Любовница Президента

Глава 4

Я ощутила, как между нами разверзлась пропасть. Она невидимая…но я ее

вижу. Я даже вижу, как из— под моих ног вниз летят камни, и я вот— вот

сорвусь, чтобы там, на дне, разбиться насмерть. И мне вдруг привиделось,

что когда я буду умирать, истекая кровью, он будет смотреть сверху и

хохотать…

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Он стоял надо мной. Огромный, сильный, ужасно большой и такой реальный.

Кто еще мог проникнуть на яхту, где даже мышь не проскочила бы? Кто еще

мог бы поставить на колени всех, включая пограничников, и всю эту свору

торгашей человеческим телом?

Только ОН. Как сам Сатана из преисподней стоит надо мной. Впервые

совершенно один. Без охраны, без вечного сопровождения и без костюма. Он

скорее похож на бандита. В черной футболке, потертых джинсах с

развевающимися на сухом ветру волосами. Какой же он жуткий и красивый.

Как сильно впали его глаза, и чернеют круги под ними, делая их еще

больше, как заросла его щетина, как стискивает он челюсти и сжимает

кулаки.

Его рот дьявольски подергивается, ноздри раздуваются. Нет, он больше не

Айсберг – – он ОГОНЬ. Он горит и смотрит на меня так, что я сейчас сгорю

сама.

– – Сука!

Красиво и отчетливо. Так отчеканено ярко. И за шею рывком наверх,

животом на затянутый брезентом капот.....будь это железо, я бы ошпарила

себе кожу. Но я и так, как ошпаренная. Я и так вся сгорела живьем от

одного понимания – – ОН МЕНЯ НАШЕЛ И КУПИЛ! И…он меня так же жутко

наказал.

Наверное, мне хотелось кричать…Я вдруг осознала, что только что упала

в бездну, точнее, я упала в нее тогда, когда вошла в тот номер

гостиницы. И, нет, нет страшнее палача, чем тот, кто стоит сейчас сзади

и держит мою голову железной рукой, придавленную к капоту. И я не знаю,

спас он меня или приговорил. Нашел или только что безвозвратно потерял.

Я рада… и я безумно испугана. Я не знаю, что сулит мне его

безграничная ярость, а я прочла ее в темно— синих, штормовых глазах,

вместе с приговором, вместе с черной и мрачной злостью и....в это трудно

поверить – – злорадством. Словно ему нравилось видеть меня такой. Голой,

униженной, стоящей перед ним на коленях, с обгоревшей на плечах кожей,

умирающей от жажды.

Это спасение или казнь? У меня нет ответа. Но какая— то чокнутая часть

меня рада, что это он. Мазохистски, больная, неприемлемая, непонятная

никому кроме меня самой…да что и себе врать – – непонятная и мне. Это

ведь диагноз. Меня никто и никогда не поддержит, никто не поймет… и не

примет. Потому что во всем виновата только я сама.

Сейчас я не понимаю, как мне хватило смелости сбежать от него, каким

чудом я надеялась скрыться. Он же страшнее всего этого синдиката вместе

взятого, он же могущественен, как сам Дьявол. И мне захотелось

истерически засмеяться, но вместо этого я заплакала.

– – Ты! Принадлежишь! Мне! Я! Тебя! Купил!

Шепчет мне на ухо и распластывает сильнее по капоту, наваливаясь сзади.

– – Я искал тебя, суку, в каждом вонючем углу этого долбаного земного

шара!

Его пальцы впились мне в волосы и сильно сдавили их на затылке, собирая

в пятерню.

– – Простиии.

– – Прости?

Я осознаю, что совершила ошибку, я осознала это уже тогда, когда поняла,

что меня зверски обманули, что мной воспользовались. Я осознала, что

вытворила и в какую бездну ужаса себя погрузила.

– – Прости…, – – чувствуя, как слезы пекут глаза, и понимая, что не

простит.

– – Я купил полмира, чтобы тебя найти, а ты говоришь мне ебе

прости? Я платил каждому вонючему клерку…да и по хер на деньги. Я тебя

искал в каждой подворотне, в каждом борделе, в каждой проезжающей

машине! Долбаная дрянь!

Ткнул сильнее лицом и навалился сверху, скручивая мои волосы в узел и

выдыхая над моим ухом.

– – Двадцать четыре на семь!

Звяканье змейки и ремня. И я понимаю, что сейчас он меня накажет, что

он набросился на меня с яростью, в которой была не столько похоть, сколько отчаяние. Боль, страх, облегчение – всё смешалось. Он наказывал меня за побег – своим телом, своей злостью, своими слезами. И я принимала это наказание, потому что лучше всего произошедшего может быть только он рядом.

Потом медленно отпускает. Я опустошена, обессилена и убита. У меня

дрожат уставшие колени, болит кожа, сухо в горле. Я лишь прикрываю

мокрые от слез ресницы, потом чувствую, как он подносит флягу с водой к

моим губам, и жадно бросаюсь на горлышко, но меня держат и не дают

отпить.

– – Уйти от меня ты можешь только голой, только босиком и…, – —

наклонился к моему уху, – – только на тот свет! Или когда я сам тебя

вышвырну на помойку! Поняла?

Кивнула.

– – Скажи: «Я поняла, Петр!»

– – Я поняла, Петр…поняла…поняла…

Рыданием впиваясь во флягу, и он запрокидывает мою голову, чтобы дать

вволю напиться.

Потом поднимает на руки и бережно вносит в машину, укладывает на

переднее сиденье. В машине работает кондиционер, и мне становится

моментально холодно. Меня накрывают мягким одеялом.

– – Прошу тебя, прости меня… я не хотела вот так.

Прости…умоляю....мне страшно…

И в полумраке машины с затемненными окнами мне кажется его лицо и

зловещим, и прекрасным одновременно. Я понимаю, что люблю его и

смертельно боюсь. Понимаю, что он мог и хотел убить меня за то, что я

сделала, и не…убил. Почему? Наверное, ответ крылся в его единственных

словах «Ты сделала мне больно!» Возможно, это самое лучшее, что я

когда— либо услышала от него или еще услышу. Разве можно причинить боль

куску льда…но его признание в этой боли сродни признанию в любви. И

мне тоже больно. Физически, морально, везде. Больно от осознания, что

это далеко не хэппи энд, и от уверенности, что его не будет у нас с ним

никогда.

Как же он пугает меня и притягивает к себе, непреодолимо еще сильнее,

чем раньше. Особенно вот этим жутким взглядом, в котором уже рвет меня

на куски…но что— то сдерживает его, и он гладит меня по голове.

– – Все…я забрал тебя. Ты со мной. Постарайся поспать, пока мы едем.

Его руки обхватывают мои плечи и склоняют меня к себе на колени, так,

чтоб моя голова легла ему на ноги, и я ощутила, как напрягаются его

мышцы, когда он жмет на газ.

– – Я тебя забрал…мою девочку. Только мою…только…мать вашу, мою!

Какой сладкий у него голос, какие сладкие эти слова «мою

девочку»…наверное, ради них я могла пройти босиком по песку еще

чертовую тучу времени. И какая— то часть меня понимает, что это черная

дыра, это же на самом деле конец. Я иду ко дну. Я тону и растворяюсь в

этом жутком человеке. Я растворяюсь в своей больной любви— ненависти и

прощаю ему то, что прощать нельзя. Я рада, что, сбежав от одних палачей,

я попала в руки к более страшному из всех…Но что еще страшнее – – этого

я люблю. И…я действительно не могу без него жить. Но смогу ли я жить с

ним, или это и есть тот самый цейтнот?

Он привез меня в гостиницу на берегу моря. Если нас и сопровождала

охрана, делали они это очень осторожно и незаметно. Потому что у меня

впервые создавалась иллюзия, что мы одни. Оказывается, вот этого самого

ощущения мне ужасно не хватало. Обычного, человеческого уединения.

Привычная роскошь вновь вернулась в мою жизнь. Роскошь и чистота. В

номере он занес меня в ванную и долго мыл…очень осторожно, почти

лаская, почти не касаясь моей обгоревшей кожи мягкой губкой, только

пальцами и мыльной пеной.

Я все равно плакала. Мне кажется, от счастья. Наполненная радостным

облегчением и потерявшая бдительность рядом с ним. Таким нежным, таким

необычайно осторожным. Даже его взгляд казался мне новым.

Страждуще— тоскливо— горящим. Можно подумать, что он сильно соскучился и

не скрывал этого, и я верила. Да, я верила этому взгляду, потому что мне

уже давно больше нечему и некому верить. Потому что вот этот палач – – он

же и мой единственный друг. Мой любовник, брат, отец.

И во мне вдруг возродилась надежда, что между нами нечто большее…что у

нас …у нас, как невероятно и прекрасно это звучит. У нас чувства. Мы

оба, как моральные инвалиды, не знаем, что с ними делать. У нас с

детства атрофия эмоциональной привязанности, и когда она вдруг возникла,

мы решили обрубить ее до мяса и искромсали друг друга.

Сейчас я готова была поверить, что он тоже страдал.

Завернутую в огромное полотенце меня вынесли из ванной и уложили на

ароматные чистые простыни, а затем его шершавые и горячие пальцы втирали

в мою кожу прохладную мазь. Мы оба молчали.

Счастье оказывается не веселое, не тарахтящее и блестящее, оно очень

тихое, трогательно— пугливое и осторожное.

– – Мне обещали, что волдырей не будет.

Тихо сказал, склонившись ко мне и проводя большим пальцем по моей скуле.

Его глаза – – два огромных, кипящих океана с белоснежной пеной белков,

окружающей ярко— синюю радужку.

– – Наверное, я заслужила парочку волдырей.

Усмехнулся и, вдруг наклонившись к моим губам, нежно облизал их одну за

другой, очертил их контур кончиком языка.

– – Я натру тебе совсем другие волдыри, Марина. Обещаю.

И улыбается, так улыбается, будь он проклят, что я забываю, как дышать.

И мне больше не хочется броситься прочь, спрятаться, сбежать от него на

другой конец света. Мне кажется, в его взгляде появилось нечто новое,

совершенно непохожее на все его другие взгляды на меня. Или…или я

просто маленькая идиотка. Скорее всего, последнее, но как же сильно

хочется верить, что между нами что— то изменилось.

– – Ты меня накажешь?

– – Еще как накажу. Я буду наказывать тебя сутками напролет!

Наклонившись еще ниже и погладив мои бедра, он жадно овладел мной. Наказывая, подчиняя, заставляя кричать и выгибаться. Он брал меня так, как умел только он – безжалостно и отчаянно, заставляя ненавидеть себя за отклик тела и в то же время чувствовать себя опустошённо— счастливой. А он вдруг завладел моим

ртом, отдавая наш общий вкус моим губам.

– – Запомни, девочка, ты – – только моя сука. И если ты еще раз

попытаешься сбежать, я сниму с тебя кожу и посажу на цепь во дворе, как

собаку!

Он говорил ласково и вкрадчиво, но по его глазам я видела и четко

понимала – – он не шутит. И это не аллегория.