Рене Френи Лето

I

Самое большое удовольствие для меня — мыть за стойкой стаканы с чашками и смотреть на женщин, проходящих по площади. Пока я мою посуду, я наблюдаю, как они вдруг появляются из переулков и приближаются ко мне, всегда элегантные, уверенные в себе, благоухающие духами. Горячая вода льется мне на руки, и я представляю, что мои пальцы проскальзывают под их кофточки и прикасаются к их острым соскам. Они, конечно, не знают, что, моя посуду, я ласкал все соски этого города. Всякий раз, когда я беру чашку, я ласкаю чью-то грудь.

Я знаю расписание каждой из них. Первой появляется аптекарша, сразу за ней — девушки из мэрии, из отдела регистрации актов гражданского состояния и из отдела техпаспортов, потом продавщица из книжного магазина и портниха из «Сада платьев». Жаль только, что парикмахерши приходят на работу раньше меня, они такие трепетные, со своими рыжими, светло-золотистыми или черными как смоль волосами. Кстати, свои волосы я стригу раз в неделю. И, пока мне моют голову, закрываю глаза.

Наша площадь — как маленький театр на итальянский манер, она просто создана для встреч и любви, как бывают площади, созданные для того, чтобы торговать овощами или выгуливать собак.

Я никогда не домываю всю посуду вечером — как только солнце добирается до первой колокольни, весь город принадлежит мне.

В начале мая будет год, как мы с Тони открыли «Под соусом». Он, конечно, хотел бы какую-нибудь вывеску посолиднее, «У площади», например, или «Былые времена». Такой изысканный ресторан, с белыми скатертями, тихой музыкой и букетиками живых цветов на каждом столике.

Я-то так, кем и где только не работал, а вот про него такого не скажешь, он лучший повар в городе. Я просто придумал название, а он и на самом деле превзошел всех на свете в этих соусах и начинках, чего стоят одни только баклажаны с сыром пармезан.


Каждое утро я открываю наш ресторан. Я включаю свет только над стойкой, наливаю себе чашку кофе и ставлю Gipsy Kings. Стулья еще не расставлены и громоздятся на столах. Я люблю посидеть вот так немного, один в пустом чистом зале, в котором пахнет кофе и звучат Gitano Soy, Madre Mia или Tu Quieres Volver.

Это тот час, когда сороки оставляют прятавшие их ночью платаны и улетают в сторону холмов, словно парящий по ветру смокинг. Я пью свой первый глоток кофе вместе с цыганами из Сант-Мари-де-ля-Мер.


В тот день Тони пришел в самом начале десятого. Я как раз расставлял стулья. Я налил еще две чашки кофе, и тогда он сказал:

— Сегодня на обед я их угощу голубятиной в собственном соку. Ее уже нигде не подают, разве что в нескольких больших ресторанах.

Мы поболтали немного о том, что сезон начался и в конце недели нужно вытащить из подвала шестьдесят кресел, чтобы поставить их на террасу. Потом я пошел с ним вместе на кухню.

Всю свою жизнь я ел тосты, горячие бутерброды и пиццу. Я люблю смотреть, как Тони готовит. Кастрюли сами бегут к нему, а овощи — просто танцуют.

Он поставил жариться голубятину вместе с порезанными ровными квадратиками сельдереем, луком и морковью. Добавил несколько крупных долек чеснока.

— Я оставлю одного голубя для нас, — сказал он мне, — а пока ты будешь пускать слюни, словно боксер. Придется подождать, пока все они пообедают. Я сам был точно таким же простофилей, как голубь, когда мне было двадцать лет, неудивительно, что я так классно их готовлю. Я играл в карты один против всех, они обжуливали меня как хотели, а я и не подозревал и оставлял там все свои деньги.

Самый страшный враг Тони — игра, он играет во все, что угодно: в карты, шары, на бегах, в казино. Везде, где только можно проиграть душу и последнюю рубашку. Он не раз заводил собственное дело и даже процветал, но всякий раз все спускал в карты. Истинный игрок.

Когда мы решили вместе открыть ресторан, он мне сказал: «Ты мне не нужен, мне вообще никто не нужен, свое ремесло я и так знаю вдоль и поперек. Меня просто нужно держать в узде. Когда этот демон опять овладеет мной, пинками под зад гони меня на кухню. Это болезнь, Поль… Из-за нее вся моя жизнь пошла прахом, она отняла у меня жену… У меня остался только Моцарт».

Моцарт — это его собака, дворняга, которая ходит за ним, как родная мать. Я никогда не видел Моцарта без Тони.

— Теперь уже никто не играет в покер по-настоящему, — продолжил он, добавляя в голубятину коньяк, — денег стало меньше, да и сколько из-за этого произошло смертей. С кем я тогда играл — такими же простофилями, как я, а в основном со всякой шпаной из марсельских группировок. Они сначала выигрывали деньги в автоматы, а потом отрывались по полной на 11[1].

Чтобы играть в покер, одного умения мало, надо еще иметь деньги. Но, знаешь, покер — это, пожалуй, лучшее, что у меня было в жизни.

Стоит ему заговорить о карточных столах, как он загорается, ну а уж если берет в руки карты… И я точно знаю, хоть он и не признается, что раза два в неделю он туда наведывается, до того как мы начинаем подавать ужин.

Он начал готовить соус на основе голубиных косточек, по-китайски, как его учили в школе. Так, как никто не умеет. Ловкими пальцами истинного игрока. Посетители будут потрясены. У меня текли слюни, как у бульдога. Он взбил соус, добавив масло. Запах мяса зазывал клиентов даже с другой стороны площади. Вышла продавщица из ювелирного магазина. Она посылала нам улыбки.

Я вернулся в зал. Включил посудомоечную машину, выкинул мусор и накрыл столы. Кое-кто уже заказывал аперитив.


В полдень пришла Майя, наша посудомойка. Она промчалась на кухню не поздоровавшись, даже не взглянув на меня. И, как всегда, пробурчала сквозь зубы: «Я не хотела тут работать, я хотела изучать искусствоведение».

Хоть бы она уже занялась своим искусствоведением! В ней столько же тепла, как в выключенной батарее. Я пытался прошлым летом поручить ей террасу, но она обслуживала только тех клиентов, кто был ей симпатичен, остальные могли дожидаться ее хоть весь день, она просто их не замечала. За такие вещи ее надо было бы уволить, но у нас с Тони у обоих слишком мягкий характер. В другом месте она не доработала бы даже до конца дня.

К трем часам мы закончили с обедом и в два счета разделались с голубятиной в собственном соку. С самого утра я глотал слюнки. Я обсасывал косточки с грязных тарелок, пока носил их на кухню, и подбирал кусочком хлеба остатки соуса.

Майя проглотила целую тарелку макарон, одна, в другом конце зала, чтобы мы не услышали, как она осыпает нас ругательствами, не переставая жевать. И ушла, не сказав до свидания и даже не домыв посуду. Все это уже не смешно.


Сесиль — полная противоположность Майе. Она хотела петь в опере, но пока у нее не получается. Пока, ведь ей еще нет тридцати.

Почти каждый вечер, перед самым закрытием, звонко смеясь, она входит в ресторан. Все посетители оборачиваются — только затем, чтобы увидеть ее — такую кругленькую, светящуюся, прекрасную.

В этот вечер на ней было атласное платье винного цвета. Она поцеловала всех, и ее смех зазвенел над каждым столиком. Взяв бокал шампанского, она начала петь.

Она поет обо всем. О страстной любви, об убийствах, о безумстве, обо всех безумствах любви. Что до меня и Тони, мы в жизни не бывали в опере. И если мы что-то знаем о ней, то только благодаря Сесиль, это она приобщала нас к ней каждый вечер. Она подарила нам Верди, открыла сокровенные глубины Пуленса, Сати и нежность других мелодий. Чтобы петь, обязательно нужно любить путешествовать, уезжать и возвращаться. Нужно уметь смеяться, плакать, уметь рассказывать всем своим телом. Рассказывать обо всем на свете в большом зале. Есть такие вещи, которые, кроме как в большом зале, не расскажешь. Сесиль так любит разговаривать своим телом, что она могла бы спеть даже кулинарный рецепт.

В этот вечер она пела нам вальсы, игривые и соблазнительные. «Стань моим любовником, чтобы сердце твое стало моим, губы твои моими стали».

Она пела нам вальсы, у нее была тонкая талия и лукавые глаза. Она знала, что прекрасна. Она говорила каждому посетителю, каждому из нас: ты мне нравишься, приди, соблазни меня. И все замирали, с вилкой в воздухе и открытым ртом, завороженные тем, как вздымалась под атласом ее прекрасная грудь.

В час ночи, как положено, мы закрыли ресторан, это наш закон. Через несколько минут должен проехать полицейский патруль, мы больше не имеем права никого обслуживать. Мы выключили почти все лампы и остались еще посидеть втроем. Мы часто так делаем.

Тони попросил Сесиль спеть «Нью-Йорк, Нью-Йорк», как пела Лайза Минелли. В эту секунду он в нее по-настоящему влюблен. Я же влюблен в ее голос, чтобы она ни делала — говорила, пела, смеялась. В ее голосе есть что-то от птиц и потерявшихся собак.

Через час мы вышли на улицу. Это была весенняя ночь, может быть, первая в этом году. Вода в фонтане блестела уже по-другому, и с неба лился необыкновенный свет.

Я поцеловал их обоих и поднялся к себе. Я живу в том же доме, над рестораном, под самой крышей. Из окна я снова увидел их вместе, они продолжали о чем-то болтать, и каждые тридцать секунд разбивался об уснувшие фасады домов смех Сесиль. Прямо подо мной в желтой листве платанов спали сороки, похожие на свернувшихся в клубок черных кошек.


Апрель — жестокий месяц для легковерных. В том году апрель был ясным и ветреным. В городе уже появились первые туристы, их выдавал взгляд, устремленный в прозрачное небо. Ветер кружил золотистую пыль, и каждый день я выносил на террасу все больше голубых полотняных кресел. Эти кресла я подбирал сам, в тон небу, словно кусочки неба, вырванные мистралем.

Как-то субботним вечером, пока мы обслуживали посетителей, я увидел особый блеск в глазах Тони. Всякий раз, когда я заходил на кухню за очередным блюдом, он что-то напевал, смеялся, отпускал разные шутки. И потому я совсем не удивился, когда после ухода последнего посетителя он сказал: «Послушай, у нас была замечательная неделя, особенно если учесть, что сезон еще не начался. Нам нужно чуть-чуть расслабиться, пойдем в казино! А иначе ради чего так вкалывать?» В чем наши демоны постоянны, так это в том, что они всегда возвращаются. Он залез под паровой котел и достал оттуда всю недельную выручку. Мы всегда ходим в банк только по вторникам.

Через полчаса мы уже обменяли на жетоны десять тысяч франков. Для субботнего вечера в казино было довольно спокойно. Мы устроились возле французской рулетки и заказали два виски с ананасовым соком.

Тони начал играть, ставя на 23 и 32, два его счастливых числа. Сначала он ставил только на них, затем начал ставить на смежные числа, потом на серии.

За час мы выпили по пять или шесть порций виски с ананасовым соком и проиграли почти все. Тогда мы решили испытать судьбу в блэк-джек. Там дела пошли не лучше. Какие-то два ничего не умеющих игрока испортили нам всю игру.

Тем временем на рулетке выпало 32. В полном отчаянии мы вышли из казино.

Я понял, насколько мы оба пьяны, лишь когда обнаружил, что мы писаем на прекрасные цветочные клумбы в саду у казино, в двух шагах от стеклянной входной двери.

Так мы стояли и писали, пока не заметили изумленный взгляд портье, одетого в элегантный костюм жемчужно-серого цвета. Мы оба просто покатились со смеху. От такой наглости он просто онемел. Нам было так весело, что мы даже описали себе ботинки.

Вот тут Тони заявил мне с самым серьезным видом:

— Нет, так дело не пойдет. Сейчас мы туда вернемся и всех сделаем!

Я был не настолько пьян, чтобы позволить ему такое. «Послушай, — попытался я урезонить его, — мы и так уже проиграли десять тысяч, хватит, пойдем отсюда, ресторан все-таки принадлежит нам обоим».

— Мы делали слишком маленькие ставки, Поль. Не держи меня и не мешай, вот увидишь, сейчас мы их сделаем!

Он уже был внутри. Я хотел было отобрать у него сумку с деньгами, но он уже обменял на жетоны еще пятьдесят тысяч. Сумку он мне отдал, но там осталось только несколько монет. Наверное я все же был слишком пьян.

Он прямо прилип к столу с рулеткой, словно к игровому автомату. Не сводя глаз со стола, он начал кидать жетоны. Его ставки становились вес больше и больше.

Не поднимая головы, он заказал бутылку шампанского и бокалы для всех, кто играл рядом с нами. Он перестал ставить на свои счастливые числа и теперь ставил на красное. На красное и по максимуму. Я пытался обуздать его, но овладевший им демон бушевал в его крови, словно взбесившаяся лошадь.

Через два часа мы проиграли еще сорок тысяч франков и еще больше напились.

Он заказал еще одну бутылку шампанского. Большинство посетителей наблюдали уже только за нами, их это забавляло.

В конце концов он сказал одному из крупье: «Играйте за меня, я слишком пьян!»

И тут же начал выкрикивать номера, на которые хотел поставить, вместе со смежными числами и цветами. Он так торопился, что крупье никак не поспевал за ним, совсем растерялся, и жетоны попадали у него из рук. Управляющий дал знак другому крупье сменить его.

Мы выиграли, проиграли, опять выиграли и опять проиграли. Еще раз угостили всех шампанским. Каждый раз, когда мы выигрывали, Тони швырял стопку жетонов и кричал: «Эй, кто-нибудь!» Наверное, именно это он называл «сделать их всех».

В четыре часа утра мы наконец вышли из казино, унося с собой сто двадцать тысяч франков, натянутые поздравления управляющего и не знаю какое содержание алкоголя в крови.

— Сядь за руль, — сказал мне Тони, — а то я даже машины не вижу.

В тот вечер я понял, как можно проиграть свой дом, жену и последнюю рубашку. Моцарт ждал нас в машине, он сидел на водительском месте. Несомненно, он был единственным, кто мог повести машину.

Апрель — жестокий месяц не только для легковерных, но и для моих ног. Я подал сотни порций фаршированных мидий, маринованной семги, антрекотов под зеленым соусом или соусом из сыра рокфор. Это еще ничего, вот в прошлом году я разодрал две пары туфель, мои ноги так отекли, что стали больше на два размера. Никакие туфли не выдержат двести тарелок в день. Я все перепробовал, даже ортопедические.

С девяти утра до полуночи я только и делал, что открывал и закрывал кассу, запускал кофеварку. В два или три часа дня я закрывал ресторан и выходил передохнуть. Я лежал на траве, вместе с голубями, влюбленными и кошками, и передо мной было только голубое небо. Вечерами я тупо смотрел, как колыхается под платьем грудь Сесиль. До самой ночи. Тони в это время выглядел не намного лучше меня.

К часу ночи я поднимался к себе под крышу. Я принимал душ, валился на диван и утыкался в какой-нибудь детектив или триллер. Когда так выматываешься, необходимы секс, большое пространство и страх, желательно все вместе и сразу. Если фильм не зацепит вас чем-то самым примитивным, вы не досмотрите его и до половины. Мои веки совсем отяжелели, как и ноги. А стопкам книг, корешки которых пылились у стены, придется ждать до зимы.

В покере всего существует одиннадцать комбинаций карт.

Загрузка...