Любовники-полиглоты

II. Макс

Как-то раз, уже давно, я посчитал всех женщин, что у меня были. Я по-прежнему это делаю, и я вспоминаю их не по одной, а как заросли морской травы, растущей на морском дне в теплой воде. В Испании ее называют посидония. Эти водоросли колышутся в такт течениям, и когда ты проплываешь над ними, кажутся гармоничным целым – морской лес, чьи кроны с надеждой тянутся к поверхности. Некоторые женские тела сливаются в моей памяти друг с другом, как и лица, и имена, и голоса. Случается, я комбинирую новые тела с частями некоторых тел, которые я соединяю с частями других. Я делаю женщин из женщин. Удовольствия из удовольствий, и иногда – совершенства из совершенств. Однажды я собрал идеальную женщину. В воображении она была темноволосой, невысокой, пухлой, с вьющимися волосами, подстриженными каре. Она была смесью из восьми женщин, с которыми у меня были близкие отношения. Эта воображаемая женщина говорила на языке, которого я не понимал, поэтому не только любое общение было невозможно, но и все требования к нему теряли смысл. Это вселяло в меня чувство глубочайшего спокойствия. Если ей было грустно, я не мог ее утешить. Если радостно – я в любом случае это заметил бы. Я назвал ее Лолитой, именем, которое, на мой взгляд, звучит одновременно пошло и красиво.

Когда началась эта история, спина моей жены в некоторые ночи напоминала немое «нет» из кожи и костей. Если у человека такая спина, подумалось мне однажды, ему не нужны слова. Очень маленькая спина очень маленького человека с очень большим желанием проявлять практическую заботу о своем муже.

– Твой день придет, – обычно говорила она.

Каждый день она засовывала свои бежевые папки под мышку и шла на работу в свою контору. Там она сидела неделю за неделей, месяц за месяцем и, да, год за годом. Когда она приходила домой, лицо ее каждый день было белым, как бумага. Двадцать пятого числа каждого месяца на ее счет поступала зарплата.

Как-то раз мои пальцы скользили вниз по ее позвонкам, как будто спускались по лестнице, пока не добрались до мягких ягодиц. Позвонки мне тогда ничего не говорили, они были только частью спины женщины, которую я любил. Но это тогда. В те времена мы могли сидеть в машине, и я видел ее профиль, а когда наши взгляды встречались, она раздвигала ноги. Я клал руку на ее кожу, и я до сих пор помню тепло, которое я ощущал. Оно исходило из ее влагалища, когда моя жена сидела рядом со мной в машине. Взгляд ее был направлен вперед, как будто это она была за рулем, как будто это ей нужно было сосредотачиваться на дороге. Может, так оно и было? Может, это она все время была за рулем, а я просто сидел рядом? Прикасаясь ладонью к теплой, слегка влажной ткани ее колгот. Безмолвный, растерянный и вообразивший, что познал блаженство. Пока солнце не скрылось в облаках. Пока влага не испарилась. И тепло тоже исчезло. А потом ничего не осталось. Только холодное влагалище и открытое окно с болтающимися створками, серое вечернее небо и вид в никуда.

Иногда я представлял себе другую женщину. Очень молодую любовницу-полиглотку с огромными, пахнущими молоком грудями. Она говорила на тех языках, на которых говорю я сам, и с ней можно было говорить на всех языках одновременно, одно слово на одном, другое на другом. Я представлял себе близость, которую может дать общение без заминок. А еще я представлял себе, что эта женщина владеет простым искусством игры, и благодаря этому легко переключается с роли шикарной французской проститутки на роль по-матерински заботливой мексиканки. Однако несмотря на годы воздержания рядом с женой и несмотря на то, что ее тело в последнее время начало подвергаться столь же явному, сколь и безжалостному разрушению, много лет мое желание было направлено только на нее. Любые другие временные развлечения, которые я иногда себе позволял, были эпизодичными и немедленно растворялись в небытии сразу после оргазма, оставляя после себя только осознание чего-то далекого и утраченного, чего-то, что выскользнуло из рук и не вернется назад. В конце концов, я перестал воображать физические и лингвистические совершенства любовницы-полиглотки. Всё это наводило меня на мысль о перезрелом манго, чей сладкий вкус превратился в нечто навязчиво-алкогольное. Только рядом с моей женой я мог снова ощутить вкус нормального фрукта.

Но скука, о, скука! От нее не спасется никто!

– Ты помнишь, сколько всего мы делали вместе? – спросил я как-то утром за завтраком.

– Что ты имеешь в виду? – ответила моя жена.

Я хотел было сказать, что мы ездили в Вену и ходили на оперу. Или что мы смотрели в Лондоне мюзикл. Или что мы гуляли в горах и занимались любовью четыре раза в день, хотя нашим телам было по сорок восемь лет. Но я не мог сказать ничего из этого, потому что ничего из этого мы не делали. Мы делали что-то другое. Прекрасные вещи, которые я не смог вспомнить в тот момент. Однажды мы вместе провели отпуск в кемпинге. Жена жаловалась тогда на «сокрушительную малость» и «тиранию мелких деталей». Вроде кепок, которые парами висели на внутренних сторонах открытых дверей автоприцепов, иерархии между домами на колесах, запаха дерьма в общественных туалетах (где кто-то завел привычку по ночам размазывать испражнения по одному из зеркал). В жалобах скрывалось жало: «Так вот куда ты меня привез?» Мы ведь вместе решили приехать сюда, отвечал я на ее невысказанное обвинение. Это знаменовало мое поражение, потому что если человек отвечает на невысказанное обвинение, то он, естественно, виноват. Мы продолжали гулять по кемпингу среди сосен.

– Не совсем то место, где можно ощутить счастье, – сказала жена. – Я целый год работаю в подземных помещениях, и вот я еду в отпуск и оказываюсь как будто в другом подземелье.

– Посмотри по сторонам, – ответил я. – Разве ты не видишь кроны сосен? Море? Сразу хочется пойти искупаться, а потом усесться на террасе, пить холодную сангрию и писать роман Алессандро Барикко.

Она чуть-чуть посмеялась. У глаз появились «гусиные лапки». Красивые, дрожащие «гусиные лапки» у глаз. Я возликовал и продолжил болтать.

– Молескин чрезмерно разрекламирован, – сказал я. – Я предпочитаю школьные блокноты за 1,30 евро за штуку.

И снова скука, как туман, набежала на ее взгляд.

– Да-да. Неужели? Со стороны кажется: бумага как бумага.

– Ты замечала, что здесь все другое? Сосны другие. Кроны растут вширь, как будто хотят дать тень. У нас дома они более заостренные.

А она в ответ, отстраненно, медленно:

– Тебе не хочется иногда, чтобы всё, и я имею в виду не только сосны, было другим? История, всё, жизнь?

Сосны оставались прямыми, как будто ничего не произошло. А за соснами – море.

У каждого из нас в жизни есть центральные элементы, события, которые решительно и безвозвратно нас изменяют. И есть люди, которые запускают эти события. Они могут казаться незначительными – так, размытые лица на фоне на фотографии, – пока однажды ты не понимаешь, что они все время находились в центре. Мы редко сознаем невероятную важность некоторых мгновений, когда мы их проживаем. Не замечаем, что они вырастают, как башни, и бросают тень на другие мгновения. Многое можно увидеть, только если бросить взгляд назад. А во взгляде назад присутствует ностальгия. Люди верят, что раньше было лучше, и хотят, чтобы было возможно оставить все в неприкосновенности и вернуться в прошлое. Память без ностальгии?

Я искренне намерен предпринять такую попытку.

Эта история началась в апреле. В Стокгольме все еще стоял холод, но, бросив взгляд над фьордом, можно было заметить зелень. Ее пока не удавалось разглядеть на отдельных деревьях, но из нашей квартиры виднелась светло-зеленая вуаль над рощами на другом берегу. Море было холодным, скалы – темными. На улице под окнами нашей квартиры люди сидели в открытых кафе, закутавшись в одеяла, сжимая в руках чашку. Мы частенько стояли у окна гостиной, свет бил нам в глаза, а мы наблюдали за происходящим. Я говорю «мы» так, будто мы с женой составляли гармоничное единое целое. Но, как я уже упоминал, это было совсем не так. Я не любил одиночество. Я чувствовал, что чего-то не хватает, что и я, и моя жизнь проявляемся не лучшим образом в этом несовершенном состоянии. Что касается замкнутого мирка, состоящего из двоих человек, которым я себя ограничил, то никаких сомнений у меня никогда не возникало – так жить просто-напросто невозможно. Мои органы, казалось, прекратили функционировать. Мое лицо опадало, напоминая не поднявшийся пирог. Я мог разочарованно спрашивать себя: почему ты так слаб, почему ты сдался? Мое восхищение всеми, кто умеет жить вдвоем, было безграничным. Я представлял себе, какие гигантские жертвы они принесли, чтобы справиться с этой ролью, выдержать опустошение с улыбкой на губах. Во мне была какая-то ущербность, не позволявшая мне поступить так же.

Утром, когда все началось, будильник прозвонил в обычное время, я встал и пошел на кухню, где за столом сидела моя жена и пила кофе.

– Доброе утро, – сказал я.

– Доброе утро, – сказала она.

Я направился в ванную, где принял душ и побрился. Потом вернулся на кухню и налил себе чашку кофе.

– Ты сегодня будешь писать? – спросила жена.

– Да, – ответил я.

– Ты собираешься писать дома?

– Нет.

Мне показалось, или она вздохнула с облегчением?

В то время я писал сборник рассказов о Стокгольме. Я был намерен повторить прогулки Сёдерберга по городу, но глядя на все современным взглядом.

Как слеп я был, не замечая затасканности этой идеи! Город есть город, una cittâ è una cittâ, une ville n ‘est qu’une ville – и невозможно вечно выжимать из него эссенцию. В моей жене я всегда находил своего лучшего и главного критика, но в тот раз недостатка оригинальности она у меня не заметила, наоборот, она сочла мой проект «блестящим». Я часто кладу написанное за день на кухонный стол перед сном. Когда я утром встаю, рукопись лежит там же, но с исправлениями и комментариями на полях. С этой точки зрения наш брак был идеален, и я не мог бы пожелать рядом лучшей женщины. Но мужчина – это не только его произведения. Мужчина – это еще и хищник, а ни один хищник не проживет на одной лишь бумаге.

Итак, день начался. Я собирался посвятить историям пять часов. Я предвкушал, как я буду прогуливаться по улицам, выпью кофе в половине одиннадцатого, приятно проведу время за интроспекцией, которая принесет мне покой, похожий на глаз бури посреди шумной жизни. Я сунул в сумку ноутбук и доехал на метро до центра. Лучшие истории находишь там, где никто не думает о историях, где никто даже не в курсе, что истории существуют. Гавань, купе поезда, стройка, итальянские пригороды или раздевалка в городском бассейне. Со временем я развил способность чувствовать подобно охотничьей собаке запах возможностей такого рода. И теперь я наугад шел от Центрального вокзала по улице Васагатан в сторону Кунгсгатан и автовокзала. Когда я подошел к остановке автобусов до аэропорта, мимо меня прошли три женщины. Они были веселы, молоды, и их волосы развевались на прохладном весеннем ветру. На них были короткие юбки и туфли на высоких каблуках. Чулки из материала, похожего на шелк, обтягивали их ноги и блестели в утреннем свете. От женщин исходил аромат молодости и духов. «Любовница?» – подумал я. Судьба помогает тому, кто помогает себе сам. Я медленно пошел следом за ними.

Женщины вошли в дверь здания, которое находится совсем рядом с автобусной остановкой. Я раньше никогда не обращал на него внимания. Оно абсолютно безликим образом вписано в город. Если даже ты его заметишь, то подумаешь, что это отель или часть вокзала, или бизнес-центр, но угадать, что и как там внутри, невозможно. И вот я обнаружил, что и это здание скрывает в себе отдельный мир. Мир света, зелени и порядка. Называется оно весьма претенциозно – World Trade Center. Войдя внутрь, попадаешь в просторный холл с эскалаторами, везущими посетителей на верхние этажи. Вдоль эскалаторов стоят высокие темно-зеленые растения в горшках, что вкупе со стеклянным потолком, куполом уходящим вверх, создает иллюзию путешествия по тропическим джунглям. Женщины ехали на эскалаторе немного впереди меня. Их ноги были колоннами из мягкой кожи и крепкой плоти, которые поднимали их тела к небу. Меня воодушевляли ноги, зелень, пространство и свет. От этого чувства мне стало хорошо – словно застывшие сосуды в грудной клетке расширились и позволили крови свободней течь вокруг сердца.

Поднявшись на нужный этаж, женщины поспешили дальше. Они привычно прокладывали себе дорогу среди одетых в костюмы мужчин и секретарш в темных джинсах и с блестящими серьгами. Казалось, все останавливаются и машинально расчищают путь для этих женщин, как море расступается перед избранными, а потом снова смыкается за их спинами. Сам я сталкивался с людьми, несущими в руках чашки с кофе, портфели и бумаги. На мгновение я потерял женщин из виду, но потом снова увидел их впереди, за кафетерием на втором этаже. Они свернули налево и вошли в комнату, дверь которой распахнула перед ними сотрудница ресепшен. Женщины исчезли в помещении, дверь захлопнулась за ними, а я остался стоять около стойки ресепшен лицом к лицу с улыбающейся секретаршей.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила она.

Я попытался подыскать подходящие слова. Я не заготовил никакого извинения или дела, которое могло бы объяснить мое появление здесь, поэтому простоял секунду молча. Тогда женщина слегка наклонила голову, как будто сочла меня очень застенчивым человеком, которому необходимо видеть на лице собеседника безграничное дружелюбие, чтобы осмелиться что-нибудь сказать. Я отметил, что эта сотрудница не так молода, как другие женщины, которых я видел в здании. На самом деле, она была совсем не молода, и на мгновение у меня в голове мелькнула мысль, а как вообще она может работать здесь, она же не молодая и не хорошенькая. Я немедленно одернул себя, ведь даже если такие мысли проскакивают лишь мимоходом, то и это кое-что о тебе говорит, и это кое-что – некрасиво. Вместо этого я подумал о том, что она наверняка очень опытный секретарь. Что она умеет то, чего никто другой не умеет, в прежние времена в Испании ее называли бы ama de llaves, хозяйка ключей, то есть женщина, у которой есть доступ ко всему, и она, стало быть, решает, кого в какое помещение пустить. Может быть, она знает еще китайский язык или что-то столь же бесценное?

В конце концов, она спросила:

– Вы пришли на конференцию SKF или Novartis?

У нее было исчерченное морщинами лицо, острый нос и рот, окруженный тонкими складочками. Вокруг глаз она нанесла слишком много черной краски, а аккуратно причесанные, хотя и суховатые, волосы открывали очень широкий лоб. Женщина смотрела на меня взглядом стекольщика – пустым, прозрачным и хрупким, как еще не разбитый хрусталь. Знал ли я там и тогда, что разбить его суждено мне? Конечно, знал. Мозг, может, и не понимает, но тело-то чувствует.

– Novartis, – ответил я.

– Тогда вам надо снова выйти в коридор, третья дверь справа.

Женщина нагнулась над стойкой и показала рукой направо, чтобы я точно понял, в какую сторону идти. Мне была видна ложбинка между ее грудями. Она тоже выглядела сухой. Я обернулся и заметил, что в нескольких метрах от ресепшен стоят диваны и кресла.

– У меня выступление только через несколько часов, – сказал я. – Можно мне посидеть здесь на диване, чтобы отшлифовать мою презентацию?

– Разумеется.

Женщина вышла из-за стойки, подняв крышку столика. Она проводила меня к диванам и показала рукой на один из них.

– Пожалуйста. Хотите чашку кофе? Чая?

– Нет, спасибо. Я буду рад, если просто смогу посидеть здесь, никому не мешая.

– Вы никому не помешаете. Совершенно никому.

Она вернулась за стойку. Я открыл ноутбук и начал читать свою историю. Я изо всех сил старался сконцентрироваться на тексте, но мои мысли улетали вдаль. Довольно долго я размышлял о здании World Trade Center, о его размерах и о том, как оно, собственно, было связано с Центральным вокзалом. Еще я думал о людях, которые ходили вокруг меня туда-сюда. Об их работе, их будничных делах, их бумагах и их улыбках, о закрытых дверях конференц-залов. Я думал об одиночестве пишущего, сравнивал его с этим морем намеренных и ненамеренных встреч. Думал о женщинах, думал о мужчинах. Иногда кажется, что управляют мужчины, но на самом деле это не так. Или, возможно, они и управляют, но им не удается сделать все по-своему. Сейчас, когда я пишу это, я вспоминаю свою жену, которая однажды читала вслух тонкую книжку, названия которой я не припомню, а автором был Стивен Кинг. Жена лежала в постели, курила и декламировала:

– Men are not so much gifted with penises as cursed with them[4].

Она кивнула сама себе, а я поднял бровь. Фраза была хороша. Во всяком случае для человека, у которого репутация писателя, не умеющего писать.

– Согласен, – сказал я. – Если даже у человека в руке весло, это не означает, что направление выбирает тоже он.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась моя жена.

– Что Кинг это красиво сказал.

Я вспоминал эту историю, глядя на женщину, стоявшую за широкой и очень блестящей стойкой ресепшен. За ней стояло растение в горшке, которое как будто переросло положенный размер. Горшок, в который его посадили, был очень маленьким, во всяком случае в сравнении со стеблями и листьями, которые тянулись вдоль стены. Чем дольше я смотрел на это растение, тем более сконфуженным я себя чувствовал. Словно между ним и женщиной существовала абсолютная внутренняя связь.

Вместе с тем было очевидно, что и женщина, и растение чувствуют себя не в своей тарелке в этом помещении. Осознав эту связь, а вместе с ней и противоположность, я уже не мог не думать о ней. Складывалось впечатление, что в этом что-то есть, что-то, до чего надо докопаться, что-то скрытое в глубине, но досягаемое. На стену, по которой карабкалось вверх растение, попадало очень мало света, из-за этого, вероятно, оно и приобрело такой бледный и линялый цвет. Однако оно продолжало расти. Не сдавалось. Лишенное питания, обескровленное и безумно сильное, оно вилось по стене. У грустных людей грустные растения. У неистовых – неистовые. Неистовая растительность, нечто неостановимое. Una vegetation furiosa! Я записал эту мысль в блокнот.

Наконец я совершенно забросил свою историю про блуждание по городу и начал вместо этого набрасывать новеллу, действие которой разворачивалось за одной из окружавших меня дверей. Я представил себе женатого мужчину, который делает на конференции презентацию Power Point, забыв отключить чат. И вдруг любовница начинает забрасывать его сексуальными сообщениями. Скабрезными, примитивными сообщениями, из которых ясно, что у любовника и у любовницы все идет не так, как надо. Я написал их на французском, испанском и итальянском и не мог решить, какой язык подходит больше всего. Собственно говоря, все романские языки прекрасно подходят для извращений, это только шведский совершенно невозможно так использовать. На испанском и итальянском некоторые грубые слова, имеющие отношение к физиологии, звучат невероятно возбуждающе, в то время как те же фразы на шведском выглядят в лучшем случае фарсом. Другие выражения звучат на романских языках мило, а на шведском – плоско и вульгарно. Например, итальянское brutta testina di cazzo. Я слышал, как один мужчина сказал это своей девушке перед тем, как поцеловал ее. Brutta testina di cazzo. Ах ты маленькая страшная головка члена. После этого они слились в поцелуе. Все стороны Италии столь же пьянящие, сколь и непостижимые, это касается и внутреннего нерва языка.

Я писал несколько часов и даже решил, что уже придумал неплохой финал, как вдруг на меня навалилась усталость. Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Через какое-то время меня разбудил голос секретарши:

– Вы выглядите счастливым.

Я поднял взгляд, она стояла передо мной. И улыбалась мне. Ее улыбка выглядела такой искренней, словно я порадовал ее тем, что, должно быть, выглядело как умиротворенный дневной сон. Я представил себе, как она стояла за стойкой, видела мое лицо и не устояла против искушения подойти ко мне и разбудить. Эта растерянная и смущенная спонтанность вызвала у меня внезапную симпатию.

– Вам снился сон? – спросила женщина.

– Да.

– И что вам снилось?

– Не помню. Кажется… Кажется, море.

– Море… – произнесла она, отвернувшись. – Мне давно не снилось море. Я хотела бы увидеть такой сон. Думаю, все было бы совсем по-другому, если бы я могла видеть сны о море.

– Всегда ведь можно помечтать.

– Помечтать о сновидениях.

Я очень отчетливо видел ее глаза. Радужку и зрачки. Теплоту, которую излучал ее взгляд. Я ощутил легкую тошноту внизу живота. Я узнал это ощущение: оно было связано с близостью. Меня начинает подташнивать, когда я слишком быстро сближаюсь с новыми людьми. Мне нужно время. Нужно выпить пару бокалов на расстоянии на тусовках. Нужна возможность понаблюдать втайне и спокойно сформировать собственное представление, как паук в тишине подвала медленно плетет свою уверенность вокруг себя. Люди, которые слишком быстро открываются, похожи на горку для катания, ведущую в темноту, – вся уверенность является воображаемой, и человек в конце концов оказывается в свободном падении. Я могу почувствовать по отношению к таким людям что-то вроде необъяснимой ярости, как будто кто-то внезапно и без позволения сильно прижался ко мне всем телом.

– Я намерен написать роман о женщинах, – сказал я.

Зачем я это сказал? Это же неправда. Я все еще планировал написать рассказы о прогулках по городу, и мы провели вместе слишком короткое время, чтобы почувствовать такого рода доверие.

– Вот как? – откликнулась секретарша. – Роман о женщинах? В каком духе?

– О мечтах о понимании. Между любовниками и любовницами.

– О, мечты о понимании. Между любовниками.

Она посмотрела на свои руки и задумчиво улыбнулась. Потом, подняв плечи, потерла ладони друг о друга, как будто неожиданно почувствовала удрученность.

– Кофе? – спросила она.

– С удовольствием.

Она развернулась и ушла. Я остался сидеть на диване, чувствуя, как тошнота усиливается. Я уже собирался встать и уйти, но секретарша вернулась с чашкой и блюдечком, на котором лежало ванильное печенье в форме сердца. Она поставила все передо мной на столик и осталась стоять с подносом, как будто ждала, что я что-нибудь скажу.

– Не возражаете, если я составлю вам компанию? – спросила она.

– Пожалуйста.

Она села и закинула ногу на ногу. Я отметил, что они у нее длинные и стройные.

– Значит, вы не только работаете на Novartis, но и что-то пишете?

– Да, именно так.

Я отпил кофе и откусил кусок печенья.

– А вы работаете здесь, на ресепшен?

– Да. И слишком давно.

– Подумывали поискать что-то новое? – поинтересовался я, продолжая жевать печенье.

– Нет, – отрезала он. – Зато подумывала покончить с собой.

– Простите? – переспросил я, чуть не подавившись.

– Да. Я подумывала покончить с собой.

Тошнота поднялась у меня аж до горла и так настойчиво, что мне пришлось с усилием проглотить печенье, чтобы она отступила. Мне было стыдно, что в начале разговора я мимоходом подумал, что эта женщина могла бы в будущем стать моей любовницей. Моей любовницей-полиглоткой. Мне часто случается мысленно очень быстро сканировать при первой встрече женщину и наскоро оценить шансы. Привлекает ли она меня физически? Говорит ли на моих языках? Или способна их выучить? И в этот раз я поступил так же. Но теперь я понял, что она не может быть той самой полиглоткой, потому что как можно по собственной воле испытать вожделение к женщине, которая хочет покончить с собой? (Мне не пришло в голову, что такое вожделение могло бы стать спасением.)

– Вот оно что, – сказал я. – Вы хотите покончить с собой по какой-то определенной причине?

Я проговорил это спокойно и рассудительно, но и сам не понимал, откуда у меня взялось это спокойствие.

– Из-за несчастной любви.

– А-а-а. Несчастная любовь.

Я знал, что теперь от меня ожидают вопроса об этой несчастной любви. О том, как она проникла в жизнь этой женщины. Как сломила ее и как в конце концов разбила ей сердце. О циничном мужчине, который растоптал самое святое в ее жизни. Но я ничего такого не спросил. Я сказал:

– Несчастная любовь – единственное, что может оправдать самоубийство.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, глядя на меня с удивлением.

– Я имею в виду, что все остальное можно уладить. Проблемы с деньгами, измена, болезни – по большей части, со всем этим можно бороться. Но против несчастной любви нет ни противоядия, ни лекарства. Человек покрыт ранами, которые никогда не заживают, и он вынужден научиться с ними жить. А научиться жить с ранами – это ничто иное, как научиться жить калекой.

В ее лице что-то дрогнуло, когда я сказал это. Едва заметный спазм в уголке глаза и одновременно легкое подрагивание в уголке рта. Я был сильно шокирован своими словами, но вместе с тем абсолютно спокоен. Я не понимал, почему я это сказал. Во-первых, это, конечно, было жестоко. А во-вторых, это еще и не отражало моего отношения к боли и ее возможностям. Я думаю, что каждый вид боли может стать источником роста, если человек как личность способен правильно с ней управляться. К ранам можно прививать черенки нового. Питание можно добыть из крови и гноя. В дальнейшем рост ведет к чему-то, чего человек раньше не мог себе представить. Для того, кто знает, как извлекать пользу из боли, как использовать ее в качестве топлива, возможности роста безграничны. Но этого я не сказал. Вместо этого я продолжал катиться по странным рельсам, на которые встал в начале.

– Вспомните всех потрясающих людей, которые покончили с собой, и именно от несчастной любви. Виктория Бенедиктссон, Вирджиния Вульф. Хемингуэй, Дагерман, Сеймур Хоффман, Плат, Кобейн. Если бы у проблемы было решение, эти люди, естественно, нашли бы его.

– Я не уверена, что все, кого вы перечислили, покончили с собой из-за несчастной любви, – с недоверием сказала женщина.

– Если зрить в корень, то все имеет отношение к несчастной любви. К людям, к идеям или к жизни как таковой. А самоубийство – это своего рода протест против знания, что человек должен жить, идя на компромиссы, что он должен смиряться, стоять на коленях.

Я отпил остывшего кофе.

– Странно, собственно говоря, не то, что люди кончают с собой, – продолжал я. – Странно, что люди не делают этого. У меня самого, например, намного больше причин покончить жизнь самоубийством, чем продолжать жить.

– Например?

Я засмеялся.

– Не знаю, с чего начать. Вот вы говорите, что у вас несчастная любовь. Я же, напротив, вообще не влюблен. И не влюблялся уже несколько лет. Кажется, мое сердце с этим больше не справляется, оно научилось быть хитрым. Оно с самого начала в деталях видит, что будет дальше, и думает: почему я должно выбираться из своего уголка и мучиться? Один из недостатков возраста. Человек просто-напросто перестает быть глупым. И поэтому не может пережить чистую, подлинную боль. Боль, которая терзает меня, она как грязная вода. В ней столько мути. Ничего не видно, получается только мельком различить множество вносящих сумятицу слабых проблесков. Никакого надлежащего порядка, даже когда причиняется боль. Нет, я потерял эту способность. Я это воспринимаю как стадо ослов, галопирующее туда-сюда по моему сердцу. Туда-сюда, туда-сюда. Запачканные глиной копыта и невежественное ржание. Вот и все, что я могу наскрести.

Говоря это, я чувствовал, как капля холодного пота стекает у меня из подмышки вниз по внутренней стороне руки. Я поставил чашку на стол. Мне казалось, вся комната вокруг меня находится в движении.

– Жаль, что я все это наговорил, – сказал я женщине. – Утешитель из меня явно паршивый.

Но женщина меня не слушала, она встала и пошла к входу. В офис зашел очень толстый мужчина, одетый в костюм и белую рубашку, свисающую над ремнем. Сначала секретарша остановилась, потом неуверенно двинулась ему навстречу. Мужчина поднял руку, как будто отмахиваясь от женщины ладонью. Та остановилась в паре метров от него, словно не зная, что делать. Было очевидно, что посетителя не надо направлять в какой-то из конференц-залов. Но и мужчина не выглядел уверенным в своем деле. Он медленно почесал почти совершенно лысую макушку. Наконец его взгляд упал на меня. Тогда и секретарша обернулась, тоже посмотрела на меня и с внезапным облегчением обратилась к толстяку:

– Почему бы вам не присесть и не поговорить с тем мужчиной? Ему скоро надо будет идти в Novartis, но он пока шлифует свое выступление. Может быть, присядете? А я принесу еще кофе.

Мужчина посмотрел на меня. Взглядом он напоминал быка. Щеки свисали, как два мешка, и рот между ними представлял собой перевернутый полумесяц. Мужчина с видимым сомнением направился в мою сторону. Мы представились друг другу. Он назвал свое имя, которого я уже не помню, а потом добавил, что это он здесь главный. «Я тут главный, – сказал он и обвел рукой помещение. – Начальник над всеми». Мне пора домой, подумал я, пожимая его безвольную мягкую руку. Мне пришло в голову, что именно в этот момент уместнее всего сказать правду, поэтому я признался, что солгал секретарше, что работаю я совсем не в Novartis и что я просто пришел сюда без дела и уселся на их диван, предназначенный для участников конференции. Мне казалось, это должно заставить мужчину выпроводить меня из здания, ведь World Trade Center – не какая-нибудь забегаловка, куда могут забредать бездельники в поисках вдохновения. Но он, похоже, совсем не собирался меня выгонять. Несколько секунд он таращился на меня, а потом лицо его расплылось в огромной жирной улыбке.

– Гениально! – воскликнул он. – Это же совершенно чертовски гениально. Вы приходите сюда и… приходите сюда, ища вдохновение. Вдохновение! Я всегда это говорил! Дело в свете, да?

Он указал на стеклянный потолок в холле.

– Или в пальмах?

Мужчина махнул рукой в сторону эскалаторов.

– Они приехали на корабле с плантаций на Канарских островах.

– Да, в этом что-то есть, – ответил я, поднимаясь. – Абсолютно точно что-то есть.

– Подождите, – сказал мужчина, выставив вперед руку. – Подождите, не спешите. Вы, разумеется, можете сидеть здесь. Я тоже сяду, отдохну немного.

Я снова сел и подумал: «Пять минут. Я даю ему пять минут». Секретарша вышла с тем же подносом, что и недавно, сейчас на нем стояла чашка для мужчины и еще одна для меня. Женщина забрала мою старую чашку и поставила только что принесенные на стол перед нами, добавив «вот, пожалуйста». Мужчина ее не поблагодарил. Она ушла. Он впился в меня взглядом и нагнулся над чашкой, так что его огромный живот оказался зажатым между грудью и ногами.

– Что делают со старыми броненосцами «Потемкин», которые не понимают, что им пора на слом? – шепнул он, кивнув вслед женщине.

Я уверен, что она услышала его слова. Со своего места на диване я мог видеть, как она вздрогнула и подняла голову, а потом принялась приводить в порядок какие-то вещи в приемной.

– Я считаю, что то, что имеет за плечами годы и несовершенно, намного интереснее, чем новое и идеальное, – сказал я чуть громче, чем нужно. – Но нужно уметь видеть.

Мужчина потягивал кофе и смотрел на меня пустым взглядом.

– Видеть? Вы сказали видеть?

– Искусство тоже находится в глазах смотрящего.

Я стыдился своей банальности, но утешал себя тем, что для собеседника это, вероятно, звучало как великая мудрость. Но я явно ошибался.

– Какая чушь! – воскликнул он. – Какая претенциозная чушь. Вы хоть знаете, сколько я уже пытаюсь избавиться от этой старой развалины? Но она же вцепилась в это место зубами. Она знает, что ей нигде ничего не светит. Вот и цепляется.

Говоря это, толстяк слегка приподнял верхнюю губу, которая подрагивала, как у хищного зверя. Полумесяц приоткрылся и обнажил между висящими мешками ряд желтых зубов.

– Так ведь и вы, и я, и, вероятно, все человечество, поступили бы так же, окажись мы в таком положении, – сказал я.

Бычьи глаза снова уставились на меня.

– Она цепляется, – повторил мой собеседник. – Как пиявка. Если надо от нее избавиться, придется ее отрезать.

– Мне пора идти.

– Однажды она меня прокляла.

– Простите?

– Да. Она сказала: «Я вас проклинаю». Как будто она вылезла из какой-то древней библии. Она совсем ку-ку. Совсем ку-ку. Ее следовало бы запереть. Или пристрелить. Запереть или пристрелить, одно из двух.

– Мне пора идти.

– Вам же нужно было вдохновение.

– Его я уже почерпнул.

– Над чем вы работаете?

– Я писатель.

– Писатель! – воскликнул он. – Вы писатель?! Так ведь и я тоже!

Он встал, расплывшись в счастливой ухмылке, и достал из заднего кармана маленький блокнот. Пропитанный потом, сплющенный блокнот. Мне не удалось отогнать картинку, как он лежал, прижатый к огромному заду толстяка, и в него проникали испарения тела, пока его владелец ездил вверх и вниз по эскалаторам World Trade Center. Тошнота, которую я ощущал, стала сильнее. Он открыл блокнот, с широченной улыбкой полистал его, бросил быстрый взгляд на секретаршу, а потом начал читать. Стихотворение было невыносимо плохим. Я, окаменев, сидел на диване. Женщина теперь стояла на ресепшен, повернувшись к нам спиной, но на стене висело зеркало, в котором я мог видеть ее лицо. Она презрительно улыбалась, пока ее начальник декламировал свое творение. Женщина стояла, подняв руку, и разглядывала ногти, и все это время улыбка не сходила с ее лица. Наконец толстяк закончил читать и снова уселся в кресло.

– Уф, – выдохнул он и провел рукой по лбу. – Как тяжело катализировать поэзию.

– Катализировать?

– Катализировать. Это от katharsis. Вы не знаете греков? Не стоит писать книг, если не знаешь греков.

Я подумал про себя, что надо бы досчитать до десяти, а потом подняться и уйти оттуда. Когда я досчитал до семи, мужчина снова заговорил:

– Думаю, у меня червь.

– Что?

– Да, думаю, что так. Я думаю, что во мне живет червь.

– Червь? – переспросил я.

– Да. Я знаю, это звучит странно, но я уверен почти на сто процентов. Он живет во мне и поедает меня.

Он метнул на меня взгляд, и мне показалось, что у него на щеках появился легкий румянец. «Что же сегодня за день-то? – подумалось мне. – Люди подходят ко мне и сообщают, что хотят покончить с собой и что в них живет червь. Что же это за день, и что такое на самом деле World Trade Center?

– Наверное, вам стоит обратиться к врачу, – сказал я, закрывая сумку. – С паразитами надо быть осторожными.

– Не такой червь, – понизил голос толстяк. – Не такой червь, от которого может избавить врач. Мой червь другой. Он сидит в голове. Понимаете? Я просыпаюсь по ночам и вижу его. Он большой, белый и поедает меня. Я слышу в тишине, как он чавкает. Я пытался найти информацию о таком, но ничего не нашел. Я никому не рассказывал. Рассказываю вам, потому что не знаю вас.

– Может, лучше поговорить с психологом? – предложил я.

– Я не сумасшедший. Я просто болен. Меня поразила какая-то болезнь.

– Похоже на невротическое заболевание. Вы что-то подавляете в себе, но оно дает о себе знать таким образом, когда вы расслабляетесь.

– Да-да, – сказал он и отмахнулся рукой от моих слов. – Наверняка у этого есть красивое название. Если бы я верил, что мне может помочь врач, я бы к нему обратился. Но теперь я поговорил с вами, а вы писатель. Писатели чувствуют темные стороны людей. Вы должны уметь представлять себе, отчего такое случается с человеком, и придумывать, как помочь.

Он наклонился и схватил меня за руку.

– Писать – это одно, – сказал я. – А лечить – совсем другое.

– Можно вылечиться, читая.

– При условии, что найдется правильная книга.

Его взгляд затуманился, и на какую-то долю секунды мне показалось, что его голова лежит в стеклянной банке. Большая, непропорциональная голова, хранящаяся в формалине, с полуоткрытыми глазами, вечно пялящимися сквозь стекло.

– Не притворяйтесь, – процедил он. – Вы кое-что знаете о темноте души.

– Единственное, что я знаю, так это то, что там может быть очень темно.

Мужчина наклонился вперед.

– Боюсь, он может начать метать икру, – тихо сказал он. – Я дико этого боюсь. Что мне делать, если червь начнет метать икру?

– Черви не мечут икру, – ответил я, откинувшись на спинку дивана. – Икру мечут лягушки.

– А что делают черви?

Я понятия не имел, что делают черви.

– Просто размножаются, – ответил я.

Мысль о размножающемся черве, должно быть, всерьез напугала моего собеседника, потому что на его лице теперь был написан ужас. Накатившая на меня тошнота усилилась, и только большим напряжением воли мне удалось удержать себя от того, чтобы схватить сумку и рвануться к выходу. У меня было такое чувство, что я сижу напротив монстра, что это какая-то нулевая отметка мужского начала.

– Если у человека болит душа, – сказал я, – и он не знает, как справиться с болезнью, надо ходить на прогулки. Как тело чувствует себя лучше от света и свежего воздуха, так же и душа может излечиться благодаря тому же самому. Все дело в снабжении кислородом.

Мужчина холодно смотрел на меня.

– Зачем вы говорите банальности? – спросил он. – Я вам открылся. Вы отталкиваете меня.

– Да нет же. Я пытаюсь дать вам совет.

– Вы не поняли ничего из того, что я сказал. Вы утверждаете, что вы писатель, но вы кажетесь полным идиотом. Вы действительно полагаете, что червь может дышать? Это не такой червь, который будет дышать, если я начну ходить на прогулки. Этот червь только ест.

Я встал, взял пиджак и сумку. Потом повернулся к толстяку.

– Будьте осторожны со своей мужественностью. Не дайте ей сожрать вас.

– Что вы хотите сказать?

– Будьте добрым. Только это. Будьте добрым, – я кивнул в сторону секретарши.

– Нет, я не могу быть добрым. Не с ней.

Он резко помотал головой.

– Я много лет плачу ей зарплату, а она вообще меня не ценит. Я ее ненавижу. И не вижу никакого решения.

– Иногда решения находятся, только когда человек умирает.

– Что вы имеете в виду?

Мое отвращение к этому человеку было уже настолько велико, что я чувствовал, что могу сказать что угодно, ничего не потеряв.

– Что некоторые люди носят в себе не те мысли так долго, что смерть в конце концов оказывается для них единственным возможным решением.

Голова в формалине как будто сжалась.

– Для некоторых единственным решением является секс, – ответил толстяк. – Секс исправляет всё. Пойду и найду кого-нибудь, чтобы трахнуть. В этом здании полно секса. Надо только иметь кое-что в штанах, и всё наладится.

Я пошел к выходу. Мне казалось, что этот тип прикидывает, не побежать ли за мной, чтобы ударить, но у меня перед глазами стояли тореадоры, на которых бык никогда не нападает, если они поворачиваются к нему спиной. Крупный рогатый скот не нападает сзади, сказал я себе. Пройдя несколько шагов, я слегка повернул голову, чтобы увидеть краем глаза, что там делает начальник. Так и есть. Сидит на диване, похожий на осевшее суфле. Я почувствовал желание задать перед уходом один последний вопрос. Вы читали Мишеля Уэльбека? Но потом я подумал, что в этом вопросе нет смысла. Этот человек был квинтэссенцией всего, что Мишель Уэльбек когда-либо хотел сказать.

– Попытайтесь найти другую работу, – посоветовал я секретарше, подойдя к ее стойке. – Вас отравят, если вы здесь останетесь.

– Но что мне делать? – прошептала она, и в ее голосе зазвучали нотки подавляемого отчаяния. – Вы и правда думаете, меня кто-нибудь возьмет на работу? Кто меня возьмет? Я приговорена оставаться здесь. Единственное, на что я могу надеяться, так это на то, что в один прекрасный день он станет ненавидеть меня чуть меньше.

– Вы не понимаете. Его ненависть по отношению к вам – самое подлинное, что есть в его жизни. Вы с этим ничего не поделаете.

В ее взгляде вдруг мелькнуло что-то новое, она склонилась ко мне и шепнула:

– Если только мы не убьем его.

Я протянул к ней руку.

– Что вы за люди, те, кто работает здесь? – спросил я.

– Пожалуйста, помогите мне, – шепотом продолжала она.

Я покачал головой и направился к выходу.

– Я все равно собиралась покончить с собой! – крикнула она мне в спину. – Я ведь вам говорила. Я же сказала, я все равно собираюсь покончить с собой!

Ее слова эхом разносились по белому помещению, и мне показалось, что все остановились и смотрят на нас. Уходи, подумал я. Уходи и не бери в голову всех этих людей. Здесь творится что-то неладное. Я почти дошел до эскалатора, как вдруг позади меня раздалось цоканье каблуков. Я обернулся.

– Мы можем снова увидеться? – тяжело дыша, спросила она.

Я смотрел на нее, ничего не понимая.

– Зачем?

– Просто увидимся.

– Я женат.

– Если место жены занято, мне будет достаточно места любовницы.

Говоря это, женщина улыбалась, и ее улыбка заставила меня улыбнуться в ответ. Любовники, подумал я. Этот душераздирающий статус.

– Вот, возьмите, это мой телефон, – она протянула мне листок бумаги.

Когда через какое-то время я входил в нашу с женой квартиру, оба человека, встретившиеся мне, пока я недолго находился в World Trade Center, казались выдуманными и иллюзорными. Я налил бокал вина из стоявшей в холодильнике бутылки и громко рассмеялся. Потом долго сидел на диване в гостиной и смотрел в небо, которое тем вечером было неестественно ясным.

Сколько лет мне тогда было? Пятьдесят четыре. Как я представлял себе свое будущее? Что будут острова. У Мишеля Уэльбека есть книга, которая называется La possibilité d’une île. «Возможность острова». Можно думать что угодно о Мишеле Уэльбеке, и большая часть населения Земли имеет и право, и обязанность ненавидеть его, но La possibilité d’une île – одно из прекраснейших названий в истории названий книг. Трудно писать о любви. Нужны особые фильтры, и важно эти фильтры найти. К тому же, надо дожидаться своего рода затмения, когда все останавливается, свет исчезает, и тот глаз смотрит на тебя. О таких затмениях писал Стивен Кинг. Глаза, которые смотрят на человека, но также и глаза, которые смотрят наружу, из людей. Как я уже сказал, для человека с репутацией плохого писателя он иногда пишет удивительно хорошо.

Несколько следующих недель образ секретарши продолжал жить во мне. Я видел перед глазами ее лицо в самых неожиданных обстоятельствах. Иногда она оказывалась последним, что я видел, засыпая по вечерам. Густо подведенные глаза и походка сломленного человека, когда она подошла ко мне, неся кофе. Потом презрительная улыбка, когда ее начальник читал вслух свое стихотворение, и узор из строгих морщин вокруг рта, сухая ложбинка между грудями. Мне мерещились молодые женщины, с превосходством скользившие вокруг нее, как роскошные рыбки в аквариуме, в котором для нее больше нет места.

Я стал хуже спать. Иногда я просыпался по ночам и видел перед собой начальника секретарши, и тогда я видел еще и поедающего его белого червя. Меня прошибал пот, когда эта картина вставала у меня перед глазами. От нее у меня по телу шли нервные судороги, и снова заснуть становилось совершенно невозможно. Сердце словно не слушалось моего дыхания и металось в груди, как пластиковый пакет, болтающийся на ветру на шесте. Я ворочался на влажной простыне, изо всех сил стараясь не разбудить жену. Но ночное беспокойство похоже на спертый воздух, который наполняет комнату, и спокойный партнер в конце концов тоже просыпается от недостатка кислорода. Однажды жена села в постели, вздохнула и мрачно посмотрела на меня. Потом взяла подушку и одеяло и ушла спать в спальню для гостей.

– Не знаю, что происходит в твоей жизни, – сказала она, стоя в дверях. – Но ты должен попытаться из этого выбраться. Это твои рассказы о прогулках по городу?

Рассказы о прогулках? Они казались очень далекими.

– Бывают муки, из которых не получается выбраться, – сказала жена. – Бывают муки, в которые нужно погрузиться, чтобы выйти в новом месте. Ты должен попытаться понять, что требует от тебя действия. Если знаешь ответ на вопрос «зачем?», значит, знаешь и ответ на вопрос «как?». Нужно найти глубинный нерв, спрятанный внутри кровеносный сосуд, прозрачную воду, где все становится ясно.

Я узнал эти слова. Они принадлежали не моей жене, а Ницше. Забавно, что кто-то вроде моей жены – делопроизводителя в государственной конторе с подземными коридорами, уставленными бежевыми папками, – может любить такого философа, как Ницше. Считается, что люди типа нее должны читать детективы и смотреть реалити-шоу. А она последние годы проводила вечера, читая чертову уйму западных философов. И сделала вывод, что есть только один, который охватил всё. Я завидовал этой ее любви. Я тоже хотел ощутить полноту, тоже хотел считать, что нашел философа, который охватил всё. Если бы я нашел такого философа, я бы вник в его работы и не вылезал бы из его книг. Но когда эта мудрость поселилась в моей жене, ее покинула нежность.

– Когда мы снова займемся сексом? – спросил я ее как-то вечером напрямик.

И услышал в ответ:

– Я не в силах говорить об этом сейчас. Пожалуйста, закрой дверь, когда выйдешь.

В начале июля мы поехали в шхеры. Мы сели на паром на Страндвеген, за бортом пенилось море, в небе кричали чайки. Мы думали, что едем навстречу времени счастья и покоя, но шведская красота всегда наполняет меня грустью, и я не в состоянии наслаждаться густым лесом или видом на Балтийское море, не ощущая, что мои дни сочтены. Почему такое чувство одиночества не посещает, когда смотришь на Атлантический океан с Берега смерти в Галисии или с крутых гор в Стране басков? Там я чувствую свежесть, задор, силу, биение жизни. Превосходство орла, его жажду ощутить воздух под крыльями. И вот я сидел на шведском острове, возвышающемся над морем, в белом домике, который унаследовала моя жена, – резные украшения вдоль ската крыши, начищенные до блеска деревянные полы. Однако меня не покидало ощущение, что мне предстоит долгое и нестерпимое лето.

Сидя на кухне, я мог видеть ее через окно. Было совершенно очевидно, что она наслаждается жизнью, что это ее место. Она обихаживала заросший сорняками участок и собирала в корзинку ягоды, из которых потом варила сок. Ее белое как бумага лицо порозовело, и дни, проведенные на работе, казалось, стерлись из ее памяти. Иногда, когда к нам приезжали друзья из города, мне было стыдно за жену. Гости сидели с наполненными розовым вином бокалами и рассказывали о себе и о том, чего они достигли в жизни, где побывали и какие блюда умеют готовить, а она в эти моменты как будто пропадала из комнаты. Я уверен, что многие думали: «Как этот мужчина мог жениться на такой женщине?» Если ее спрашивали о работе и карьере, она отвечала как есть: «Я работаю в одной конторе делопроизводителем». Она не говорила, что оказалась там случайно или что она вскоре собирается найти новую работу, в общем, не использовала стандартных отговорок людей, полагающих, что их работа их недостойна. Моя жена не просто считала, что работает делопроизводителем, она считала, что она является делопроизводителем. Но хотя мне и было стыдно за нее, это не идет ни в какое сравнение с тем, как мне было стыдно за себя. Представьте, что вас содержит кто-то, чьей работы вы стесняетесь, – интересно, сможет ли кто-нибудь понять, какое презрение к себе испытывает в такой ситуации человек. Сколько еще книг я напишу, пока она зарабатывает мне на жизнь, тратя время в забитых архивами подземельях? Мне казалось, что она с каждым годом все глубже погружается в себя. Она становилась все более молчаливой, серой и незаметной.

И вот теперь – то есть в шхерах – она, стало быть, напевала. Радостно ходила по дому в перепачканных землей сапогах. В нашей городской квартире строго-настрого запрещалось проходить в обуви дальше коврика у двери. В городе жена была маниакальным приверженцем уборки, и недавно меня осенило, что это, должно быть, было симптомом замкнутости, что-то вроде невроза «в клетке чисто». Теперь же полы были грязными, черноту под ногтями жена не отмывала даже перед ужином. Я подозреваю, она и руки-то не мыла, прежде чем начать резать салат. Днем двери и окна распахивались настежь, и по дому гулял запах ветра, солоноватой воды и варившихся ягод. Насекомые летали туда-сюда. По вечерам жена читала своего философа. Она привезла все его книги в чемодане на колесах, и они образовали высокие башни рядом с ночным столиком у ее кровати. Каждый вечер, направляясь спать, я стучал в дверь спальни жены.

– Да? – говорила она.

– Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи, – отвечал я из-за двери.

– Спокойной ночи, – доносилось до меня из комнаты.

Я нажимал на ручку, приоткрывал дверь. На кровати среди перин лежала жена, держа перед собой открытую книгу.

– Всё хорошо? – спрашивал я.

– Очень хорошо, – отвечала она.

Я хотел сказать что-то еще или услышать что-то еще от нее. Приятно притвориться, что все хорошо, когда идешь спать. От этого улучшается сон, и мне для создания иллюзии нужна была, так сказать, небольшая помощь. Но жена просто лежала и внимательно смотрела на меня.

– Видимо, старый мертвый философ – более приятная компания в постели, чем я.

– Это ты Ницше называешь старым мертвым философом? – спрашивала она.

Я закрывал дверь и шел в свою комнату. Там я садился у окна и смотрел сквозь светлую летнюю ночь на грустное Балтийское море с его островками, скалами и длинноногими морскими птицами. Я вновь и вновь жаждал погрузиться во что-то. Найти защищенное место, как моя жена нашла свой остров в Ницше. Но мне не удавалось вызвать у себя хоть какой-нибудь энтузиазм. Ни одна книга не казалась мне достаточно интересной, ни один сериал не был достойным просмотра, ни одна мысль не увлекала настолько, чтобы начать писать о ней историю. Спокойствие, которое должно как стержень поддерживать человека, спуталось внутри меня, как моток проволоки. В конце концов я снова начал мечтать о любовнице-полиглотке. О номере в отеле, под окнами которого плещется по-настоящему соленая вода, например на берегу Средиземного моря или Атлантического океана. О книге. О долгих бурных часах в постели у открытого окна. О занятиях любовью, когда ночной бриз играет кружевной занавеской. Я был убежден, что даже навеваемая летними скандинавскими ночами тоска стала бы тогда не такой невыносимой. Le spleen d’un été Scandinave. La inexorable melancolia de una noche de verano escandinavo. The melancholy of a Scandinavian summer night. A mistress, un’amante. Oh, un’amante!

Однажды утром в середине июля я отправился бродить по острову. Я никогда не сомневался, что прогулки обладают исцеляющей силой, поэтому я вышел из дома, чтобы пройтись вдоль берега, посмотреть на окружавшее нас со всех сторон море и попытаться почувствовать себя тем привилегированным человеком, коим я и являлся. Я все шел и шел, делая время от времени остановки, чтобы искупаться в небольших заливах, которые врезались в берег островка. Я снимал одежду, клал ее на скалы и плыл в море. Если я останавливался и просто лежал в воде, я чувствовал ногами холодные течения. Часто я позволял воде нести себя, пока я лежал и смотрел в небо. Иногда мне случалось увидеть лица секретарши и толстяка. Они вспыхивали у меня перед глазами, как при быстрой смене кадров в фильме. Что-то вроде скрытой рекламы, которую едва ли успеваешь заметить, но знаешь, что она останется в памяти и повлияет на тебя. Это случалось, когда я меньше всего этого ожидал, и меня это раздражало, у меня появлялось ощущение, что с этими вспышками что-то не так. Однажды ночью я проснулся от того, что во сне стоял слишком близко к секретарше, смотрел ей в лицо, и каждая ее морщинка выглядела так, будто к ней поднесли увеличительное стекло. Случалось мне увидеть лицо этой женщины и тогда, когда я купался в море, и тогда вода казалась мне глубже, подводные течения холоднее, а море совсем не апатичным мелким северным морем. Кровь пульсировала у меня в висках, и я плыл обратно к берегу, уверенный в том, что внутри у меня идет какой-то процесс распада.

Как-то раз я дремал утром на скалах на другой стороне острова. Чьи-то шаги на тропинке надо мной выдернули меня из моего полусна. Отдыхающие нередко купались в этом месте, необычно было то, что кто-то пришел сюда так рано. Ответвление тропы, ведущее к воде, было прямо за моей головой, и когда я осознал, что кто-то по нему спускается, человек этот уже находился в паре метров от меня. Первым моим порывом было натянуть на себя одежду, но я остался лежать как лежал. Я открыл глаза, оперся на локти и, прищурившись, попытался разглядеть приближающуюся фигуру, направлявшуюся к пляжу, где кроме меня никого не было. Солнце светило мне в глаза, поэтому сначала я даже не разобрал, мужчина это или женщина. Но скоро я разглядел, кто это был. В груди что-то екнуло, потому что я никогда раньше не видел такого тела. Я сел, чтобы лучше видеть. Меня до дрожи переполняла благодарность за создание такого идеального существа. Так бывает, когда сталкиваешься с определенным видом совершенства. Сначала не понимаешь, как вообще возможно сотворить такую женщину. Потом, когда проникаешься сознанием, что это возможно, перестаешь понимать, как возможно, что не все женщины созданы такими. Зачем делать что-то по-другому? И женщинам, и мужчинам было бы намного проще, если бы все женщины были такими, как она.

Она спустилась по скале, встала в нескольких метрах от меня и через голову сняла короткое хлопковое платье. Совершенство подтвердилось. Я не решался шелохнуться. Не решался рискнуть нарушить колдовство момента. Я медленно повернул голову и увидел, что женщина полностью обнажена, но все равно движется по скале безмятежно-естественно. Сейчас редко можно увидеть такую естественность у женщин, потому что она основывается на безграничном безразличии к тому, как они выглядят в чужих глазах. Я снова посмотрел в сторону. Краем глаза я видел, как женщина закручивает длинные темно-рыжие волосы и закрепляет их снятой с запястья резинкой. Потом она закрыла глаза и вдохнула утренний бриз. Стоя совершенно неподвижно, скрестив руки на груди, женщина начала напевать мелодию, мелодию, которую я узнал и которая оказалась, как я быстро понял, итальянской колыбельной. Меня захлестнула мощная волна радости, когда я узнал песню. Ее пела мне в детстве моя няня, и с тех пор я ее не слышал. На меня с силой обрушилась целая гора воспоминаний. Детство, проведенное неподалеку от Триеста. Мои испано-итальянские корни, мягкий голос нашей няни. Я чуть не вскочил, чтобы закричать о своем духовном родстве с мелодией, которую напевала женщина, объявив тем самым, что и между мною и ею существует духовное родство. Но это, конечно, было бы безумием, уж это-то я понимал уже тогда. Я сидел на скале с бешено колотящимся в груди сердцем. Колыбельная закончилась, стихла на губах незнакомки, которая теперь, кажется, прислушивалась к дуновениям ветерка и плеску воды о камни. Потом она сделала несколько шагов в сторону мостка и нырнула в темную воду. Сильное тело ударилось о черную поверхность, и над ним сомкнулась белая пена. Я встал. Несколько секунд вода была абсолютно неподвижной. Потом женщина вынырнула вдалеке от берега, вспенив воду и громко дыша. Она поплыла дальше, рассекая морскую гладь руками и ногами, и мне казалось, что до меня доносится ее смех. Я снова сел, попытался проглотить ликование, которое раскаленным шаром подкатило у меня к горлу. Женщина поплыла в сторону пляжа. Она миновала мостик и направилась прямо к скалам, на которых расположился я. В нескольких метрах от берега она опустила ноги на дно и встала в воде.

Когда я в начале своего рассказа написал, что у каждого из нас в жизни есть центральные элементы, вокруг которых вращается наше существование, мгновения, которые отбрасывают тень на совершенно другие мгновения, я имел в виду именно такого рода мгновения. Тяжелое, сильное тело, поднимающееся из воды. Белая кожа, веснушки, которыми усыпано лицо, плечи и руки, вода, стекающая по спине, волосы, спадающие на плечи, как черные водоросли. Во мне все замерло, окончательно и бесповоротно. Это, подумал я, та точка, в которую выливается вся тоска. Все усилия, все слова и все намерения. Эта мысль вызывала у меня что-то вроде эйфории, как будто моя кровеносная система распахнулась, артерии расширились, и хлынувший в тело кислород пробудил во мне после долгого удушья каждую пору. Я смотрел в лицо этой женщины, но она шла, опустив глаза, так что я не мог их видеть. Она взяла с камня полотенце и начала вытираться. Расстояние между нами снова было едва ли больше метра. Ее манера игнорировать меня и одновременно демонстрировать саму себя целиком и полностью казалась мне невероятно привлекательной. Я подумал, что понял ее. Она бросала вызов и поощряла. Другими словами, она точно была сложной, и она бросала вызов и поощряла. Другими словами, она наверняка была сложной и мило провоцирующей. Иррациональной. В повседневной жизни это может оказаться недостатком, но такая женщина, по крайней мере, не станет относиться к сексуальному акту как к трактату о равенстве. «Ох уж все эти годы, проведенные на севере!» – подумал я. Пора обратно в Италию.

Женщина наклонилась, чтобы поднять с камней платье. Я смотрел в другую сторону, потому что градус интимности ситуации дошел до прямо-таки шокирующего даже для такого основательно закаленного мужчины, как я. Женщина легко скользнула в платье и провела пальцами по волосам. Потом она взяла полотенце и пошла обратно по тропинке. Я смотрел на морскую гладь. Ждал момента, когда будет прилично обернуться и посмотреть вслед незнакомке. Но проходя прямо у меня за головой, она вдруг остановилась. Я задержал дыхание. Она оставалась на месте. Я повернул голову и посмотрел на нее. Только тогда я впервые увидел ее глаза. По блестящему неподвижному взгляду я понял, что эта женщина – слепая. Меня охватил стыд такой силы, как будто меня огрели дубиной. Почему я ничего не сказал, когда она спускалась к воде? Что-нибудь в духе «какой прекрасный день» или «вода сегодня теплая»? Женщина все еще стояла неподвижно, и по ее по-детски смущенному выражению лица я понимал, что она только что обнаружила, что она здесь не одна. Ее смущение, если только это возможно, было еще более соблазнительным, чем то, что я истолковал как ее дерзость. Но даже теперь я не мог встать и заговорить с ней. Я сидел с пылающим лицом, и секунды казались минутами. Наконец она снова пошла по тропе, медленно и неуверенно. Я видел, как она поднимается на горку и скрывается в сосновом лесу.

Я закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Я видел себя, сидящего на скале, и женщину, исчезающую у меня за спиной. Я видел остров, лес, окружающую их черную воду. Я слышал свое дыхание и море, которое двигалось в том же ритме, как какая-то наблюдающая за всем вечность. Я вспомнил строку из «Так говорил Заратустра», что-то в духе «Я – Заратустра, безбожник: я варю каждый случай в моем котле»[5]. Я поднялся и пошел следом за слепой. Дорожка вилась между сосен, сначала по еще прохладным камням, потом по мягкой земле, усыпанной длинными иголками, которые пружинили под ногами, как мягкий влажный ковер. Тропинка сужалась и, чем выше я поднимался, тем сильнее она петляла, но слепая шла по торчащим из земли корням и камням проворно и уверенно. Через сто метров тропинка прервалась, уткнувшись в аккуратно постриженный газон. Посреди него стоял небольшой белый дом, типичный для этого острова и не особо отличающийся от нашего, только поменьше. Из трубы шел дым, деревянные ставни были полуприкрыты. Слепая проворно и уверенно прошла по газону, а сам я остановился на опушке леса. Я оглядел участок. Пустота и тишина. Слепая поднялась на веранду, открыла дверь и вошла в дом. Одно из окон было приоткрыто, и я прислушивался, не крикнет ли она «эй!» или что-то еще, что можно крикнуть своей второй половине, когда приходишь домой. Но до меня не донеслось ни звука. В доме по-прежнему было тихо и неподвижно. «Может, у нее нет мужа?» – пронеслось у меня в голове. Может, она одна? И если она одна и кроме того поет итальянскую колыбельную, возможно, она тоже тоскует по родной душе, по любовнику, такому же полиглоту, как она сама? Я усмехнулся. «E buffo che il cuore non si fermi mai», – подумал я. Да, занятно, что сердце никогда не останавливается, que el corazón no se para nunca. Что ж. В конце концов оно останавливается, но человек этого не замечает.

Я начал подкрадываться к дому. Меня одолевало любопытство, и я, пригнувшись, перебежками пересек газон. И вот я уже оказался около веранды. Там стояла маленькая берестяная корзинка с синими пятнами на дне. Еще там оказалась пара резиновых сапог с высоким узким голенищем, и на стене на крючке висела вешалка с желтым дождевиком. Мысль о том, что слепая собирала чернику в желтом дождевике, наполнила меня нежностью. Я представил себе ее среди черничника, решительно и вместе с тем неуверенно перебирающей пальцами в поисках ягод. Никаких следов мужчины на веранде я не обнаружил. Я устоял перед соблазном постучать. Не может все быть так просто: ты стучишь в дверь, и ее тебе открывает твой идеал. Уж это-то я понимал. С моря подул холодный ветер, и тут же несколько капель дождя с силой стукнули в окно дома. Через несколько секунд небеса разверзлись, и начался ливень. Дождь лил как из ведра, но у горизонта облака рассеивались. Грозное небо осветилось очень странным солнечным светом. Стена дождя, казалось, должна была пройти перед соснами, которые темной кулисой стояли перед морем. Все это в сочетании с яркими лучами, пробивающимися через просвет в облаках, вызывало у меня желание начать сочинять стихотворение о чем-то небывалом, но я сдержался. Я могу согласиться впасть в безумие, но не в патетику.

Я еще какое-то время простоял, защищенный от дождя крышей веранды. Потом дождь прекратился, так же неожиданно, как начался, и я спустился по лестнице и прокрался к окнам в короткой стене дома. У дальнего угла я обнаружил выступ, на который я мог взобраться. Что я и сделал, а потом заглянул в окно. Я не сразу разглядел очертания двух людей в комнате. Увидев их, я словно еще раз получил удар дубиной по голове. На полу на спине головой к окну лежал мужчина, а на нем сидела слепая. Капли дождя, все еще стекающие по оконному стеклу, рисовали голубоватые, подвижные узоры на их обнаженных телах. За ними в камине горел огонь. Блестящие глаза женщины были полуоткрыты и направлены прямо в окно, на меня. Я никогда не забуду этот взгляд и свет, который, казалось, струился из ее головы. Часть меня навсегда осталась в этом мгновении, как будто я застрял и не могу вырваться, не оставив там большой кусок собственной плоти. Мужчина – очень толстый – обхватил руками бедра женщины. Я вспомнил еще одну фразу Уэльбека, о том, что человек не может жить без прикосновений из-за своей голой, не защищенной волосами кожи. Мне кажется, дословно это звучит так: «Излишне нежная, без растительности, сухая кожа людей была очень чувствительна к отсутствию ласки». Да, подумал я. Именно так. Мне плохо от недостатка ласки. На самом деле, даже хуже того. Я не в состоянии жить без ласки. Я приставлю к голове пистолет и спущу курок, если не получу ее прямо сейчас. Я отпустил оконный скат и упал на землю. Лежа в мокрой траве, я чувствовал, что кто-то украдкой смеется надо мной. Судьба. Судьба стоит в кулисах и ухмыляется, врезав своей железной рукой человеку в мягкий живот. Она смеется над тоской, над безволосой кожей, над мечтой о теплых руках. Я поднялся на ноги и побежал по газону. В висках стучала кровь, и я не мог отделаться от ощущения сильной, безрассудной злобы в груди. Злобы не из-за того, что рядом с женщиной оказался мужчина и она явно достаточно счастлива с ним, чтобы заниматься сексом, а из-за того, что мое собственное ничтожество предстало в таком ярком свете. Я видел руки, копающиеся в грядках. Бежевые папки, безрадостные глаза. Серое небо и одежду, свободно сидящую на увядающем теле. Мне нужно все забыть. Скалы, тело, веранду и корзинку из-под черники. Некоторым удается решить уравнение, у некоторых ответ сходится. Другим приходится довольствоваться задворками.

От возмущения я перепутал направление и побежал не назад по той же тропе, по которой пришел, а в сторону дороги, ведущей к главному входу в дом. Я остановился и осмотрелся вокруг. Вот дом, а за домом море. Его гладкая поверхность мягко поблескивала, как будто его ничто, кроме легкой ряби, никогда не тревожило. Таинственный белый пар поднимался над газоном перед домом. Неподалеку от меня на небольшом парковочном месте стояла красная «тойота». От парковки я по узкой проселочной дороге дошел до главного шоссе острова. Там, где они пересекались, я увидел почтовый ящик. Подойдя к нему, я, как и следовало ожидать, увидел на крышке маленькую табличку.

Калисто и Милдред Рондас.

Культурная журналистика и паранормальные феномены

Я сразу же узнал имя «Калисто». Я был уверен, что столкнулся с ним не впервые и, поскольку была упомянута «культурная журналистика», понял, что он из тех людей, кого я должен был бы знать. А женщину, значит, зовут Милдред Рондас, и она работает с «паранормальными феноменами». Я рассмеялся. Паранормальные феномены. Я подумал, что надо будет позвонить коллеге-писателю, когда вернусь домой. Он еще и мой давний друг, так что я предвкушал, как мы вместе посмеемся над этой историей, ведь если и есть нечто, во что мы не верим и никогда не верили, и даже презираем, то это паранормальные феномены и люди, которые в них верят. Пафосные чудаки, которые никогда не слышали о Дарвине. Ну да, ну да, подумал я. Если заполучить рядом с собой такое тело, как у Милдред Рондас, то можно выдержать любой мозг. Остров есть остров, и если ты его нашел, то нечего потом жаловаться, что трава слишком низкая, земля каменистая или вода неглубокая. Если ты нашел остров, ты его король, поэтому надо заткнуться и молчать. Меня вдруг охватило спокойствие, я вернулся через газон к тропинке и направился к нашему дому.

Когда я пришел домой, моя жена все еще спала в своей комнате. Я тихо прошел к себе, чтобы ее не разбудить, переоделся в сухую одежду и позвонил из своего кабинета коллеге, чтобы разузнать, кто такой Калисто Рондас.

– А, Калисто Рондас, – сказал мой друг. – Ты его разве не знаешь? Он написал целый трактат о твоей серии романов 90-х годов.

– Должно быть, невыносимое чтиво.

– Не такое невыносимое, как та серия романов.

Я понимал, что здесь мне положено посмеяться, но я не смеюсь, когда шутят над моими книгами. Не потому что у меня нет чувства юмора. Я прекрасно понимаю юмор, но только когда он смешной. А книга, она как ребенок для того, кто ее создал. Предполагается ли, что мать будет смеяться над своим ребенком? Дразнить его за то, что он оказался калекой, что одна нога у него длиннее другой или что волосы у него на голове растут в разные стороны. Кто-то думает, что она станет хлопать в ладоши, если его травят в школе? Нет. Точно так же не стоит ожидать, что хоть один писатель проявит уважение к кому-то, кто зарубил его детище.

Но бог с ним. В тот момент речь шла не о моей серии романов.

– Ты что-то знаешь о его жене? – спросил я, пытаясь придать голосу безразличие.

– А, его жена. Ты имеешь в виду красавицу Милдред?

– Именно.

– Она слепая.

– Да.

– Она работает с паранормальными феноменами, как я слышал. По мне так это интересно.

– Ты шутишь? – рассмеялся я.

– Ничуть. Медиумы очень интересны.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно.

– Тогда объясни мне, чем именно занимается медиум, – недоверчиво сказал я.

– Медиум производит нумерологический анализ дат твоей жизни, составляет для тебя гороскоп и раскладывает карты. Обычно можно еще задать один-два вопроса о чем-то, что для тебя особенно важно, например о ком-то по ту сторону.

Я не мог понять, откуда у него такие познания. Неужели это обычное дело – разбираться в таких вещах? Нумерология и даты жизни? Звучит ново и безумно. Я попытался заставить своего друга признаться, что он меня разыгрывает, но он упорно настаивал на своем. Когда мы, наконец, положили трубки, я в изнеможении рухнул на кровать в полнейшей растерянности. Потом я уснул и проспал почти до самого вечера глубоким сном без сновидений.

Прошло три дня, и я решил постучаться в дверь Милдред и Калисто Рондасов. Три дня любопытства, мук и колебаний, три дня, когда сомнения и жажда вникнуть в ситуацию терзали меня, как телесная и душевная чесотка. После разговора с коллегой я задавался вопросом, не может ли быть так, что я что-то упустил. Может, я всю свою жизнь рефлекторно держался в стороне от чего-то? Это из-за моего детства, думал я. Мне со всех сторон навязывали рациональность, неудивительно, что ничего другого я не в состоянии заметить. «Представь, что с тобой случится чудо, а ты его не заметишь, потому что не веришь», – говорится в одном фильме. Впрочем, чудеса стояли не на первом месте. Речь шла о чем-то совершенно другом. Речь шла обо мне и Милдред Рондас.

Я стоял перед дверью, на том же месте, где стоял за несколько дней до этого, и рядом со мной на веранде стояли сапоги и маленькая корзинка из-под черники. Я поднял руку и несколько раз решительно стукнул в дверь. Вокруг было тихо, только ветер шелестел ветвями сосен. Дверь распахнулась, резко и решительно, как будто человек все время стоял рядом с ней. Я оказался лицом к лицу с той самой слепой женщиной.

– Здравствуйте. Меня зовут Макс Ламас, я живу на другой стороне острова.

Слепая кивнула мне в ответ.

– Это вы сидели внизу на пляже, – сказала она.

– Да, – подтвердил я, радуясь, что она не видит, как я покраснел. – Это я там сидел. Но откуда вы это знаете, вы ведь…

Фраза повисла в воздухе.

– Слепая? Откуда я это знаю, ведь я слепая?

– Да, именно. Откуда вы это знаете, если вы слепая.

– Есть много способов видеть. Хотите войти?

Она рукой пригласила меня внутрь, и я шагнул в прихожую. В доме было очень чисто прибрано. Окно в сад было открыто, и камин молча щерил пасть, в которой сейчас не горел огонь.

– Полагаю, вы пришли для консультации?

– Да, я слышал о вас от коллеги.

Слепая снисходительно улыбнулась, как улыбаются некоторые женщины, понимая, что мужчина придумывает повод, чтобы с ними сблизиться.

– Это стоит семьсот крон.

– У меня есть с собой наличные.

Она указала мне на стол в глубине гостиной. Стены были задрапированы яркими, пестрыми тканями, а за стулом, на который села медиум, стояла длинная полка с книгами. Я всегда считал, что о человеке можно составить представление по его книгам, и мне стало интересно, ее это книги или ее мужа.

– Мои, – ответила она. – Мой муж, который разбирается в литературе, считает, что мое собрание ужасно.

Я увидел, что книги нобелевских лауреатов стоят бок о бок с детективами и любовными романами в мягкой обложке. Кроме того, там были книги о психологии, астрологии, астрономии и буддизме. В голове у меня роилась тысяча вопросов. Когда она их читала? Когда она потеряла зрение? Что она думает о разных писателях? Как она читает теперь? Водит кончиками пальцев по страницам? Читает ли она в темной комнате? Меня всегда завораживала мысль, что слепые могут читать в темноте. Но выражение лица Милдред совсем не располагало к расспросам, поэтому я предпочел смолчать. Я тихо сидел и смотрел на нее, а она сидела напротив с сосредоточенным видом. Так прошло несколько минут. Наконец я посмотрел на часы и понял, что мы сидим молча почти семь минут. Я кашлянул и спросил, все ли в порядке. Милдред подняла голову:

– Вы пришли сюда, чтобы что-то узнать о духовном мире. Но вы можете оставить себе ваши деньги, потому что я вообще ничего не вижу.

– Как вы можете видеть? – неуверенно спросил я.

– В том, что вас окружает. В поле. Оно пустое. Как будто оно ждет чего-то, и в это время ничего не может произойти.

– Как затишье перед бурей? – уточнил я.

– Или как пляж перед цунами.

– Простите?

– Когда вода покидает пляж и остается голый песок. До того, как нахлынет огромная волна.

Я попытался истолковать выражение ее лица и решил, что она выглядит ровно так, как должна в моем представлении выглядеть гадалка, которая вытащила из колоды карту, предвещающую смерть.

– Я все-таки ничего не понял.

– Это может зависеть от многих вещей, – пояснила Милдред. – Обычно что-нибудь видишь. Всегда. Какую-нибудь картину. Но я вижу только большое облако, вроде пепла или дыма. Внутри этого облака наверняка скрыто множество вещей, событий, которые случатся. Но, к сожалению, я не могу их разглядеть.

Я глубоко вздохнул и подумал, что совершенно неважно, видит она что-то или нет, потому что я все равно в это не верю. Я пришел в их дом только для того, чтобы увидеть ее, а не для гадания. Конечно, досадно, что у нее не получилось что-либо разглядеть, но это не играло никакой роли. Так я сказал себе. А ее я со смешком, прозвучавшим как-то металлически, спросил:

– Вы полагаете, я… умру?

– Умрете? Нет. Это что-то другое, произойдет нечто, из-за чего вы изменитесь. И вы что-то напишете, но я не вижу, что именно.

Я подумал: может быть, со мной произойдешь ты, Милдред Рондас. Может быть, со мной произойдешь ты, и благодаря тебе я снова начну писать.

– Мой муж – критик.

– О, – сказал я.

В открытое окно подул прохладный ветерок.

– Когда он вернется домой?

– Он сейчас спит там, наверху.

Я посмотрел на потолок.

– Я тоже пишу, – сказал я.

– Да. О сексе, не так ли?

– Нет. Я пишу не о сексе. Я пишу о любви.

– Так говорят все мужчины. Но на самом деле они пишут только о мужчинах. О мужчинах и сексе.

Я рассмеялся. Я понимал, о чем говорит Милдред. Вот и оно. Лживое представление злобного мужчины о мире.

– Проблема в том, – сказал я, – что, если мужчина пишет о чем-то кроме мужчин, то это политика. Я бы с огромным удовольствием писал о чем-то другом. Я бы с огромным удовольствием писал о женщинах, гомосексуалах, карликах или инвалидах. Или о делопроизводителях, темнокожих, коммунистах или фашистах. Я бы охотно писал обо всех этих группах, если бы я таким образом принес какую-то пользу. Проблема в том, что, если ты хочешь рассказать историю, то есть только одна незапятнанная позиция – белого гетеросексуального мужчины. Это единственная бумага, на которой, так сказать, не пропечатано никакого фонового рисунка.

Я чуть не добавил, что, пиши я о ком-то вроде самой Милдред, это тоже было бы политикой. Но по ее выражению лица я понял, что утомил ее своими речами, и потому смолчал. Цель моего визита заключалась не в том, чтобы продемонстрировать свою правоту.

– Но кто знает, – сказал я вместо этого. – Однажды я, возможно, решу написать так, словно не было никакого фона.

– Эту книгу я бы, наверное, купила.

Тогда я напишу ее, захотелось мне крикнуть. Если ты захочешь ее прочитать, я ее напишу! Но тут на верхнем этаже раздались шаги.

– Что ж, – сдержанно улыбнувшись, сказала Милдред. – Заходите как-нибудь снова.

Она встала и пошла к двери, а я скоро уже снова шел по газону, чтобы вернуться на свою тропинку.

Я продолжал приходить на скалы в следующие дни, но Милдред там не появлялась. Я предложил жене предпринять что-нибудь вместе, съездить на другой остров или позвать в гости друзей, но она ответила, что у нее масса дел в саду и уйма книг, так что она будет мне благодарна, если мы сможем просто-напросто «существовать параллельно». Тогда я решил на следующий день отправиться в город в одиночестве. Сначала я думал, что только прогуляюсь, посижу в кафе, а потом зайду в нашу квартиру посмотреть, не пришло ли каких-нибудь писем. Но вдруг я вспомнил про листок с номером секретарши. «А почему нет?» – подумал я. Тоска так сильна, что от жизни, что от острова, а способ развязать узел неважен. Она едва ли женщина моей мечты, но в отсутствие альтернатив… Назавтра я проснулся, принял душ и тщательно собрался. Надел белую льняную рубашку и темно-синие льняные брюки. Посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся отражению. Коротко стриженные волосы заметно подернуты сединой, но я не считал это недостатком. Я нанес несколько капель своего парфюма Van Gils. Чуть позже я сел на паром, сошел на Страндвеген и по улице Хамнгатан дошел до World Trade Center. Там время как будто остановилось. Те же растения, то же освещение. Те же эскалаторы, те же альфа-гуппи и тот же стеклянный потолок. Это место занимало теперь само собой разумеющееся положение в моей жизни, поскольку я – мысленно – находился в этом здании несколько раз в день, с тех пор как заходил сюда. Я поднялся по эскалатору. Проехал мимо растений с Канарских островов. Улыбнулся молодым женщинам. Мою улыбку, естественно, проигнорировали, но я все равно продолжал улыбаться.

Я прошел в приемную. Когда я зашел, за стойкой ресепшен никого не было. Растение находилось на своем месте и по-прежнему скрывало стену своими стеблями и листьями, но теперь все они приобрели коричневатый оттенок, как будто немного засохли. Я сел на диван и стал ждать, пока она придет. Через несколько минут мимо прошел толстяк и, увидев меня, остановился.

– Писатель! – закричал он, подходя ко мне. – Чем обязаны?

– Хотел перекинуться парой слов с вашей сотрудницей.

– Со старым китом?

– Вы называете ее старым китом?

– Да. Старый кит, который норовит выброситься на берег.

– И в чем выражается это намерение?

– Во всем.

Начальник выпрямился, так что живот выпятился над ремнем брюк.

– Чувствуешь то, что чувствуешь, – сказал он. – Тело не врет.

– Само по себе тело не врет, – ответил я. – Вероятно, потому, что у него нет головы, чтобы врать.

– Хотите, я угощу вас кофе?

Я просидел с ним в кафетерии, пока не заметил, как секретарша прошла мимо и направилась в приемную. После этого я посидел еще несколько минут, потом встал и попрощался с толстяком. Я подумал, что из вежливости следовало бы спросить, как обстоят дела с червем и психическим недугом, но решил, что с таким типом людей вежливость совершенно бессмысленна. Я взял свой пиджак, поблагодарил за кофе и ушел.

Секретарша стояла за стойкой ровно так же, как несколько недель назад. Одинокая, суровая и сильно накрашенная. За ее спиной неистово раскинуло свои бледные сильные листья растение в кадке. Когда я вошел, женщина читала журнал, лежащий перед ней на стойке.

– Добрый день, – поздоровался я.

Она подняла взгляд, и лицо ее расплылось в улыбке. Она явно меня помнила, и от этого у меня – весьма неожиданно – потеплело внутри. Секретарша подняла крышку стойки и протянула мне навстречу руки, как будто я был вернувшимся из долгого путешествия домой членом семьи.

– О, это вы, – сказала она. – Я так надеялась, что вы снова придете.

Я заключил ее в объятия и вдохнул ее аромат. Аромат был изысканный, напоминающий еловый лес – такой же здоровый и успокаивающий, но в глубине его также очень явно ощущались нотки уныния и, да, неудовлетворенности.

– Я так много думала о вас, – сказала она, уткнувшись мне в шею. – Я так вам тогда и говорила.

– Но вы все еще здесь.

– Да, – развела она руками. – Как видите, я еще не покончила с собой.

Мы оба рассмеялись, глухим смехом.

– Хотите кофе? – спросила женщина.

Я покачал головой.

– Я только что выпил кофе с вашим начальником.

– Вот как.

Она посмотрела на лежащий на стойке журнал и сказала:

– Посмотрите сюда. Я как раз читала репортаж об Италии. И думала о вас, правда. Вы ведь из тех краев, не так ли? Или из Испании?

– Мой отец испанец, – ответил я. – А мать итальянка. Но я живу в Швеции с семилетнего возраста.

– Ну надо же!

Она повернула журнал, чтобы я мог увидеть, что в нем.

– Посмотрите сюда. Посмотрите на них. По-моему, они выглядят совершенно сказочно.

Я взглянул на страницу, которую она мне показывала и, да, картинка была действительно очаровательной. Пожилая женщина сидит в кресле рококо, рядом с ней стоит женщина, которой на вид, пожалуй, между сорока и пятьюдесятью, и еще одна, едва ли больше двадцати лет от роду.

– Интересно, где мужчина, – пробормотал я.

– Мужчина?

– Я имею в виду, что где-то должен быть отец.

– Здесь о нем написано, – с воодушевлением ответила секретарша. – О маркизе, который был женат на самой старшей из этих женщин. Здесь рассказывается, как он пропал. Хотите послушать?

Не ожидая моего ответа, она прочла вслух:

– «Самой странной семейной легендой, должно быть, можно считать рассказ о маркизе, который уехал в Халиско, чтобы выучить испанский, и не вернулся домой. Еще более странно, что маркиза Матильда Латини без обиняков говорит, что маркиз встретил там владелицу борделя, некую «донью Эладию», в которую влюбился и у которой остался навсегда. А три женщины остались жить в палаццо Латини, окруженные слугами».

Секретарша посмотрела на меня с широкой улыбкой.

– Как называется журнал? – спросил я. – Я бы охотно почитал что-то еще об этих женщинах.

– Я вам его дарю, – ответила женщина и придвинула ко мне журнал. – Я все равно его уже прочитала.

Она смотрела на меня, как будто ожидая, что я расскажу о цели визита. Я начал:

– Вы сказали, что хотите снова увидеться. В прошлый раз, когда я здесь был, вы сказали, что хотите, чтобы я сюда еще вернулся.

Она удивленно смотрела на меня, словно не понимая, о чем речь. Я сразу растерялся.

– Вы хотите… – заговорила женщина. – Или вы так поняли, что… Вы хотите, чтобы мы…?

Я молча смотрел на нее.

– Вы придете, когда я закончу работать? – спросила она. – И мы куда-нибудь пойдем?

– Я позабочусь о том, куда пойти, а вы спокойно работайте до конца дня.

– До семи часов, – уточнила она.

Я пошел в гостиницу прямо через дорогу и забронировал номер на ночь. В ожидании я сидел в холле на диване и смотрел на ходящих туда-сюда людей. Неподалеку сидел мужчина с блокнотом на коленях и что-то писал, озабоченно сведя брови. Из колонок доносилась передача, в которой обсуждали Джуну Барнс. Один из участников сказал: «Интересно, как выглядела Джуна Барнс, когда писала “Ночной лес”.» Я попытался представить себе это. Потом задался вопросом, как выглядел Мишель Уэльбек, когда писал «Возможность». Я вообразил простиравшуюся вокруг него пустоту, голый пейзаж вокруг его виллы у моря. Очень строгое лицо. Но что-то все-таки подсказывает мне, что, когда Мишель Уэльбек пишет, на губах у него время от времени появляется быстрая и наивная улыбка, освещающая его лицо. А если кто-нибудь заходит в комнату, он поднимает взгляд и немедленно суровеет до своего обычного мрачного состояния.

Я раскрыл журнал, подаренный мне секретаршей. Большую часть номера занимал репортаж о красивых строениях в Италии и о тех, кто в них живет. На одной из фотографий можно было полюбоваться палаццо Латини в Риме. Текст под фото гласил: «Клаудиа Латини Орси: “Безумие – моя единственная защита от окружающего мира”». Я представил себе, что женщина с фото сказала это, пожав плечами. Моя единственная защита от окружающего мира – это мое безумие. А какую защиту выстроили вы? Сам я не имел абсолютно никакой.

В семь часов я перешел через улицу к World Trade Center. Секретарша ждала снаружи у входа. Она была в приподнятом настроении, и от нее пахло алкоголем. Может быть, она оставила пустую приемную и зашла со своими коллегами в какой-нибудь бар в World Trade Center, они взяли по бокалу вина, и она поделилась с ними своими планами на вечер? Или у нее в сумочке была фляжка? Эта мысль так меня удручала, что я почувствовал беспокойство, смогу ли я вообще переспать с этой женщиной. Одинокая, думающая о самоубийстве женщина с фляжкой с выпивкой, полная надежд перед вечером с незнакомым мужчиной. Эта мысль сильно омрачала мне настроение.

В последовавшие за этим несколько часов я неоднократно спрашивал себя, не допустил ли я ошибку. Я не мог усмотреть ничего интересного в ситуации, в которой оказался. Нас с секретаршей ничто не объединяло, между нами не было ничего общего, что могло бы придать этому приключению смысл. Кроме забытого со школьных времен французского, она не знала ни одного из моих языков. Она ничего не читала, ничего не писала и не жила ни в одном интересном месте. Выпив несколько бокалов вина, она снова заговорила о самоубийстве. Когда я рассказал о своем прошлом, о своих одиннадцати языках и детстве и юности, проведенных в разных странах, эта женщина сказала, что всегда мечтала поехать в Прованс. Ничего более глубокого мы не добьемся, подумал я. Чем быстрее мы разденемся, тем лучше.

Мы поднялись в номер отеля, погасили свет и обнялись.

Наутро я проснулся от света, лившегося в окно. Я дал себе время пробудиться до конца, полежал еще немного и осознал, что рядом со мной дышит женщина. Я все вспомнил, и меня тут же переполнило отвращение к прошедшей ночи. Я соответствовал ожиданиям, но у секретарши изо рта пахло спиртным, а руки были холодными. Соитие было механическим и безжизненным, так делают, когда хотят отдать дань памяти чему-то совсем иному, или чтобы не потерять надежду, что нечто совершенно иное в принципе возможно. Невозможно узнать, что есть в человеке, прежде чем, так сказать, исследуешь его до глубины, и теперь я это сделал. Мною двигало любопытство по отношению к странным людям из World Trade Center, но теперь я понимал, что история с толстяком, секретаршей, стеклянным потолком и растениями с Канарских островов подошла к финалу, может быть запечатана и отправлена в прошлое. Я свободен. Так я думал, лежа и постепенно просыпаясь в душном гостиничном номере.

Сам того не ведая, я на самом деле находился в очень щекотливом положении. Все по-прежнему двигалось по определенному пути. Фундаментально ничего не изменилось. Ничто еще не перешло в новое качество, все оставалось нетронутым и могло сохраняться. Я сделал шаг вперед, но мог повернуться и сделать шаг назад. Никакие жесты или фразы еще не разрушили то, что предшествовало данному моменту. Возможности как бы накладывались друг на друга как им вздумается, обе еще существовали и обе находились в неприкосновенности, но скоро одна начнет расти за счет другой, ничем не сдерживаемая. Я мог покинуть комнату. Я все еще мог взять свои вещи и пойти к двери. Женщина не попыталась бы меня остановить. Я мог бы открыть дверь и, делая шаг наружу, мог бы обернуться и сказать: «Пока. Может быть, когда-нибудь еще увидимся».

Вместо этого я остался в постели. Я думал о том, чем займусь, когда вернусь на остров. Приму душ и прогуляюсь, смою с себя и выдохну эту ночь, почитаю что-нибудь и поговорю с женой о Ницше. Я думал обо всех женщинах, с которыми был близок за время брака, и что вместе с секретаршей их теперь насчитывается пятнадцать. Потом мне захотелось выпить кофе, и я почувствовал головную боль, которая начинается, если слишком долго лежишь в постели. Я встал, собрал бокалы, тарелки, поднял упавшую бутылку, немного вина из которой пролилось на ковер. Я отнес это все в холл, взял две чашки кофе и поднялся в номер. Когда я зашел в комнату, мне в нос ударил кислый запах вина, коврового покрытия и застоявшегося воздуха, который мы надышали. Я попытался открыть окно, но оно оказалось, как и во многих отелях, заблокировано, чтобы люди не вздумали покончить с собой именно здесь. Секретарша шевельнулась в постели.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе утро, – ответил я.

– Ты хорошо спал?

– Очень.

Я протянул ей кофе, и она молча его выпила. Я пытался не смотреть на нее. Все было совершенно иначе теперь, когда наступило утро. Ни один из нас не был таким же, как накануне вечером, особенно она.

– Я ни с кем не вела себя так, как с тобой сегодня ночью.

Она подняла на меня глаза, свет из окна бил ей прямо в лицо.

– Неужели? – сказал я.

Я понимал, что к ее словам надо отнестись как к комплименту. Она имела в виду, что я умею доставить удовольствие, а разве способность доставить удовольствие не является одной из самых прекрасных способностей, которыми может быть наделен человек? Да, это было и по-прежнему остается моим глубоким убеждением. Для мужчины и для человека способность доставить удовольствие – одно из лучших качеств, которым ты можешь обладать. Жизнь коротка, так что мгновения и то, какими насыщенными мы сумеем их сделать, значат очень много. И все же я отнюдь не чувствовал благодарности за то, что она сказала. Я чувствовал только принуждение ответить на комплимент комплиментом, и это разозлило меня и вызвало желание задеть эту женщину.

– Я правда так считаю, – сказала она, видя, что я не собираюсь отвечать. – Для меня это было чем-то большим, чем обычно.

– Вот как.

– А я? – спросила она.

Я сидел молча.

– А я? – повторила она.

– А ты, что ты?

– Где я среди звезд на твоем любовном небосводе?

«Из всех категорий омерзительных людей, – пронеслось у меня в голове, – совершенно косноязычные – худшая».

– Мне пора, – сказал я.

– Подожди, – она протянула мне руку. – Я должна знать. Я тоже в числе лучших среди тех, кто у тебя был?

Я медленно повернулся к ней. И неспешно, как будто оглашая приговор или опуская топор, произнес:

– В тебе есть нечто, чего я не выношу.

– Что?

Я почувствовал, что комнату заполняет ее страх. Он повис среди стен, как будто застрял там и не сдвинется, пока я не отвечу. Я позволил секундам течь. Женщина сидела на краю кровати и смотрела на меня с нескрываемым ужасом.

– Ты забываешь дышать, – сказал я.

– Что?

– Ты забываешь дышать. У тебя вид человека, который вот-вот упадет в обморок.

– Дышать? – переспросила она. – Ты злой. Ты как мой начальник. Все вы, мужчины, одинаковые.

Она наклонила голову и уставилась на ковер.

– Твой начальник – отвратительный тип и заслуживает смерти.

– Помоги мне убить его.

– Как я могу помочь тебе убить его. Я никогда никого не убивал. К тому же, можно сказать, что ты отчасти его и создала. Не будь уступчивых женщин вроде тебя, не было бы таких мужчин, как он.

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня. Потом она заморгала и снова уставилась в пол.

У меня было такое чувство, там и тогда, что мною овладела непреодолимая сила. За окном я видел крыши домов и небо. В небе летали птицы, и вдалеке шел на посадку самолет. Но вокруг нас было тихо. Я ясно видел, что происходит. Я держал все самоуважение женщины между большим и указательным пальцем. Все было в моей власти. Я мог проявить милосердие. А мог и уничтожить ее.

– Ты хочешь узнать? – спросил я.

– Узнать что?

– Что ты делаешь неправильно в постели.

– Да. И что же я делаю неправильно?

– Ты не отдаешься полностью.

– Я не отдаюсь полностью?

– Именно. Ты не отдаешься полностью.

– Ты хочешь сказать, что я… – начала она, блуждая взглядом вокруг.

Ее рука дернулась ко рту, и губы быстро сомкнулись вокруг кончика пальца. Может быть, этот рефлекс выработался у нее в детстве, когда она грызла ногти. Потом она, видимо, избавилась от этой привычки, потому что теперь ногти у нее были длинные и с безупречным маникюром. Я рассмеялся. В следующее мгновение я уже осознавал, как жестоко было с моей стороны сказать ей это. Но мне показалось, что слова мне неподвластны, как будто на самом деле я вообще не принимал участия в происходящем, как будто все эти слова произносились где-то в совершенно другом месте и совершенно другим человеком. Мне было безумно интересно фиксировать происходящее и следить за тем, как разворачиваются события. А происходило вот что: сидящая передо мной женщина проявила откровенную глупость, доверив незнакомому человеку власть точно определять, кем она является. Я подумал, и циничная улыбка, должно быть, расплылась у меня на лице, что некоторые люди, как бы они ни старались изменить себя и приобрести лоск, в конечном итоге всего лишь коровы. Я чуть было не расхохотался, громко и раскатисто, что обычно мне не свойственно, но сдержался и сохранил серьезность.

– Значит, ты считаешь, что я ни на что не гожусь в постели? – спросила женщина.

Казалось, ее горло сжалось, когда она это произносила, и последние слова прозвучали тихо-тихо, почти как шепот.

– Именно так, – кивнул я. – Именно это я и имел в виду. Ты ни на что не годишься. Ты слишком стара, слишком зажата и слишком скучна.

Вот оно, подумал я. Смертельный удар. Прошло несколько секунд. Потом женщина поднялась с постели и встала передо мной, на лице у нее было написано отчаяние. В льющемся из окна ярком свете ее тело вдруг предстало во всем его несовершенстве: потерявшая упругость, обвислая кожа, слишком худые бедра. Лицо выглядело совсем старым. Наверное, она увидела, что я вижу, заметила, что я замечаю, потому что ее взгляд снова уперся в пол.

Там я ее и оставил. Секретаршу из World Trade Center. Ее тело и ее душу. Ее лицо, ее волосы. Запах прокисшего алкоголя, который так и не выветрился из комнаты, и слова, которые я только что произнес. Мне казалось, что я забрал у человека всю его силу и вырос за счет нее. И хотя с тех пор прошло немало времени, это мгновение до сих пор стоит у меня перед глазами абсолютно отчетливо. Как будто напряженность того момента со временем не ослабла, а усилилась. Я могу, например, вспомнить окружавшие меня звуки, на которые я тогда не обратил внимания. И человека, прошедшего мимо меня по коридору. Машину, стартовавшую внизу на улице. Мерное жужжание вентилятора, фоновые шумы города. Часть меня словно по-прежнему находится в том гостиничном номере и никогда не выберется оттуда. Женщина стояла передо мной с опущенными глазами, не произнося ни звука, пока я собирал свои вещи. Потом она перевела взгляд на меня, на свою сумочку, снова на меня.

– Я не собираюсь тебе платить, если ты вдруг об этом думала, – сказал я.

Мне сложно писать эти строки, сложно откровенно описать то, что тогда произошло. Я ни о чем не думал. Был спокоен, собран и полон ожиданий, как исследователь, который пытается предугадать, что предпримет подопытное животное.

Что произошло после того, как я покинул комнату? Может быть, женщина села на край кровати и сделала глубокий вдох, чтобы прийти в себя? Или расплакалась? Эта женщина с постаревшей кожей сидела там в одиночестве на краешке постели и плакала? Или она пошла в туалет и неподвижно сидела там за запертой дверью на унитазе, пока лицо не покраснело и распухло? Мне никогда не приходило в голову, что я узнаю ответ. Сам я просто вышел. Несмотря на то, что стоял конец лета, я ощущал в воздухе весну. Весну, когда всё оживает после зимы, люди сидят в уличных кафе, прячась за темными очками от раннего весеннего солнца. Я думал, что, выйдя из отеля, я снова окунусь в жизнь. Продолжу шагать по жизни. По улицам и переулкам. В полной уверенности, что скоро в ней появятся новые женщины, новые любови, новые тела для удовлетворения моего тела.

Так что я снял с вешалки пиджак, спустился на лифте в холл. Расплатился за номер, ужин и вино. И вышел на улицу. Стоял прекрасный день, солнце светило, пахло северным морем и городом, этот запах можно почувствовать только в Стокгольме.

И вот, пройдя какое-то расстояние по улице, я вдруг что-то замечаю. Замедляю шаги и щурюсь на небо. Уголком глаза вижу, что что-то не так. Что-то совсем не так, что-то нарушает гармонию. Что-то должно быть где-нибудь в совершенно другом месте и выглядеть совершенно иначе. Однако уголком глаза я уже увидел ее. Женщина распахнула окно в номере отеля и высунулась наружу. Окно, подумал я. Разве оно не заколочено?

– Стой! – закричала она.

Ее крик звучит как приказ, а голос – это голос, который проиграл все битвы, но поднялся и знает, что ему будут подчиняться, потому что если человек проиграл все битвы и все равно поднялся, то это для того, чтобы ему подчинялись. Я резко останавливаюсь. Мне кажется, что окружающие меня люди тоже останавливаются, тоже оборачиваются и смотрят на окно и стоящую у окна женщину. Мне хочется крикнуть: «Оно заколочено!» Это не может происходить, потому что окно на самом деле заколочено! Здание превращается в существо с множеством глаз. Все окна пялятся на меня, но только один человек смотрит из одного окна.

– Вы имеете в виду меня? – с сомнением спрашиваю я и показываю рукой себе в грудь.

– Макс Ламас! – вопит женщина.

Все мое тело покрывается потом. Она стоит у окна в здании посреди Стокгольма и выкрикивает мое имя. Она там стоит. Я усмехаюсь, осматриваюсь. «Нет, – думаю я. – Нет». Вокруг меня образовался полукруг. Люди держатся от меня на расстоянии, как будто меня накрывает невидимый купол. И стоят там. И презрительно смотрят на меня.

– Но… – восклицаю я, глядя в окно, а потом обращаюсь к окружающим меня людям: – Я не знаю, кто это! Я с ней не знаком!

Но они мне не верят. Я вижу это, вижу презрение в их глазах. Презрение застыло во взглядах и не исчезает. Я моментально понимаю: эти люди, случайно оказавшиеся на этой улице, ненавидят меня. Они ничего обо мне не знают. Они никогда меня не встречали, они даже не знают, что произошло там, наверху, в гостиничном номере. Но они меня ненавидят. Они верят в злость орущей из окна женщины. Она еще ничего не сказала, и все же они целиком и полностью верят в то, что она скажет через несколько секунд.

– The mad woman in the attic… – начинаю я.

Но голос из окна прерывает меня:

– Я проклинаю тебя! Я проклинаю тебя, Макс Ламас!

Люди смотрят на меня, и даже машины вокруг словно замерли. Все стихло и остановилось, только в небе темнеет пятно, как будто дверь в неизвестность.

Я начинаю громко смеяться. Я смеюсь так громко, что и сам уже почти кричу. Потом я умолкаю. Оглядываюсь. Смотрю вверх. Женщина делает шаг назад и дергает окно, которое с грохотом захлопывается. Я так и стою посреди улицы. Спина у меня насквозь мокрая, и тонкая ткань рубашки прилипает к коже, когда морской ветерок прижимает ее к телу. Я поворачиваюсь и собираюсь уйти. Я чешу голову, иду, но меня не покидает чувство, что я никуда не приду. «Это действительно происходит? – думаю я. – То есть, это в самом деле происходит в реальности? Должно быть, это моя фантазия. Наверное, я переутомился». Но какая-то женщина плюет мне под ноги, когда я выхожу из полукруга, и большой трясущийся плевок приземляется всего в паре сантиметров от моего ботинка.

«Значит, это и впрямь происходит», – думаю я. Я ускоряю шаг. Иду быстрее и быстрее, но все равно идущие мне навстречу люди как будто останавливаются и смотрят на меня. Я почти перехожу на бег. Потом бегу. Наконец я врываюсь в метро в тот момент, когда поезд несется из тоннеля к перрону.