Линия Жизни

Я очень трепетно отношусь к снам. Я давно поняла, что если правильно воспринимать ту информацию, которую несут сны, то можно значительно улучшить качество жизни, а при некоторых навыках — и вовсе управлять реальностью. Ведь когда мы спим, разум тоже засыпает, и наша душа разговаривает с нами посредством образов. Причем кошмарные сны — самые полезные. В них динамики больше всего, а это значит, что какая-то проблема наяву настоятельно требует срочного решения. В общем, сны — это еще один способ связи со Вселенной, подаренный нам природой, такое вот мое мнение.

То, что мне снилось сегодня, наводило на определенные мысли, и мне не терпелось перенести их на бумагу. Обычно те образы, которые приходят ко мне, так и просятся в сказку! И теперь я торопилась поскорее добраться до своего рабочего стола.

— Что снилось-то? — нетерпеливо поболтала ножкой Эльфи.

— Разное снилось… — рассеянно ответила я. — Знаешь, такие образы интересные. Вот там было такое дерево — голое, черное, а вместо листьев — мусор какой-то: полиэтиленовые пакеты, папки с инструкциями, консервные банки, драные башмаки… Я вот думаю — не случайный это образ. Ведь мы же говорили про засорившийся Творческий Канал, вот и выдало подсознание кучу мусора.

— Я думаю, это не только к тебе относится, — сказала Эль. — Человечество вообще производит слишком много мусора, в головах в том числе. Одно еще использовать не успели, а уже другое произвели. Скоро само в нем захлебнется!

— Это да, — подтвердила я, вспомнив обширные, вечно дымящиеся свалки вдоль загородной трассы и возле дачных поселков. — А потом мне снилось, что я достаю фотоаппарат и начинаю это дерево фотографировать, а на снимках никакого мусора нет. Там, на дереве — совсем другое: разноцветные шарики, звездочки и золотые рыбки, хрустальные туфельки и волшебные палочки. Посмотрю на дерево глазами — мусор, а через объектив — сказка.

— Сказочное мышление — страшная сила, — заметила довольная Эльфика. — У него преобразующие свойства — ого-го! Аж дух захватывает.

— Увы, далеко не все умеют сказочно мыслить, — посетовала я. — Как выяснилось, я тоже время от времени скатываюсь в грубую реальность!

— Ничего, потихоньку научатся, — утешила меня Эль. — Жаль, что этого в ваших школах не преподают.

— У нас этого и в институтах не преподают, — с сожалением вздохнула я. — Нет специалистов, понимаешь? Хотя я думаю, что хотела бы преподавать такой предмет — Сказочную Жизнь! В какой-нибудь Академии Сказочных Наук!

— Так кто мешает? — удивилась Эльфи. — Кто тебе мешает сделать очередной поворот в твоей жизни и открыть такую Академию?

— Так. Элька, стоп. Ты меня на мысль навела. Сейчас я буду сказку записывать. А потом мы с тобой об этом поговорим, ладно?

— Давай-давай, — подбодрила меня она. — Ждем-с!

И у меня родилась вот такая сказка:

Сказка десятая ИНСТАЛЛЯЦИЯ

свещать выставку знаменитого и именитого художника-инсталлятора Обалдуева почему-то послали меня. В редакции самые безнадежные задания достаются всегда мне, внештатнику, — и это закон природы, с которым бороться бессмысленно и бесполезно.

— Душа моя, — проникновенно говорил редактор Петруша, терзая в руках стильный нож для разрезания бумаги. — Ну ты же войди в мое положение. Мне позитив нужен. Знаю, что не твоя тема. Знаю! Но — если не ты, то кто же??? Ты же понимаешь…

Я, разумеется, понимала. Что Обалдуева знали все. И ненавидели — тоже все. Что человек он был неприятный, а творец — вообще никакой. Что выжать что-то позитивное из его так называемого «творчества» было просто невозможно. И этого невозможного от меня сейчас ждал Петруша.

— Понимаешь, статья оплачена. Целый разворот! И как ведь оплачена! Я тебе удваиваю гонорар. Или даже утраиваю. К тому же мне уже дважды звонили «отгула». — И он значительно ткнул пальцем наверх, в потолок. Наверное, звонили из Небесной Канцелярии, не иначе. — И потом, все же знают, что если нужно Чудо — то это твое задание! В общем, пяток фото и хорошая, исключительно позитивная статейка — вот что от тебя требуется. И ты справишься! А если справишься — берем тебя в штат, вот те крест! Ну, с Богом!

…Я плелась по редакционному коридору, переваривая коктейль из комплиментов, манипуляций, меркантильности и ощутимого отчаяния, который на меня сейчас излил Петруша. И понимала, что позитивное освещение этого самого Обалдуева уже висит на мне, и рыдать поздно. И еще: я очень хотела в штат. Я всегда мечтала быть журналистом, а тут — такая возможность! Поэтому я сложила в сумку фотоаппарат, проверила диктофон и поехала на выставку.

Обалдуев встречал гостей сам, в холле, на фоне инсталляции, состоявшей из сваленных в кучу вешалок для одежды, на которых были развешаны дохлые вороны. Судя по запашку — настоящие.

— О, а вот и пресса! — радостно завопил Обалдуев. — Ну-с, прошу журналюг пройти поближе! Какая-то ты мелкая, девка, буквально килька пера! — И он оглушительно захохотал, приглашая кивками присоединиться остальных. Мелкие прихлебалы, окружившие Обалдуева и ворон, с готовностью захихикали. Да, Обалдуев с первых шагов начинал оправдывать репутацию хама и зарвавшегося «гения». Я попыталась проскользнуть дальше, но он подставил мне подножку и поймал за шиворот.

— Куда? — грозно спросил он. — Ну-ка, щелкни меня на фоне моего лучшего творения — «Любовь Земная»!

— А что символизируют вороны? — на всякий случай спросила я, готовя фотоаппарат.

— Круговорот любви в природе! — брякнул Обалдуев и снова захохотал. Так и получился — на фоне дохлых птичек с разинутой пастью. В это время подскочил корреспондент местной желтой газетенки «Нужные сплетни», в народе метко называемой «Нужник». Он не морщился — видимо, к запаху привык в родной редакции.

— Ваша звонкая фамилия… — начал было он, но Обалдуев прервал его и перехватил инициативу.

— Так, пишем: Обалдуев — это потому, что от моего творчества все обалдевают! — пояснил он. — И мне платят обалденные гонорары. И девки обалдело падают в мою койку от Людовика Четырнадцатого. А там я им та-а-а-акое произведение искусства показываю, что они и вовсе балдеют. Потому и зовусь Обалдуев! Во, так и напиши!

«Нужник» строчил в блокноте. Обалдуев хохотал. Я вздохнула и пошла в зал искать позитив.

Зал был похож на декорацию к фильму ужасов. С картин пялились какие-то серые монстры с вытекшими глазами. На постаментах были разложены, развешены и навалены самые невообразимые предметы — драные башмаки, оторванные крылья, гирлянды окровавленных кишок, ржавые железяки и прочая дребедень. Я присмотрелась к ближайшей картине, выполненной из рваных клочков, и шарахнулась — по-моему, бумага была туалетной, к тому же использованной.

Я обреченно смотрела на этот Апокалипсис и понимала, что не смогу найти позитива, потому что его здесь нет. И быть не может.

Тем временем Обалдуев со свитой уже переместился в зал и громко вешал:

— Я — Творец! И я так вижу! Это отражение нашего безумного мира, в котором чистота и грязь, тьма и свет поменялись местами! И это наша реальность!

Я тупо смотрела на инсталляцию, состоящую из трех фашистских фуражек, наполненных водой, по которой мирно плавали размокшие огрызки хлеба, колбасы и огурцов, и с тоской соображала, где же это он нашел такую жуткую реальность. И что она должна была обозначать. Спрашивать у Обалдуева не хотелось.

В общем, задание рушилось. Я была готова сбежать из этого рукотворного ада, но в это время рядом со мной остановился старичок в скромном старомодном костюмчике и пенсне. Боже мой, пенсне! Откуда, в наше-то «обалдуевское» время???

— Я вижу, голубушка, вам тоже страшно? — участливо спросил старичок.

— Страшно, — созналась я. — Я не хочу такую реальность. Я в другой живу.

— Но что же вас привело сюда, моя дорогая? — спросил старичок.

— Редакционное задание, — грустно призналась я. — А вас?

— А я, видите ли, искусствовед. В прошлом, конечно, — представился старичок. — Вениамин Вениаминович Веневитинов, если помните… Хотя… Откуда вам знать? Это было давно…

— А сейчас, — прогромыхал Обалдуев, — инсталляция и перформанс «Апофеоз Власти»! На ваших глазах будет одновременно разорвано десять живых куриц!

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я. — Нет моих сил больше. И черт с ним, пусть завалю задание, ну не возьмут в штат… Подумаешь…

— Подождите, деточка, — попросил старый искусствовед. — Посмотрите вон туда…

Я посмотрела. «Вон там» невесть откуда взявшийся малыш, присев на корточки, идиллически гладил невесть откуда взявшуюся полосатенькую кошку. Я хороший корреспондент, поэтому еще не успела хорошенько осознать, что вижу, а мой фотоаппарат уже щелкнул. Малыш взглянул на меня и улыбнулся.

— Не весь же мир принадлежит Обалдуеву, — извиняющимся тоном сказал старичок.

— Я надеюсь, — искренне сказала я.

— А это вам как? — обратил мое внимание старик Веневитинов на другой объект.

Там, на фоне жуткой «туалетной» картины, девушка разговаривала по мобильному. Взгляд ее был направлен далеко-далеко, через миры и расстояния, поверх всего обалдуевского убожества, а на лице цвела нежность, и глаза сияли бриллиантами. Фотоаппарат щелкнул, она даже не услышала, продолжала прокладывать свой незримый мост Любви.

— Любовь правит миром, — вдохновенно сказал старичок. — И пока будет мир — будет Любовь. А вовсе не Обалдуевы.

— Но тогда почему обалдуевых становится все больше и больше? — спросила я. Мне казалось, что старичок знает какие-то истины, мне неведомые, и я хотела их услышать.

— Вовсе нет! — возразил старичок. — Разрушители Красоты существовали во все времена. Только рядятся они в разные одежды. Дантес, знаете ли, тоже в каком-то смысле — Обалдуев.

Пока я пыталась осмыслить сказанное, в зал вошла немолодая интеллигентная пара — Он и Она. Несколько секунд они постояли, видимо пытаясь вникнуть в общую картину, потом она тихо вскрикнула, отвернулась и спрятала лицо у него на груди. Он прижал ее к себе, обнял, а взгляд зарыскал по залу — словно выискивал затаившегося врага. Он сразу превратился в Воина, защищающего свое гнездо от внешних посягательств, и на лице его читались мужество и отвага. Я машинально сделала снимок. Затем он бережно повел женщину из зала — видимо, на свежий воздух.

— Вот видите, дорогая, не все готовы потреблять обалдуевщину, — с удовольствием сказал старичок. — И таких много, поверьте мне!

— А можно, я вас тоже сфотографирую? — с надеждой спросила я. Старичок выглядел очень позитивно и уже этим мне нравился.

— Извольте, голубушка! — обрадовался старичок, заволновался, обронил пенсне и стал его прилаживать — так я его и запечатлела: растерянного, смущенного, с пенсне в руках.

— Спасибо. Пожалуй, можно считать задание выполненным, — решительно сказала я. — Хочу на воздух! Только опять мимо этих жутких ворон идти…

— Вовсе не обязательно! — горячо сказал старичок. — Я вас через служебный вход проведу. Я ведь здесь всю жизнь проработал… Позвольте предложить вам на меня опереться. — И он подсунул мне руку, согнутую калачиком.

Опираться на его слабую старческую руку было приятно — он был такой… надежный. И действительно, провел меня через какую-то незаметную боковую дверь, коридорами, пока мы не остановились у буфета.

— Я предлагаю вам зайти в буфет, — торжественно предложил старичок Веневитинов. — Вы должны обязательно, обязательно познакомиться с Сонечкой. Уверяю вас, ваше задание от этого только выиграет!

— Ну, раз вы так считаете… — не стала спорить я.

Сонечка оказалась немолодой и некрасивой теткой килограмм на сто тридцать весом. Белый халат необъятных размеров и белая наколка на голове делали ее похожей на оплывший весенний сугроб.

— Со-о-о-онечка, — с нежностью пропел старичок и приложился к ее пухлой ручке. Похоже эта снежная баба вызывала у него неподдельно теплые чувства.

Сонечка зарделась и засмущалась.

— Сонечка, дорогая, я хочу угостить юную даму твоими неподражаемыми тарталетками, — прерывающимся голосом попросил старик. — Но свежайшими, приготовленными прямо на наших глазах!

— Но я не хочу… — начала было я — обалдуевское «творчество», похоже, заставит меня надолго сесть на диету.

— Вы можете не есть! — вскричал старик. — Но посмотреть на это вы просто обязаны! И не возражайте!

Ни я, ни Сонечка не решились противостоять такому напору. Сонечка вынесла большую тарелку с румяными слоеными лепешечками. Потом поднос, на котором были разложены какие-то чашечки, ложечки, салфеточки, соломинки. И…

Да, старик Веневитинов знал, что мне сейчас нужно. Это было Творчество — с самой большой буквы. Отточенными движениями, не глядя, Сонечка хватала с подноса то одно, то другое, и творила Красоту. На лепешечках вырастали сложные композиции из взбитых сливок, кусочков фруктов, ягод, орешков и еще бог весть чего. Она забыла о нас, и лицо ее стало одухотворенным и светилось просто-таки неземной красотой. Наверное, так самозабвенно и радостно дети лепят куличики в песочнице. И ни одна тарталетка не походила на другую. Мой фотоаппарат щелкал не умолкая. А потом все кончилось — и перед нами оказалась прежняя «снежная баба» Сонечка, держащая в руках тарелку с Произведениями Искусства. Казалось, вся Сонечкина красота, которой она только что светилась, перетекла в ее Творения.

— Вот, — удовлетворенно сказал старичок. — А я что вам говорил???

Как я ни протестовала, старичок Веневитинов вызвался довезти меня до дома на такси. Да я и протестовала так, для приличия — уж очень меня заинтересовал этот старый искусствовед Вениамин Вениаминович Веневитинов. Журналистская привычка, знаете ли.

— А зачем вы оказались на этой жуткой выставке? — спросила я его, когда мы уже уселись в машину и тронулись с места.

— Чтобы спасать, — просто ответил он. — Я сам — не Творец. Но я — хороший Спасатель. Я сам себе выбрал такое занятие. Спасать Заблудшие Души.

— Это что же, я — Заблудшая Душа? — весело удивилась я.

— А разве нет? — кротко вопросил он и поправил пенсне. — Вы так тонко чувствуете красоту. Вы способны ее творить! Вы способны отыскать Красоту во всем! Ведь к Обалдуеву из всей редакции не случайно послали именно вас… Разве не так?

— Так, — согласилась я, лихорадочно вспоминая, что я ему рассказывала о себе. Неужели и это?

— Но почему-то растрачиваете себя по пустякам, — продолжал старик. — Вместо того чтобы стать Истинным Творцом, подбираете крохи на чужих делянках. Впрочем… Не мне сулить. Ваш выбор, ваше право.

Таксист, который вел машину молча, вдруг заговорил:

— Вот я. Высшее образование, инженер-конструктор. В «ящике» работал. Вроде все нормально, даже в перестройку нас не сильно тряхнуло. Зарплата, спецпаек, то-се. Но вот сижу за кульманом — и такая тоска! Хоть в петлю. А мне всю жизнь дорога нравилась. И техника. Я технику, как родная мама, понимаю! Ну бросил все, подался в таксисты. И счастлив! А чего делаю? Да ничего, просто рулю да за машиной ухаживаю. В общем, хорошо делаю любимую работу. Тоже ведь творчество, да, отец?

— Творчество, — согласился искусствовед. — Разумеется и однозначно! Если счастлив — значит, Творец!

Распрощавшись со стариком Веневитиновым, я взбежала единым махом к себе на пятый этаж, включила компьютер и вывела название — «Красота спасет мир». Я строчила не отрываясь, выкладывая на бумагу все то, что накопилось и теперь рвалось из меня. Потом скинула фотографии, еще раз полюбовавшись малышом с кошкой, влюбленной девушкой, мужественным защитником гнезда, вдохновенной Сонечкой, — и спокойно залегла спать.

…Назавтра меня ждал заслуженный триумф.

— Ну вот, я же знал! — восторженно говорил Петруша, потрясая листочками. — Гениально! Невероятно! Прекрасно! Ты смогла из этого урода Обалдуева конфетку сделать! Одно название чего стоит! А фото!!! Это же волшебная песня, а не фото!!! Красотища!!! Двойной гонорар! Нет, тройной! И все — иди оформляйся, с завтрашнего дня ты в штате.

Я сидела в кресле, куда Петруша усаживал особо важных посетителей, и слушала его вполуха: перед глазами возникали Спасатель Заблудших Душ старик Веневитинов («Вместо того чтобы стать Истинным Творцом, подбираете крохи на чужих делянках», — сказал мне он), толстая Сонечка с ее одухотворенным Творчеством, счастливый таксист-конструктор и Обалдуев в окружении дохлых ворон.

Из Петрушиных рук выскользнула фотография и плавно спикировала мне под ноги. С нее на меня растерянно и немного виновато смотрел старик Веневитинов, прилаживающий пенсне.

— Спасибо, — твердо сказала я. — За гонорар — спасибо. Принимается. А вот в штат — я не пойлу. Передумала.

— Как передумала? Почему передумала? — опешил Петруша.

— Да так, — уклончиво ответила я. — буду спасателем. Пойду спасать мир с помощью своего фотоаппарата. Умножать Красоту!

Я уже знала, что я могу. И совсем не удивилась, когда старик Веневитинов на фото вдруг ожил, улыбнулся и, придерживая пенсне, отвесил в мою сторону старомодный поклон.

— Так вот, значит, в чем дело… — прищурив озорной глаз, протянула Эльфика. — Вот тебе и сон…

— Я и сама не ожидала, что мой сон в такой вот сюжет выльется, — ответила я. — Это что же, получается, что моя душа жаждет радикальных перемен?

— Так и получается, — подтвердила Эль. — Да, моя хорошая! Не случайно ты заговорила о преподавании в Академии Сказочных Наук. Ты к этому уже готова. Созрела! И не просто созрела, а перезрела. Так что, можно сказать, сама себя тормозишь.

— Опять запертая энергия? — призадумалась я. — Стало быть, красоту в мире увеличивать с помощью Сказочного Мышления… Тут я согласна, мне действительно этого хочется. Я и занимаюсь этим, по мере сил и возможностей! Времени бы еще побольше…

— Да сколько же ты будешь вокруг да около ходить? — рассердилась Эльфика. — Если ты боишься — ну так я скажу: пора тебе освободить время для выполнения своего Предназначения!