак металла или конструктивный просчет? И только наше официальное заключение ляжет на ваш стол.

Замолчав, я с замиранием сердца ждал реакции Вождя, понимая, что только что бросил вызов самому страшному ведомству страны. Если Сталин согласится, я получу беспрецедентный инструмент, став непреодолимым фильтром между Лубянкой и всей оборонной промышленностью Союза.

Вождь молчал, не сводя с меня тяжелого, пронзительного взгляда. Его глаза, казалось, сканировали меня насквозь, взвешивая каждое сказанное слово. Он прекрасно понимал мою игру — что я сейчас технично уклоняюсь от роли главного партийного карателя, но при этом требую себе полномочий верховного судьи над умами и судьбами промышленности. Завидная позиция! К главе такой комиссии придут на поклон и Орджоникидзе, и первый прокурор Акулов, и будущий Нарком внутренних дел.

Наконец, Сталин усмехнулся — коротко, одними уголками губ, прячущихся в усах.

— Хитрый ход, товарищ инженер, — негромко произнес он, вновь принимаясь раскуривать трубку. — Вы отказываетесь от партийного меча, но просите дать вам щит. Хотите спасать своих конструкторов от следователей?

— У меня нет «своих» конструкторов. Конструктора у нас только советские — чопорно ответил я. — И если мне удастся оградить тех, кто кует огневую мощь нашей страны, оружие будущей победы, от некомпетентности и перегибов — я буду считать свою задачу выполненной.

Сталин выпустил густое облако дыма и медленно, веско кивнул.

— Хорошо. В этом есть логика. Чекисты — не инжэнеры, тут вы правы. Ми обсудим этот вопрос с члэнами Политбюро. Думаю, ви получите свою инспекцию. Но запомните одну вещь… — голос вождя внезапно опустился до ледяного полушепота. — Если ваш хваленый технический фильтр пропустит настоящего диверсанта или шпиона, если вы попытаетесь выгородить врага народа из ложной цэховой солидарности… отвечать будете своей собственной головой. Вы меня поняли?

— Понял, товарищ Сталин.

— Идите. И готовьтесь к работе.

Сталин свое слово сдержал. Постановление ЦК о создании Специальной Технической Инспекции при КПК было подписано стремительно. Я получил в свои руки мандат с гербовой печатью, который давал мне право беспрепятственного доступа на любой завод и в любое КБ страны, а также право приостанавливать любые работы.

Особое внимание в работе комиссии я решил уделить авиапромышленности. Именно здесь грядущий каток репрессий может нанести самый непоправимый урон, а некомпетентность могла стоить слишком дорого. Нужно было срочно спасать отрасль, переводя стрелки с «вредительства» на технологическую отсталость. И начать я решил с самой вершины — с вотчины непререкаемого патриарха Андрея Николаевича Туполева.

В КОСОС ЦАГИ меня встретили настороженно. Туполев, грузный, уверенный в себе, принял меня в своем просторном кабинете. На столах громоздились чертежи и изящные деревянные продувочные модели его главных детищ — бомбардировщиков СБ и ТБ-7.

— Слушаю вас, Леонид Ильич, — густым басом произнес Андрей Николаевич, всем своим видом показывая, что отрываю его от важных государственных дел. — Решили ознакомиться с нашей новой машиной?

Он гордо указал на макет скоростного бомбардировщика СБ.

Взяв макет в руки, я покрутил его и холодно произнес:

— Я ознакомился с чертежами и расчетами, Андрей Николаевич. В текущем виде ваш СБ никуда не годится.

Туполев нахмурился, его кустистые брови за круглыми стеклами очков поползли вверх.

— Что вы сказали? Никуда не годится⁈ Да это самый быстрый бомбардировщик в мире! Он уйдет от любых истребителей!

— Сегодня — да, — жестко парировал я. — Ожидаемая скорость неплоха для текущего момента. Но авиация не стоит на месте. Очень скоро, буквально через пару лет, у вероятного противника появятся новые цельнометаллические истребители-монопланы, которые будут легко обгонять вашу машину. И вот тогда вашему бомбардировщику настанет, простите, трындец.

Поставив макет на стол, я начал разбирать чертежи.

— Посмотрите на эти схемы. Самолет абсолютно слеп и беззащитен! Огромные мертвые зоны, спаренные пулеметы винтовочного калибра в полуоткрытых турелях. Как только истребители догонят СБ, они расстреляют его, как куропатку. Но это еще полбеды.

Туполев продолжал мрачнеть. Ситуация не нравилась ему все больше и больше.

— Почему ваша огромная, дорогая двухмоторная машина несет так мало смертоносного груза? Грузоподъемность недопустимо мала — всего шестьсот килограмм! Ну, до тонны в перегруз. Несерьезно. Это не бомбардировщик, это курьерский самолет! Почему?

— Потому что чудес не бывает! — рявкнул Туполев, опираясь кулаками о стол. — Скоростная машина и не может быть грузоподъемной.

— Вес планера у вас такой, потому что вы строите самолеты, как портные шьют костюмы на заказ! — перебил я его, повысив голос. — У вас на заводах до сих пор царит индивидуальный пошив! Ручная выколотка деталей киянками, подгонка по месту напильниками, сверление по факту. Каждая деталь обрастает лишним дюралем, усиливающими накладками и килограммами лишних заклепок, чтобы компенсировать брак! У вас нет двух абсолютно одинаковых машин в серии!

Туполев побагровел. Никто и никогда не смел так разговаривать с ним в его собственном КБ.

— Вы, молодой человек, будете учить меня строить самолеты⁈ — прорычал он.

— Нет. Буду учить вас их производить, Андрей Николаевич, — мой голос был тих, но в нем звенел металл. Расстегнув портфель, я выложил на стол красную папку с постановлением ЦК. — Я здесь не как ваш коллега-конструктор, а как председатель Специальной Технической Инспекции. И я ставлю вам категорическое условие.

Я дождался, пока Туполев прочтет мандат за подписью вождя. По мере прочтения спесь с конструктора начала медленно, но верно спадать. Он понял, какими полномочиями я теперь обладаю.

— Вы полностью переводите проектирование и производство СБ на плазово-шаблонный метод, — чеканя слова, приказал я. — Чертежи должны переноситься в натуральную величину на жесткие плазы. Никакой подгонки по месту. И второе: массовое внедрение объемной горячей штамповки. Только так мы обеспечим взаимозаменяемость деталей, резко снизим массу планера и сможем гнать эти самолеты тысячными сериями.

Туполев тяжело опустился в кресло. Он был умным человеком и понимал, что эта технологическая революция неизбежна. Просто я заставлял его сделать этот мучительный шаг прямо сейчас, под угрозой остановки всех его проектов.

— Плазы и штампы… Это потребует колоссальной перестройки заводов, — глухо произнес он. — Но даже если мы облегчим планер технологически, этого не хватит, чтобы машина уверенно брала тонну бомб и уходила от истребителей. Физику не обманешь.

— Верно, — я смягчил тон, переходя от кнута к совместной инженерной работе. — Технология производства — это лишь первый шаг. Теперь давайте подумаем, как нам выжать из этой машины максимум. Нам нужно кардинально пересмотреть механизацию крыла и решить проблему взлетной мощности ваших двигателей. У меня есть на этот счет пара нестандартных идей.

Напряжение в кабинете немного спало. Андрей Николаевич Туполев тяжело вздохнул, убрал в сторону злополучное постановление ЦК и, как истинный инженер, отложил уязвленную гордость ради конкретной задачи. Мы снова склонились над синьками СБ.

— Хорошо, Леонид Ильич. Допустим, мы внедрим плазы и штамповку, сбросим вес пустого планера, — рассуждал Андрей Николаевич, водя толстым карандашом по чертежу. — Но мы тут же сожрем этот выигрыш бронеспинками, новыми экранированными турелями для крупного калибра и дополнительным топливом. С тонной бомб эта машина просто не оторвется от короткой грунтовой полосы. Физику не обманешь.

— Физику мы обманывать не будем. Мы заставим ее работать на нас, — я придвинул к себе чертеж крыла. — Первое: механизация. Текущей подъемной силы вам категорически не хватит. Обычные щитки не спасут. Нам нужны мощные щелевые закрылки.

Рассказывая, я быстро набросал профиль на полях.

— При их выпуске между задней кромкой крыла и самим закрылком образуется профилированная щель. Воздух из-под крыла с огромной скоростью вырывается на верхнюю поверхность, сдувает пограничный слой и предотвращает срыв потока. Это даст колоссальный прирост подъемной силы на малых скоростях отрыва.

Туполев прищурился, мгновенно оценив изящество аэродинамического решения.

— Щелевой профиль… Придется повозиться с кинематикой выпуска, но это выполнимо. Даст серьезный плюс к взлетно-посадочным характеристикам. Но вы упомянули топливо. Куда мне его лить? Дополнительные баки — это мертвый вес резины и латуни.

— Выбросьте вставные баки, Андрей Николаевич. Делайте кессон-баки, — безапелляционно заявил я. — Зачем засовывать в крыло отдельную емкость, если само крыло может быть емкостью? Герметизируйте силовой набор — лонжероны и нервюры — специальными герметиками. Межлонжеронное пространство само станет баком. Мы экономим массу на стенках баков и резко увеличиваем заправочный объем.

Туполев хмыкнул, задумчиво потирая подбородок. Идея интегральных баков была революционной.

— Идем дальше. Аэродинамика, — не давая ему опомниться, продолжил я. — Посмотрите на обшивку. Она вся усеяна заклепками с полукруглой головкой. Переходите на потайную клепку. А чтобы выровнять поверхность до идеала, стыки листов и головки заклепок нужно затирать специальными аэродинамическими шпатлевками. Самолет должен быть гладким, как яйцо!

— Гладким… А коррозия? — резонно возразил Туполев. — Так или иначе, самолет надо красить, иначе дюраль корродирует. А краска — это сотни килограммов веса на такую площадь!

— Никакой тяжелой краски. Только плакировка алюминия. На металлургических заводах дюралевые листы нужно прокатывать, покрывая тончайшим слоем чистого алюминия. Он мгновенно окисляется на воздухе, создавая сверхпрочную оксидную пленку. Это решит проблему коррозии и сэкономит нам огромный вес. Все необходимые технологии мы привезли из недавней поездке в САСШ.

Туполев откинулся в кресле. Я видел, как в его глазах загорается настоящий инженерный азарт. От моей критики не осталось и следа — теперь мы говорили на одном языке.

— Кессоны, плакировка, щелевые закрылки… — пробормотал он. — Вы предлагаете перевернуть всю культуру веса. Допустим. Но, Леонид Ильич, даже с идеальной аэродинамикой нам нужны очень мощные двигатели на взлете. Поскольку двигатели Микулина, как я слышал, вы зарубили, остаются только М-100 Климова. Но, даже если мы форсируем их наддувом, чтобы оторвать эту потяжелевшую махину с тоннами бомб, моторы перегреются. Начнется детонация, и они просто заклинят или сгорят прямо над взлетной полосой!

— Не сгорят, — я выложил на стол свой последний козырь. — Если мы применим химический фокус. Надо внедрить систему впрыска водо-метаноловой смеси.

— Чего? Воды в цилиндры? — Туполев недоверчиво свел брови.

— Именно. Обычная смесь дистиллированной воды и спирта, пятьдесят на пятьдесят. Ставим небольшой бак литров на сто и помпу. При взлетном, экстремальном форсаже смесь впрыскивается во всасывающий коллектор. Физика проста: вода при испарении в камере сгорания забирает колоссальное количество теплоты. Это радикально охлаждает цилиндр и полностью убивает детонацию при любом давлении наддува! А спирт не дает воде замерзнуть и добавляет немного энергии.

Туполев заинтересованно слушал.

— Эта хитрость даст моторам прирост мощности процентов на двадцать. Ровно на те три-пять минут, которые нужны, чтобы оторвать перегруженный СБ от раскисшего грунта аэродрома. А дальше переводим двигатель в номинальный режим и летим на кессон-баках к цели.

В кабинете повисла тишина. Туполев, смотрел на чертежи. Идея водо-спиртового форсажа, кажется, произвела впечатление.

— Вода и спирт… Интересно, — тихо произнес он. Затем он резко поднял голову, и его взгляд стал жестким, по-настоящему государственным. — Леонид Ильич. То, что вы сейчас перечислили… Плазы, штамповка, кессон-баки, плакировка, шпатлевки, этот химический впрыск… Это ведь нужно не только моему СБ. Это нужно внедрять на всех самолетах Советского Союза. У Поликарпова, у Яковлева, у Ильюшина.

— Совершенно верно, Андрей Николаевич, — кивнул я.

— Значит, мы не имеем права прятать это в стенах одного ЦАГИ, — Туполев решительно хлопнул ладонью по столу. — Я предлагаю немедленно организовать Всесоюзную конференцию авиаконструкторов и главных технологов авиазаводов. Совместную, под эгидой вашей Технической Инспекции и моего КБ. Мы соберем всех. Запрем их в зале и не выпустим, пока каждый не усвоит эти новые стандарты проектирования. Мы заставим отрасль шагнуть в будущее.

Я улыбнулся. Туполев быстро принял правила игры и сам возглавил революцию. При всей специфичности характера организационными способностями Бог его явно не обделил.

— Замечательно. Готов поддержать эту инициативу всеми полномочиями ЦК, Андрей Николаевич. Готовьте списки делегатов.